Содержание
«Военная Литература»
Проза войны

Глава девятая.

Червонные сабли

Эх, тачанка-ростовчанка,
Наша гордость и краса,
Конармейская тачанка,
Все четыре колеса!

1

Не думал Ленька, что смерть Феди Стародубцева отзовется в душе такой болью.

До каких пор буржуи будут терзать народ и проливать рабочую кровь! Кажется, уже сыт по горло Ленька горькими потерями. Сколько их было за короткую жизнь: отца и мать убили, комсомольцев на Маныче расстреливали, Васька погиб, комиссара Барабанова замучили. А теперь красный курсант Федя приняв смерть от белогвардейской раны. Доколе будут продолжаться расправы? Доколе будут враги топтать свободу?..

Среди бумаг Стародубцева, в кармане его гимнастерки, нашел Ленька зачитанный листок, изрядно потрепанный, но бережно сложенный в партийной книжечке Феди. «Памятка коммуниста» — так назывался листок. Их давали вместе с винтовкой тем, кто уходил на фронт.

Кажется, ничего особенного не было в этом листке — привычные строгие слова. Но они брали за сердце.

«При отправке на фронт коммунист обязан:

1. Всегда и всюду подавать пример стойкости и самоотверженности.

2. Быть последним на почетных местах и первым в опасных.

3. Помнить, что звание коммуниста налагает много обязанностей, но дает лишь одну привилегию — первым сражаться за революцию».

Эти слова трогали своей прямотой и суровостью — одна привилегия у коммуниста: первым идея в бой. Ленька был уверен, что в том и состоит счастье, чтобы первым идти в бой, и если принять смерть за народ — тоже первым!

Ленька не находил себе места от обиды и горечи. Ни о чем не хотелось думать, кроме одного — отплатить врагам за кремлевских курсантов.

У старшины Антоныча Ленька выпросил патронов для маузера. Охотничий патронташ приспособил — подпоясался им и набил патронами по два в гнездо. Добыл себе добрую шашку златоустовской стали. Клинок как пружина гибкий — в кольцо можно саблю согнуть. Наточил ее, как бритву, прыгнул в седло и помчался рубить лозу. До седьмого пота загнал себя и коня, но не нашел успокоения.

Тогда отправился к Городовикову.

— Товарищ командующий, отпустите в отряд Павло Байды.

— Случилось что, Алексей Егорович?

— Хочу на тачанку, как в Первой Копной...

Ока Иванович смотрел на бледные, сжатые губы мальчишки и чувствовал, какой нещадной мукой переполнено его сердце.

— Стародубцева жалко? — понимающе спросил командарм.

— Хочу к пулемету.

— А как мне без тебя? Штабу нужны связные, а у тебя Валетка резвый.

— Хочу воевать, отпустите...

В эту минуту явился в штаб Павло Байда.

— Что скажешь? — спросил его Городовиков.

— Пулеметчик мне нужен. Хлопцы добрую тачанку раздобыли.

Ока Иванович с усмешкой взглянул на Байду.

— Говори прямо: Устинова хочешь забрать.

Разведчик сказал откровенно:

— Хорошо бы, товарищ командарм. Устинов знает пулемет, а у меня первого номера нема.

— Где же ты тачанку добыл?

Байда подошел к окну, как бы приглашая командарма полюбоваться его трофеем. Городовиков увидел странный экипаж с фонарями. На облучке сидел Прошка и, натянув вожжи, сдерживал тройку лихих коней с длинными гривами. Сразу было заметно: позировал перед окнами штаба — пусть, мол, командарм посмотрит, какие у него чудо-кони!

— Ты смеяться надо мной вздумал? — спросил Ока Иванович строго. — Это фаэтон, а не тачанка. На свадьбу собрался?

Командир разведчиков был доволен произведенным впечатлением.

— Этот фаэтон бронированный, в нем губернатора возили. Так что не беспокойтесь: будут беляки тикать от нас.

— Беда с тобой, Павло: чего только не выдумаешь!

Павло изобразил на лице простодушно-детское выражение и сказал:

— Та хиба я выдумал его, этот экипаж? Бабка Христя подарила. Позвала в хату молоко пить и каже: «Сыночки, возьмите мою царскую карету и воюйте на здоровье». Мы спрашиваем: «Що за карета, бабуся?» — «Та ото ж паря чи губернатора в ней возили. А революционеры кинули бомбу. Так шо вы думаете? Коней вбило, от губернатора — мокрое место, а карета — хоть бы шо!»

