Содержание
«Военная Литература»
Проза войны

Глава вторая.

Бой в селе Шатохинском

Под частым разрывом
Гремучих гранат
Отряд коммунаров сражался.
Под натиском белых,
Наемных солдат
В расправу жестоку попался.

1

На станции Юзово Ленька понял, что не добраться ему с Валеткой за тысячу верст на Западный фронт. Самому придется ехать на крыше, а коня куда денешь? И решил он вернуться в Юзовку и отдать Валетку в команду городского военного комиссариата.

Ленька шагал рядом с конем, обняв его за рыжую холку, и думал: «Валетка, Валетка, нашел я тебя в поле, на свою беду, выходил, полюбил крепче друга, и вот надо расставаться. Останусь живой — повидаемся. А нет, служи красноармейцам, как мне служил, будь им верным помощником...»

Валетка шел, опустив голову, стремена болтались, поводья ослабли и повисли. Самодельное седло из персидского ковра не скрашивало печальной минуты. Весь грустный вид коня точно говорил: «Что ж, хозяин, поезжай без меня. Жалко, конечно. Кто там о тебе побеспокоится и унесет от беды? Да уж, видно, такая наша доля, поезжай».

Знал Ленька, что военкомом в Юзовке — механик Сиротка, давний друг отца и первый Ленькин учитель. Он мысленно представлял, как сейчас встретится с ним, а тот улыбнется, обнимет единственной рукой и скажет: «Явился, вояка?»

Но все получилось иначе. Еще издали заметил Ленька, что у здания военкомата тревога: во двор въезжал отряд конной милиции в полном вооружении. Во все стороны скакали связные.

Ленька передал Валетку конюху и отыскал нужную дверь.

Сиротка строго поглядел на юного буденновца, чувствовалось, что узнал его, с уважением скользнул взглядом по маузеру и сказал:

— Заходи, товарищ Устинов, очень ты кстати.

В комнате было накурено и шумно. За стеной дежурный вертел ручку полевого телефона, яростно дул в трубку и кричал: «Шатохинское! Шатохинское! Станция, дайте Шатохинское!» Но связь была прервана, и дежурный не мог докричаться.

Ленька присел на лавку возле окна. Сиротка, собираясь делать сообщение, озабоченный, подошел к стенной карте и стал к ней боком, чтобы всем было видно.

В окне мелькнула тень, все оглянулись и увидели морду лошади. Это Валетка ходил по двору военкомата и заглядывал в окна, искал хозяина.

— Товарищи, мы собрались по важному делу. Войска черного барона Врангеля под гром аплодисментов мировой буржуазии вышли из Крыма и ведут наступление на Донбасс...

Сиротка обвел пальцем Крымский полуостров, окруженный синими просторами морей, и стал излагать события так, как они развивались.

На рассвете шестого июня с тридцати трех кораблей, тайно проникших в Азовское море через Керченский пролив, высадился на нашем берегу корпус врангелевцев под командой генерала Слащева. С ходу они захватили Кирилловку, а через день и Мелитополь. Одновременно через перекопские укрепления бросились в атаку офицерские части генерала Кутепова. Они легко опрокинули слабые заслоны нашей Тринадцатой армии и взяли Каховку.

За несколько дней Врангель занял почти всю Северную Таврию с ее неисчерпаемыми запасами хлеба, конными заводами, тысячными отарами овец, богатыми, виноградниками. Щедрый край оказался под властью врагов, и казацкие нагайки снова заходили по селянским спинам.

Издали Ленька хорошо видел карту. Фронт был отмечен красными флажками. Извилистая линия тянулась от Перекопа к низовьям Днепра и дальше, через Каховку, на север и восток, к границам Донбасса.

Военком поправил пустой рукав, аккуратно забранный под ремень, прошелся по комнате и снова вернулся к старенькой, замусоленной карте на стене.

— Только напрасно думает недобитая змея Врангель, что, подкормившись французскими снарядами да английскими танками, он победит Республику Советов...

Сиротка сказал, что таково общее положение, создавшееся на юге, и оно обязывает поставить под ружье всех рабочих, которые могут держать в руках винтовку. Но есть и другое сообщение, совершенно неотложное. В селе Шатохинском находится продовольственный отряд рабочего коммуниста Барабанова. Но туда нагрянули не то врангелевцы, не то банда Махно, Как видно, там идет бой. Надо спешить на помощь. Веселая злость охватывала Леньку, азарт бойца просыпался в нем. А когда Сиротка, продолжая рисовать обстановку, упомянул, что в налете на село будто бы участвует сын помещика Генька Шатохин, Леньку точно огнем обожгло.