От души смеялся Ока Иванович, а потом стал серьезным и сказал:

— Ну вот что, хлопцы. Вы хитрые, а я еще хитрей.

Городовиков приказал дежурному вызвать командира взвода Цымбаленко. Тот явился, как всегда быстрый, горячий, строго оглядел разведчиков, точно был недоволен, что они здесь, и только тогда козырнул командарму.

— Товарищ Цымбаленко, Военный Совет армии назначает вас командиром эскадрона Особого назначения, — Городовиков взглянул на разведчиков и дружеским тоном добавил: — Бери вот этих орлов, и даю тебе на формирование эскадрона двадцать четыре часа. Больше нет времени: в гости к врагу собираемся, в рейд пойдем по его тылам.

Цымбаленко вытянулся в струнку. Его лихо заломленная баранья папаха от тяжести свисала на затылок. В глазах сверкала ярость — такой уж он был комвзвода. Ничего для него не существовало на свете, кроме долга и дисциплины. Цымбаленко подошел к разведчикам. Байду он знал и прошел мимо. Ленька чем-то вызвал у него сомнение, и он сказал строго:

— Дай саблю.

Ленька вынул из ножен шашку и подал Цымбаленко. Тот осмотрел клинок, выдернул волос у себя на затылке и жалом сабли перерезал его.

— Молодец. Хорошо наточена сабля... Рейда — это тебе не по бульвару прогуляться туда-сюда и обратно. Пошли, хлопцы, создавать эскадрон.

2

Еще в июле, когда армия Городовикова шла на передовые позиции, броневой поезд «Юзовский рабочий» бился с врагами на другом участке. Он прикрывал подступы к железной дороге Волноваха — Александровск, защищая станции Пологи, Малую Токмачку, Орехов. Здесь железная дорога была одноколейная, изношенная. Местность на десятки верст открытая: куда ни погляди — степь, изрезанная балками.

На первых порах бронепоезд выполнял сторожевые задачи, издали осыпая вражескую конную разведку шрапнелью, бил прямой наводкой из полевых орудий, установленных на открытых площадках и на крыше одного из вагонов.

Позже Врангель подтянул из-под Севастополя несколько мощных сухопутных броненосцев. Это были грозные бронепоезда с орудиями береговой обороны. Когда стреляла такая дальнобойная пушка, земля гудела, из окон вылетали стекла.

А пока рабочий бронепоезд господствовал на своем участке фронта и не предвидел беды. Команда вела себя уверенно, никто не унывал, и часто теплыми летними вечерами открывались бронированные двери, чтобы проветрить накаленную духоту. На путях собирались бойцы, играла гармошка, Филипок развлекал команду, пел песни собственного сочинения. Он прижился на бронепоезде и, как ни хитрил командир, чтобы отправить его в Юзовку к родным. Филипок ускользал. Он нашел постоянный приют в будке машиниста и помогал Абдулке. Ребята крепко дружили, У Абдулки, кроме кочегарской лопаты, была винтовка. Время от времени он высовывал дуло в окошечко и стрелял в степь. Потом практиковался Филипок. Была у мальчишки уйма других забот: набивал патронами пулеметные ленты, чистил бойцам оружие, бегал в поселок за махоркой. Иногда кто-нибудь из команды подшучивал над его крестиком: «Смотри не потеряй, а то пуля ударит в то место, а крестика нема».

Филипок не сердился, сам смешил бойцов и если боялся кого, так это командира бронепоезда.

Но вот пришел час испытания для «Юзовского рабочего». Ему пришлось столкнуться с вражеским бронепоездом «Генерал Врангель».

Закованный до самых шпал в тяжелую броню, вооруженный мощными пушками, врангелевский бронепоезд, точно коршун, набросился на легкую добычу, прижал рабочий бронепоезд к станции и начал его расстреливать.

Земля стонала от взрывов, взлетали черные фонтаны земли, перемешанные с обломками шпал. Тяжелым снарядом повредило путь, и отступление красному бронепоезду было отрезано: позади зияла глубокая воронка, а в ней догорали шпалы и торчали стальные рельсы.

«Юзовский рабочий» отстреливался из последних сил. Уже был разбит паровоз, охвачена пламенем пулеметная площадка, разбросаны мешки с песком. Густой дым валил в небо, а в нем кружили огненной метелью искры.

Оставалось не больше десятка снарядов. Из четырех пушек действовала одна, но и ее снаряды, казалось, отскакивали от могучей брони «Генерала Врангеля».

— Мы погибнем, но и ты не уйдешь! — с яростью проговорил раненый Кучуков и послал взрывников отрезать путь вражескому бронепоезду.

Несколько отчаянных парней из команды рабочего бронепоезда со связками гранат и взрывчаткой кинулись с двух сторон в обход врагу.

Наблюдатели «Генерала Врангеля» заметили смельчаков, и свинцовый ливень прижал их к земле. Кучуков видел, как одного из бойцов сразила пуля. Другой продолжал ползти. Но слишком плотным был огонь, враги били из всех башенных пулеметов, и невозможно было приблизиться к полотну железной дороги.

Но уже заходила с другой стороны новая группа бойцов. Они отвлекали на себя внимание врагов. Безумно храброй была эта попытка атаки: что могли сделать люди с гранатами против тяжелого бронепоезда?

Филипок и Абдулка наблюдали за боем из заросшего бурьяном окопа. Вдруг Филипок выскочил из окопа и, пригнувшись, помчался к вражескому бронепоезду. Кучуков крикнул: «Назад!» — но Филипок не слышал в грохоте боя. Маленький, юркий, он, точно колобок, катился по земле, и свист пуль был ему нипочем.

Командир приказал Абдулке догнать и вернуть мальчишку. Тот схватил винтовку и побежал следом, но Филипок был уже далеко, и ничего не оставалось, как залечь и прикрывать друга огнем из винтовки.

Неожиданно со скрежетом открылась узкая бронированная дверь вражеского бронепоезда, и на полотно железной дороги стали выскакивать врангелевцы. Они решили захватить живыми красных бойцов, которые залегли там, где их застал огонь. Один Филипок продолжал перебежки. Вот он снял со спины убитого красноармейца взрывчатку и торопливо пополз к насыпи железной дороги.

3

Казалось, все уже погибли и врангелевцы захватят в плен оставшихся в живых бойцов. Но в это время далеко в степи появились красные кавалеристы — спешили на выручку «Юзовскому рабочему» разведчики Цымбаленко.

Впереди конной лавы летела невиданная тачанка, запряженная тройкой лихих лошадей. Ездовой пустил их во всю мочь, и кони храпели от стремительного бега.

На бронепоезде противника полковник с черными усиками долго смотрел в бинокль. Потом усмехнулся и, передавая бинокль офицеру в английской форме, сказал:

— Сколько воюем, не пойму этих красных. Сброд какой-то, а не солдаты, цыганский табор. Взгляните, господин капитан, какой-то экипаж с фонарями мчится на нас, точно на ярмарку едет... — Полковник скомандовал: — Первое башенное... Бризантным... Прицел 120... Трубка 48.. Огонь!

Далеко в степи лопнул снаряд. За ним второй, и загремели взрывы, засевая землю картечью. Всадники перелетали через головы коней.

— Вот так... Отлично, — приговаривал полковник, хотя видел, что «экипаж с фонарями» летит, точно его не берут ни снаряды, ни пули. Захлебывались от ярости врангелевские пулеметы, но огонь был неточным: страх забирался в душу врагов. А красные кавалеристы скакали, охватывая бронепоезд с двух сторон. Сверкали на солнце сабли, и перекатывалось «ура».

— Даешь черного барона!..

Вьюгой свистела картечь, а Прошкина тачанка мчалась во весь опор. Пулеметчиков кидало из стороны в сторону. Ленька кричал в неистовстве: «Давай, Прошка, гони!..»

Слева и справа от тачанки скакали кавалеристы.

— Ура! Кроши белую контру! Окружай бронепоезд!..

Развернулась Прошкина тачанка на виду у стальной крепости, и хлестнула бронебойная очередь по клепаным, с узкими смотровыми щелями стенам бронепоезда. Но враг все еще чувствовал себя хозяином положения. Вот поблизости от странной тачанки блеснуло пламя, и серая коренная упала, обрывая постромки и путаясь в них.

Пока ездовой Прошка освобождал из упряжи раненую лошадь, Ленька с помощником сняли пулемет, установили его на пригорке и, не теряя ни секунды, открыли огонь. Было видно, как врангелевские солдаты побежали назад и, тесня друг друга, лезли через узкую дверь в утробу бронепоезда. По вот дверь захлопнулась, и часть солдат осталась на путях. Они залегли на железнодорожной насыпи и стали вести беспорядочную пальбу.