— Дядя Сиротка... товарищ военком. Можно я поеду?

Сиротка положил руку на плечо Леньке:

— Спасибо, товарищ Устинов. Мы помним твоего отца и знаем, что ты достойный его сын... Чоновцы — хлопцы напористые, но необстрелянные. Покажи им пример...

А в душе у Леньки все трепетало. Значит, вот где суждено ему снова встретиться с кадетом. Только теперь последнее слово будет за Ленькой. Только бы успеть захватить кадета в селе...

На просторном дворе, заросшем лебедой, построился отряд чоновской кавалерии. Сразу было видно, что не все держались в седлах уверенно. Ведь это были рабочие парни, одетые пестро: кто в ситцевой косоворотке, кто в тужурке. За спиной у каждого винтовка. Шашки были не у всех. Это Ленька подметил опытным глазом бывалого кавалериста.

Подобрали для Валетки седло, и оно пришлось впору. Конь затанцевал, точно в нем проснулась отвага. Ленька ласково потрепал Валетку по шее и одним прыжком очутился в седле. Хорошо отдохнувший конь взвился на дыбы, точно в жилах у него текла не кровь, а полыхал огонь.

Писарь военкомата отдал Леньке свою шашку. Тот проверил на пальце лезвие, привстал на стременах, со свистом секанул ею по воздуху и опять вложил клинок в ножны.

— Не таких рубали! — сказал Ленька и; повернув Валетку, стал в строй вместе с чоновцами.

Подъехал отряд конной милиции с двумя легкими пулеметами. Один «льюис» вместе с запасом патронов был упакован вьюком на низкорослом и молодом жеребце такой же масти, как и Валетка. Поскольку Ленька служил в буденновской армии пулеметчиком, коня с вьюком отдали ему. Теперь дончак стоял рядом с Валеткой, а Ленька держал его в поводу.

— Ну, в добрый час! — не по-военному напутствовал кавалеристов Сиротка.

Командир чоновцев напевно скомандовал: «Рысью марш, ма-арш!» — и всадники, тронулись со двора. Следом за Валеткой, не отставая, бежал его буланый помощник с привьюченным пулеметом.

2

Когда рабочий отряд Барабанова въезжал в село Шатохинское, ничто не предвещало беды.

Солнце уже высоко поднялось над степью, и в небе заливались жаворонки. Длинная вереница повозок, запряженных заморенными лошадьми, растянулась вдоль улицы. На повозках позвякивал железный инвентарь: вилы, грабли, топоры. Рабочие изготовили их вручную в своих мастерских, чтобы обменять на хлеб.

На передних повозках, свесив ноги, сидели четверо красноармейцев, вооруженных старенькими винтовками. Еще несколько человек шли пешком, чтобы не утомлять лошадей. Слабая охрана рабочего отряда подчеркивала мирный характер экспедиции. Уже немало хуторов и сел объехал отряд, не одну подводу с хлебом нагрузили. Оставалось самое крупное село — Шатохинское, где находилась сельскохозяйственная коммуна. Все обещало здесь хороший сбор хлеба, после чего можно было возвращаться на Юзовку.

На широкой площади, где возвышалась стройная колокольня сельской церкви, отряд расположился табором. Ребятишек привлекала головная повозка-фургон, оклеенная красочными плакатами и смешными карикатурами на буржуев. Толкая друг друга, они рассматривали рисунок с изображением зубастого белого генерала, который, как жаба, сидел на крымском полуострове и тянулся длинной захватистой рукой через море к Советской республике — земле с красными буквами: РСФСР. Да не тут-то было! Громадный — от земли до неба — красноармеец замахнулся мечом на генеральскую лапу и вот-вот отсечет ее напрочь. Надпись под карикатурой гласила:

«ВРАНГЕЛЬ ЕЩЕ ЖИВ, ДОБЕЙ ЕГО БЕЗ ПОЩАДЫ!»

— Дивись, яка морда, — смеялись ребятишки, тыча пальцами в белогвардейского генерала с оскаленными зубами.

Кулацкому сыну Сеньке Цыбуле такая вольность не нравилась. Он шлепал ребятишек по затылку, отгонял от плаката. Сенька злился на Советскую власть за то, что у отца в Юзовке отобрали колбасную лавку. И теперь ему приходилось жить в селе, где ни базара, ни кинематографа и хоть подыхай от скуки. То ли дело в Юзовке! Там можно было покататься верхом на ребячьей бедноте.