Белогвардейцы, что заперлись в бронепоезде, весь огонь обрушили на одинокую пулеметную точку в степи, как будто в ней была вся опасность.

А пулемет, продолжал строчить. Это была Ленькина месть, его расплата с врагом. Подучайте, гады, за Федю, за Ваську...

По нему били с двух сторон. Пули белогвардейцев ударялись о броневой щиток и высекали искры. Одна из пуль впилась в кожух пулемета. Горячий пар ударил из пробоины, потекла закипевшая вода: Ленька хотел заткнуть дыру пучком травы, но ему обожгло руку. Нельзя было медлить, и он бил по смотровым щелям: надо было ослепить врангелевцев, не дать им вести прицельный огонь по красным кавалеристам. А те уже приближались к насыпи, охватывая бронепоезд с флангов.

Не умолкало ликующее «ура». «Генерал Врангель» дал задний ход. Неужели уйдет?

— Бросайте шпалы на путя! — кричал Цымбаленко своим конникам.

Но шпал нигде не было, а руками такую махину не остановить. И тогда неожиданно для всех взметнулся над насыпью черный столб земли вместе с рельсами и обломками шпал. Отступление врагу было отрезано.

Красные кавалеристы уже скакали по насыпи. Первым летел вдоль бронированных вагонов Цымбаленко. Он стучал эфесом шашки в стальные стены, кричал осипшим голосом:

— За железо сховались, белые крысы! Вылезайте!

Бойцы стреляли из наганов в смотровые отверстия, тыкали туда клинками. Двое прямо с коней прыгнули на скобы, по ним взобрались на крышу и побежали к паровозу, размахивая гранатами.

Вместе с кавалеристами Цымбаленко вражескую крепость окружили оставшиеся в живых бойцы Кучукова. Один из них метнул связку гранат под стальную дверь бронепоезда, и ее сорвало с петель.

Один за другим по железным ступеням выходили из бронепоезда врангелевцы.

— Кидай оружие! Руки в гору!

Разведчики Цымбаленко обыскивали офицеров, отводили их вправо, солдат — влево. Дядя Миша Кучуков следил за порядком разоружения. Цымбаленко вытряхивал из вагонов тех, кто замешкался, не желая выходить.

Среди пленных оказался офицер английской армии. Его обыскали особенно тщательно. Из накладных квадратных карманов зеленого френча бойцы извлекли пачку врангелевских синих пятисоток, перевязанных ниткой.

— За бумажки продался, буржуйская душа!

— Мало тебе своих английских рабочих угнетать, так ты к нам приехал?

Рассматривая врангелевские деньги, почему-то напечатанные только с одной стороны — с другой бумага была чистая, — бойцы перебрасывались шутками.

— Опешил барон, не успел допечатать.

— Краски не хватило.

— А ну, шагай, Антанта... Против рабочих воюешь, наемник?

— Петро, давай зарядим этим заграничным буржуем нашу трехдюймовку и выстрелим в сторону Англии. Нехай летит к своим...

— Еще порох на него тратить...

Не сразу узнали бойцы, кому были они обязаны победой над вражеским бронепоездом. Не сразу дознались, что успех этой безумно смелой атаки решил мальчишка. Один Абдулка видел, как Филипок подполз со взрывчаткой к железнодорожным путям...

Ленька рад был встрече с земляками. Все знакомые, будто родные, и только Абдулки нигде не было. Хлопцы нашли его не скоро. Абдулка сидел на рельсах и кусал губы, чтобы не разреветься.

— Что случилось? — спросил Ленька, предчувствуя беду.

Абдулка молча показал крестик на ладони.

Ленька даже пошатнулся, поняв, что случилась беда, А когда узнал про все, то, может, это и странно, но не жалость ощутил к погибшему Филипку, а чувство гордости за него. Не сплоховал мальчишка. Шахтерский характер сказался! И вспомнилась некстати шутливая поговорка Филипка: «Жизнь — копейка, голова — наживное дело».

Теперь еще один памятник прибавится на донецкой земле...

Прошкин бронированный фаэтон сильно пострадал в бою: вдребезги разлетелись фонари, взрывом повреждены были колеса, и пришлось фаэтон бросить в степи. Из трех лошадей осталась одна, и та прихрамывала — ее повели под уздцы.

С ближайшей станции вызвали паровоз. Он прицепил «Генерала Врангеля» и потащил в сторону Волновахи.

— Как быка на веревке повели, — смеялись бойцы.

Цымбаленко и Кучуков, прощаясь, крепко обнялись. Разведчиков ожидали новые бои.

4

Скоро командир рабочего бронепоезда дядя Миша Кучуков встретился с Окой Ивановичем.

— Горюешь? — спросил Городовиков с сочувствием, — Ничего, пословица говорит: «Хороший конь узнается в беге, а железо — в ковке». Вот и тебя, кузнеца, хорошенько помолотили. Теперь злей будешь.

— Людей жалко...

— Об этом и не говори, дядя Миша. Другой раз думаешь: лучше бы тебя самого убили... С мальчишкой-то как беда стряслась?

— С Филипком? — Кучуков с трудом подавил в себе боль. — До сих пор не могу опомниться. И мальчонка-то от горшка два вершка, а если бы не он, не взять нам «Генерала Врангеля».

— Вот видишь, и дети бойцами становятся, — сказал Городовиков. — А мы вчера похоронили Цымбаленко. Лихой был командир... Выходит, дядя Миша, быть тебе опять казаком. У твоего бронепоезда сколько было «лошадиных сил»?

— Тысяча, — не то в шутку, не то всерьез сказал Кучуков.

— Ну, тысячу не обещаю, а четыреста настоящих лошадиных сил да еще четыреста отчаянных голов получишь. А если поднатужимся и добудем тебе штук пять тачанок с пулеметами, то никакой бронепоезд не сравнится с этой грозной силой. Прошу тебя, дядя Миша, возьми под свое командование разведчиков Цымбаленко.

— Не знаю, Ока Ивановича... Жалко оставлять своих хлопцев.

— А ты бери их с собой.

Точно боясь, что казак раздумает, Городовиков послал ординарца за военкомом.

— Константин Алексеевич, — обратился он к Макошину, когда тот вошел в штаб. — Нашелся хозяин кутеповской сабли, помнишь, захватили в трофейной машине? Прикажи принести ее сюда.

У Кучукова засверкали глаза от восхищения при виде серебряной сабли тонкой чеканки. Городовиков поднес ее боевому другу, как хлеб-соль.

— Принимай, казак.

Кучуков был смущен и обрадован подарком, взял саблю неуверенной рукой, вынул из ножен и поразился изяществу и легкости клинка.

— Я уже позабыл, наверно, как ею действовать, — сказал он.

— Сейчас проверим, — усмехнулся Городовиков. — А ну, Макошин, дай-ка мне вон то яблоко.

Он взял из рук комиссара крупное, спелое яблоко и высоко подбросил кверху. Кучуков отступил на шаг, размахнулся в со свистом рассек яблоко в воздухе. Ока Иванович поднял половинки и показал Макошиву:

— Гляди, комиссар. Вот это работа: не отличишь одну от другой. Ровненькие. А ты говоришь, забыл...

5

С назначением Кучукова комсомольский эскадрон как бы родился заново. Теперь он был сформирован по штатам отдельного дивизиона, имел на сто сабель больше, а кроме того, свою команду связи, пять боевых тачанок и даже знамя. Это было знамя юзовских комсомольцев с призывными словами: «Уничтожь Врангеля!» Знаменщиком назначили Махметку. Он как влитой сидел на своем Шайтане и приноравливался держать в одной руке поводья и древко знамени, чтобы другая была свободной рубать врагов.

Новый командир эскадрона, за которым с первых же минут закрепилось добродушное, полное уважения прозвище Папаша, сам заметно переменился, точно и в самом деле проснулся в нем кипучий и напористый характер казака-кавалериста. Он приобрел себе синюю венгерку, отороченную серым каракулем, малиновые галифе и новенькие ремни крест-накрест. Дорогая «кутеповская» сабля в серебряных ножнах и и красивая пышная чудо-борода до пояса придавали ему бравый вид.

Выстроился эскадрон на околице села. И было что-то значительное и трогательное в том, что четыреста лихих конников, где самому старшему едва стукнуло девятнадцать, сидели на конях перед командиром-бородачом. А он возвышался перед строем на вороном жеребце, как будто и впрямь выводил на бой своих сыновей.

Эскадрону было присвоено название: «Имени КИМ». Придумал и предложил это Сергей Калуга. И хотя ни сам он, ни разведчики не упоминали при этом имени Феди Стародубцева, все знали, что название эскадрона было связано с ним. Но не только память о кремлевском курсанте подсказала это название: в эскадроне почти все были комсомольцами.