Однако селянские хлопчики не очень боялись Сеньку, заглядывали внутрь фургона, где были сложены книги и виднелся граммофон с расписной жестяной трубой.

— Дядю, заграйте на граммофоне! — просили они продкомиссара Барабанова и с завистью глядели на его револьвер в кожаной кобуре.

Щербатая пластинка с вальсом «На сопках Маньчжурия» закружилась, издавая хрипловатые звуки. Собралась большая толпа сельской бедноты, пришли кулаки и молча наблюдали за всем происходящим.

Ребятишкам так нравился граммофон, что они просили заводить его снова и снова. Потом Барабанов объявил:

— Товарищи селяне, сейчас вы услышите речь товарища Ленина.

Даже дети присмирели и в полной тишине слушали голос Ленина, его слова о том, что такое Советская власть и почему ей нужно помогать. Лица незаможников — сельской бедноты — светились радостью. И только кулаки, лузгая семечки, исподлобья рассматривали рабочих.

В конце Барабанов рассказал, как ездил в Москву делегатом и видел длинные очереди за хлебом. По четверти фунта в день выдают рабочим, а детям и того меньше.

— Вот почему просим вас, товарищи селяне: примите наши скромные дары в обмен на хлеб. Эти косы и топоры мы ковали по ночам, потому что днем надо спускаться в шахту и добывать уголь.

Когда Барабанов закончил свою речь, послышался голос кулака Цыбули, Сенькиного дяди:

— А колючей проволоки у вас, случаем, нема?

— Зачем это?

— Та щоб отгородиться от вас, голодранцы. Ездите тут, последний хлеб у селян забираете.

Беднота зашумела, осуждая выпад кулака. Вожак сельских незаможников дед Карпо взобрался на повозку и крикнул в толпу:

— Тилько родной батько для любимого сына може сделать то, що сделала для нас Советская власть. Я первый отдаю хлеб для братьев рабочих, яки голодают. Смерть мироедам земного шара, о так я скажу!..

Кулачье не унималось, всеми верховодил Цыбуля.

— Селяне, не слухайта деда! Рабочие хлиб на сеют; то хай и не едят. О так я скажу!

— Нам коммуния не потрибна! Забирайте свои лимонатки и геть с села!

Все же беднота одержала верх. Под злобными взглядами кулаков они дружно сносили на площадь все, что могли: жито, кукурузу, подсолнухи. Скоро повозки осели под грузом мешков.

Барабанов радовался.

Горячо помогали рабочим сельские ребятишки. Они расхватали листовки, помчались с ними во все концы. И скоро повсюду запестрели новенькие афишки с Декретом Советской власти об отмене помещичьей собственности на землю.

После полудня стали собираться в обратный путь, но тут налетела буря. Темная туча закрыла полнеба, зарокотал гром, засвистел ветер, и на дорогах взвились к небу столбы пыли, раскачивались тополя, и с них летела листва.

Рабочие продотряда кинулись накрывать подводы с хлебом кожухами, но ветер снова все разметал, и снова люди бросались спасать хлеб, теперь уже общественный, собранный по зернышку.

3

В степи тоже бушевал ураган. Кажется, померк белый свет и некуда было укрыться от хлещущего ливня.

В этот непогожий час к селу Шатохинскому скакали по степному шляху всадники в черкесках, в лохматых папахах, на холеных конях, капризно гарцующих и грызущих удила.

Ветер со свистом налетал на колонну, и кони сбивались с шага. Карабины покачивались за плечами всадников, шашки звякали о стремена. И рвался с древка под порывами ветра флаг темно-красного шелка с нарисованным посередине волком. Это был белогвардейский флаг недоброй памяти генерала Шкуро, чьи головорезы рыскали по земле, ища себе волчьей добычи.

Командовал эскадроном князь Шахназаров. Он ехал на вороном жеребце в голове колонны и кутался в полы чеченской бурки. Рядом с ним, яростно дергая повод, разворачивая коня боком к ветру, крутился молодой офицерик в белой черкеске, с шашкой и кинжалом на поясе. Он вымок до нитки и хлестал плетью коня.

Это был Геннадий Шатохин, сын царского генерала и помещика Шатохина. Еще в восемнадцатом году отец и сын убежали к Деникину, с которым генерал дружил еще с русско-германской войны. Шатохин стал у Деникина начальником штаба большого кавалерийского соединения. На этом посту зимой двадцатого года он благополучно отдал богу душу — замерз в снегах Кубани вместе с казаками и офицерами отборного кавалерийского корпуса.

Сын Геннадий, вчерашний кадет, произведенный в чин подпоручика, находился в то время в Новороссийске, выполняя отцовский наказ: спасти мать и сестру, любой ценой посадить их на пароход, отплывающий в Константинополь.

Остатки войск генерала Деникина, улепетывая от конницы Буденного, давя и топя друг друга, лезли на баржи, пароходы, рыбацкие шаланды, грузили вещи на катера, буксиры, лодки и уплывали: кто за границу, навсегда порывая с родиной, кто в Крым, чтобы продолжать войну с большевиками.

С величайшими трудностями, пользуясь приказом самого Деникина, который тоже спешил отбыть в Турцию, Геннадию удалось выполнить наказ отца. Прощание с матерью было торопливым. Генеральша сняла с себя и повесила на шею сыну фамильный золотой медальон с иконкой божьей матери и словами: «Да воскреснет бог!»

Геннадий стоял на берегу и не махал, как все, платком вслед уходящему пароходу, а держал руку на кинжале, точно давал клятву драться с большевиками до последнего дыхания.

Потом пришло известие о гибели отца. Штабные офицеры, которым удалось спастись в бою под станцией Торговой, привезли саблю убитого генерала Шатохина. Геннадий принял отцовскую шашку и назначил цену расплаты — сто комиссаров и коммунистов за отца. Сто — и ни головой меньше!

Геннадий перебрался в Крым, где собирались недобитые, уже ни во что не верившие белогвардейские полки и эскадроны.

Во главе разбитой армии Деникина стал новый командующий — барон Врангель, молодой кавалерийский генерал, стройный и гибкий, как джигит, с волчьими глазами.

Он быстро забрал власть в железные руки, восстановил дисциплину. Врангель обратился к буржуазии всего мира за помощью. Под охраной тяжелых броненосцев в порты Крыма со всего света прибывали английские, французские, американские, греческие и японские корабли с пушками, снарядами, гранатами, пулеметами, миллионами патронов, саблями, фуражом и обмундированием. Офицерство воспрянуло духом. Геннадий Шатохин считал, что новый главнокомандующий послан самим богом и восстановит в России старые добрые порядки. Поговаривали, что Врангель будет объявлен царем.

А скоро Геннадия вызвали в ставку, и сам Врангель вручил ему орден святого Николая-угодника.

— Я знал вашего отца, поручик, — торжественно сказал Врангель, — высоко ценю его заслуги и надеюсь, что сын будет таким же честным русским офицером и патриотом. По-отечески благословляю вас!

Офицеры с улыбкой смотрели на юнца с боевой наградой. Впрочем, все понимали, что это всего лишь память о погибшем отце-генерале. Зато сам Геннадий принял награду как должное. Со старшими офицерами он стал вести себя запанибрата, а младших по чину презирал.

Особенно дружил он с двумя старшими офицерами: штабс-капитаном Олегом Каретниковым и князем Шахназаровым, шкуровским сподвижником, жестоким и малограмотным «аристократом».

Геннадий Шатохин соблазнил князя Шахназарова богатой добычей в селе Шатохинском. Разрешение на рейд в тыл красных было получено, и головорезы Шахназарова помчались вперед.

Гроза ушла, и в степи выглянуло солнце. Над мокрыми садами поднимался теплый пар, приятно запахло зеленью.

— Шашки к бою! — скомандовал князь, и кабардинские скакуны, неся на себе всадников, ворвались в село.

Налет был таким внезапным, что уже в первую минуту часть шахтерского продотряда была вырублена. Самому Барабанову с тринадцатью красноармейцами удалось укрыться в церкви. Подперев изнутри железную кованую дверь, они отстреливались из окон, заделанных крепкими решетками. Потом Барабанов с несколькими бойцами поднялся на колокольню и оттуда вел прицельный огонь.

Молодчики Шахназарова «гуляли» по селу: поджигали хаты, тащили узлы, ловили гусей. Выстрелы, плач детей, собачий лай, крики матерей — все слилось в один, наводящий ужас сполох.

4

Оказавшись в Шатохинском, Геннадий, ни минуты не медля, помчал коня к родному особняку.

На круглых колоннах его дома были наклеены какие-то листки. А над входом, как удар по лицу, вывеска:

КОММУНА «ЧЕРВОННЫЙ МАЯК»

Бросив коня, взбежал по ступенькам. В передней, где когда-то его встречал лакей в ливрее, теперь пестрели карикатуры на Врангеля, объявления и лозунг от стены до стены: «Кто был ничем, тот станет всем!»