Главное же состояло в том, что в состав эскадрона влился интернациональный отряд из венгров, поляков, болгар, сербов и немцев. У всех мундиры и язык были разными, а цель одна — борьба за победу пролетарской революции. Когда отряд прибыл во Вторую Конную, его бойцы сняли императорские и кайзеровские значки и прикрепили на шапки пятиконечные красные звезды, а у кого не было — алую ленточку. Прибывших окружили вниманием и окрестили по-своему: Янош стал Яшей, Петко — Петром, Ганс — Ваней.

На митинге бывший польский солдат Янко Домбровский, сын шахтера Зеленогурского воеводства, сказал перед строем:

— Буржуи везде одинаковые: русские, украинские и польские. Сегодня мы помогаем братьям в России, а завтра они нам помогут. Даем клятву не опускать оружия до тех пор, пока не зазвучат, победные звуки «Интернационала» во всем мире!

Папаша был доволен. Его черная кубанка, надетая набекрень, придавала ему лихой вид.

Комиссар эскадрона Павло Байда громко читал перед строем написанные им и Ленькой «Заповеди юного коммуниста».

«Я, боец эскадрона имени КИМ, обязуюсь быть стойким защитником мировой революции, выступать с оружием в руках и бороться до последней капли крови...»

В синем небе плыли облака. Бойцы сурово повторяли слова клятвы:

— «Быть последним на почетных местах и первым в опасных. Никогда не забывать, что звание комсомольца налагает много обязанностей, но дает лишь одну привилегию — первым сражаться за революцию!»

В знак верности клятве кимовцы выхватили стальные сабли. В лучах солнца они горели огнем и казались червонными.

Леньку охватило пьянящее чувство братства. Это было удивительно и радостно — незнакомые люди из разных стран стали родными, точно он всю жизнь знал кучерявого паренька из Словакии Антона Черного, который в шутку говорил о себе, что он только по форме черный, а по содержанию красный. Как будто давно дружил Ленька с болгарином Петко Русовым или Гансом Мюллером — спартаковцем, оставшимся в России еще с восемнадцатого года. Кто знает, может быть, этот Ганс был другом того немца-германца из Ленькиного детства, что подарил ему перочинный ножик. Радовался Ленька новым друзьям. И что казалось совсем невероятным — понимал разноязыкий говор. С румыном Шандором Няколаеску, рабочим из Бухареста, Ленька сразу же поменялся шапками.

— А как по-румынски борьба? — спросил Ленька.

— Лупта.

— Точно! Лупить надо белых.

Ленька и Шандор, похлопывая друг друга по плечам, обнялись. Гансу Мюллеру Ленька подарил самодельную пряжку для ремня, которую сам вырезал из старого котелка в форме пятиконечной звезды.

Все интернационалисты пожелали вступить в комсомол, и Ленька записал их фамилии в свою тетрадку.

6

Вместо «царского фаэтона» бабки Христи, по которому больше всех тужил Прошка, появилась настоящая боевая тачанка.

Это была таврическая тачанка, купленная у немца-колониста, дубовая, с крепким днищем, окованным железом. Ход — на мягких рессорах. По обе стороны — удобные ступеньки, если на одну наступить ногой, тачанка, пружиня, накренялась. Бег у тачанки был легкий, бесшумный — только спицы мелькали.

На заднем сиденье был привинчен пулемет. По бокам — два свободных места для пулеметчиков. На облучке тоже могли свободно поместиться двое. Рядом с ездовым сидел Ленька. Он был первым номером, но имел подмену, так как оставался еще «комиссаром по молодежи». Его тачанка была не просто боевой колесницей, но и походной культбазой, Под задним сиденьем вместе с пулеметными лентами находилась библиотека. Она помещаласть в ящике из-под гранат. Остальное «делопроизводство» вместилось в кожаном портмоне в кармане гимнастерки.

Подседланный Валетка был привязан к тачанке и бежал налегке. Если требовалось, Ленька вскакивал в седло и мчался по делам.

Тачанки разведчиков были четверочной упряжки. Четыре коня, как четыре орла, летели так, что ветер свистел в гривах. Ездовому на такой колеснице надо быть сильным и ловким. Прошка отвечал всем требованиям. Кони подчинялись ему и тоже выглядели богатырями.

Теперь Прошка и Ленька воевали на одной тачанке, и надо сказать, что Прошка первым сделал шаг к примирению. Он отвел Леньку в сторону и сказал:

— Слушай, будь человеком. Дай мне по морде.

— Чего еще выдумал? — удивился Ленька.

— Ну прошу, ударь хоть раз. Я самый последний гад и паразит, — объяснял Прошка. — Помнишь, придирался? А ты, оказывается, фартовый парень.

— Ладно... — смутился Ленька и вспомнил любимую поговорку отца: — «Перехвалишь — на один бок кривым стану».

Всем была хороша тачанка, и лишь одно смущало Леньку: на задней спинке были нарисованы гирлянды роз и два ангелочка с крыльями — точь-в-точь два розовых поросенка. Ленька подумал, что негоже комсомольской тачанке иметь буржуйские украшения, и замазал ангелят сажей. Вместо них белой краской написал полукругом: «Мир хижинам, война дворцам!» Внизу нарисовал две скрещенные сабли. Получились они кривыми, но Леньке нравились, они подчеркивали смысл броской надписи.

Бойцы, обступив «художника», посмеивались. Петро Хватаймуха даже пальцем потрогал и нечаянно размазал саблю. Пришлось Леньке заново потрудиться. Не беда! Зато будут видеть враги за версту, что за тачанка едет!

Красноармейцы из других дивизий с уважением поглядывали на разведчиков эскадрона имени КИМ. И не было отбоя от желающих записаться в Ленькину тетрадку. Он не успевал докладывать военкому о новых заявлениях.

Однажды привезли ему листок бумаги, залитый кровью, а на нем слова, которые не успел парнишка дописать: «...принять меня в комсомол...»

— Надо принять бойца, — сказал Ленька сурово. — Пусть знают белые врангелевцы, что не убит он, что нельзя убить комсомольца: кто воюет за народ — живет вечно!

7

В течение всего августа Врангель продолжал хозяйничать на просторах Северной Таврии. Но у крымского главковерхе появилось много тревог. Не удалось пробиться на Дон через степи Донбасса. Это казалось непостижимым: какие-то лапотники, вооруженные бог знает чем, отбивали все атаки его отборных полков. Не было возможности прорвать оборону. Большевики непрерывно подтягивали свежие батальоны, как будто они сваливались с веба или возникали из пепла, в который превращал Врангель все живое.

Надо было готовить десант из Керчи на Кубань. Белые генералы Фостиков и Крыжановский в тайных донесениях заверяли барона, что если будет подмога, то Кубань снова восстанет.

Были сведения, что Пилсудский скоро начнет контрнаступление под Варшавой, и если так, то надо быть готовыми нанести удар с юга, помочь полякам. Но по другим сведениям на Правобережье против Каховки красные накапливали силы. Как видно, они собирались переправиться через Днепр и ударить в тыл армиям Врангеля. Этого барон опасался больше всего. Он приказал генералу Слащеву зорко следить за действиями красных и ни в коем случае не допустить их переправы через Днепр.

В эти напряженные дни армия Городовикова собиралась в свой первый рейд по тылам врага. Задача была тем более трудная, что бойцы и кони без того были измотаны до предела. Всех мучила жажда. Войска шли в тучах пыли. Даже пулеметы заклинивало мелким песком. И негде было раздобыть глотка воды.

Ночью по тревоге запели трубы. Бойцы на ходу получали добавочные патроны и немного овса для лошадей. Ударила артиллерия, и конники развернулись в боевые порядки.

Удар был неожиданным для белогвардейцев, и они в панике побежали, бросая повозки и орудия. Вторая Конная прорвала фронт и, не задерживаясь, двинулась в тыл врага.

Славная кавдивизия имени Блинова с ходу заняла немецкую колонию Нижний Нассау. Не останавливаясь, эскадроны бросились на окопы неприятеля на линии Молочная — Гофенталь. В жарком бою противник был разбит. Блиновцы переправились через реку Молочная и оказались в глубоком тылу армии Врангеля.

Следом за блиновцами шли еще две кавалерийские дивизии — Шестнадцатая и Двадцать первая. Они расширяли прорыв и заняли колонии Розенталь и Вассерау.

Над прорвавшимися красными частями беспокойно кружили аэропланы врага. Врангелю донесли, что три дивизии армии Городовикова находятся у него в тылу. Черный барон вспомнил свою победу над корпусом Жлобы. Обстановка складывалась именно так, как тогда. Значит, можно окружить красных. Для начала Врангель решил расчленить Вторую Конную на две части, а потом разбить их по очереди. Сравнительно легко врангелевцы замкнули фланги вокруг трех дивизий, отделив их от другой группы красных — Двадцатой кавдивизии, которой и теперь командовал Жлоба, и Особого кавполка, подчиненного лично командарму. С этим полком находился сам Городовиков.

Врангель вожделенно потирал руки, ему казалось, что мышеловка захлопнулась. Он отдавал один приказ за другим, спешил подтянуть резервы, артиллерию и бронеавтомобили.

Но красные бойцы чувствовали себя уверенно. Не затем они пришли сюда, в глубокий тыл врага, чтобы теряться. И когда над конниками-блиновцами пролетел вражеский аэроплан и сбросил тучу листовок с приказом Врангеля сдаваться, один из бойцов, спокойно поднял листок и сказал вслед улетевшему белогвардейцу:

— Что же ты бумагу кинул, а махорка где?

Другой рассуждал спокойно:

— Окружение, оно, конечно, дело, никуда не годное и очень даже паршивое; только если окруженный сам рубанет по шее, то у окружателя в глазах потемнеет.

Так и произошло: командарм Городовиков лично повел бойцов в атаку. Он рассчитывал, что начальники трех окруженных дивизий услышат шум боя и сами ударят навстречу. Расчет оказался правильным. Неприятель не выдержал стремительной атаки с двух сторон и отступил. Дружным ударом красные войска взяли немецкую колонию Новый Мунталь и соединились.

Рейд продолжался двое суток. За это время Вторая Конная потеряла немало бойцов, но противник понес еще больший урон — расстроились его позиции, поредели офицерские полки, рассыпались обозы. А сколько пленных пригнали с собой красные герои! Главная же победа состояла в том, что врангелевцы с их, танками и броневиками оказались не так страшны. Красные дивизии гуляли у них в тылу, презирая смерть и не боясь хваленого заморского оружия.

Долго шли разговоры в частях об удачном бое эскадрона Кучукова против целого полка белых. Случай свел эскадрон имени КИМ с отпетыми рубаками князя Шахназарова. Полк против эскадрона — это означало, что на каждого красного конника приходилось по четыре врангелевца. Князь уже предвкушал победу, когда его полк развернулся для атаки. Выхватив шашки, белогвардейцы помчались на красных кавалеристов. С гиком, улюлюканьем и свистом скакали врангелевцы, сверкая саблями. Но красные смело бросились навстречу. Что это — безумство отважных? Или они решили доблестно погибнуть под ударами белых шашек?

Нет, это была ловушка, придуманная Папашей: когда между летящими навстречу друг другу лавами оставалось не более сотни шагов, конники Папаши разомкнулись, и перед врангелевцами открылись пулеметные тачанки. Они в упор стеганули по врагам из десяти пулеметов, и строй белогвардейцев смешался. Задние из-за густой пыли не видели, что творилось впереди, и кони налетали на упавших коней, и поле боя огласилось смертными криками.

Тем временем красные ударили в шашки и довершили разгром. Немногим из врагов удалось спастись бегством. Сам Папаша, раненный в руку, взял клинок в левую и продолжал рубить беляков. Сергей Калуга гонялся за князем Шахназаровым, но пробиться к нему сквозь охрану не смог.

Отличился в том невиданно смелом бою знаменщик Махметка. Случилось, так, что во время боя он с пятью ординарцами, охранниками знамени, находился в степной балке. Белогвардейцы с ходу проскочили мимо, и группа со знаменем оказалась у них в тылу. Махметка не растерялся и решил воспользоваться выгодным положением. Он ударил шпорами Шайтана, выскочил на гребень балки, развернул знамя, и оно рванулось, захлестало по древку. Сашко, скача, трубил сигнал атаки, и семеро отважных, выхлестнув сабли, ударили в тыл противнику.

Не сразу поняли врангелевцы, что в атаку летела горстка красных бойцов. Пока враги спохватились и повернули коней навстречу, смельчаки врубились в их ряды, засверкали клинки, и полетели под ноги коням головы в шапках с кокардами.

— Молодцы комсомольцы! — похвалил знаменосцев на военном совете Ока Иванович. — Дрались как коммунисты. К награде их. Всех к награде!

Дальше
Место для рекламы