В гостиной стояли парты, а на стене — грифельная доска. По бокам — портреты большевистских вождей.

Бледный от гнева, ходил Геннадий из комнаты в комнату и не замечал, как следом за ним тенью бродил лупоглазый подросток в картузе. Услышав шорох, Геннадий обернулся.

— Здравствуйте, — сказал лупоглазый и поклонился, — мое почтение...

— Кто ты такой и почему здесь?

— Я Цыбуля, хиба вы забыли? С Юзовки...

— Что тебе нужно?

— Я за вас переживаю... У моего батька тоже лавку отняли, а самого заарестували. Теперь я у дядьки живу, и меня дуже зло берет.

— Почему же допустил произвол в моем доме?

— Це не я. Це незаможники и комсомол. Я их сам ненавидю. Босота поганая, пролетарии голопузые! У самих ничего нема, так они чужое забирают. Ваше благородие, вот они ахвишу наклеили. Ихний комиссар казав, що цю ахвишу сам Ленин написал.

Геннадий пробежал глазами ленинский Декрет о земле, свернул листок и спрятал его за обшлаг черкески. От Сеньки Цыбули узнал Геннадий то, что его земли засеяны обществом.

Сразу же за домом до самого горизонта раскинулись зеленые посевы, готовые выбросить колос. Не помня себя от ярости, Геннадий ударил коня шпорами и с ходу влетел в заросли пшеницы. Он заставил коня крутиться на месте и топтать хлеб копытами. Ошалев от боли, лошадь то взвивалась на дыбы, то бросалась в галоп, пытаясь вырваться на дорогу, но всадник тянул повод на себя, и конь метался, терзая зеленые побеги, затаптывая их в землю.

— Ой, панычку, що вы робите? — услышал он голос и заметил старика в кожухе и валенках. Сторож бежал к нему и размахивал палкой. — Шо вы робите, це ж народный хлеб!..

— Я тебе покажу, чей это хлеб! — И Шатохин вынул из ножен шашку.

— Ей-богу, народный, панычку. Коммуной сеяли.

Геннадий ударил старика шашкой плашмя, повернул коня и еще раз ударил. Дед накрыл голову кожухом и упал.

Не выпуская из рук шашки, Шатохин помчался в село, чтобы творить свой суд и расправу.

6

— Эй, там, на колокольне, сдавайтесь!

Барабанов с наганом в руке стоял на верхней площадке, открытой всем ветрам, и, прячась за простенок, наблюдал, что делается внизу. Время от времени он посылал пулю за пулей, не давая врагам приблизиться к церкви. Он видел, как горят повозки с хлебом и объята пламенем агитповозка. Комиссар сверху видел офицера в красной черкеске, который прятался за церковной сторожкой и предлагал сдаваться. Остальные врангелевцы, укрыв за домами лошадей, вели беспорядочную пальбу по колокольне.

Вот как все обернулось бедой: ни хлеба для голодных, ни друзей боевых. Одни лежат на земле, исполосованные шашками, другие здесь, в церкви, и нет надежды на спасение.

— Сдавайтесь, пока не поздно! Всем будет крышка! — кричали врангелевцы.

Но осажденные не думали сдаваться. Верить в помилование бессмысленно, да и позорно. Барабанов перевязал свободной рукой и зубами левую руку, проверил в карманах патроны: два... шесть... девять. Еще можно держаться.

Врагам надоела затянувшаяся осада. Они подкатили пушку. От прямою попадания треснул главный корпус. Пыль и дым окутали звонницу. Осколки рвали кирпичные стены.

Стонут раненые. Уже трудно понять, кто мертв, а кто еще может вести огонь. Враги окружили церковь со всех сторон, но подходить боятся.

Неожиданно ударил колокол. Кто-то из красноармейцев, раскачивая пудовый язык, бил в набат: может быть, услышат призыв и придут на помощь.

Бом, бом! — печально гудел надтреснутый колокол.

Но вот врангелевцы прямым попаданием снаряда разбили двери церкви, проникли на колокольню, и начался бой на ступенях. Перешагивая через убитых, врагелевцы поднимались от яруса к ярусу и, когда достигли верхней площадки, застали в живых одного комиссара Барабанова. Он отстреливался, пятясь к перилам колокольни.

— Не стрелять, взять живым! — приказал князь Шахназаров.

Последний патрон Барабанов разрядил в подбегавшего белогвардейца, ударил ногой второго. Теряя последние силы, он перешагнул через перила и, чтобы не даться живым в руки врагов, бросился с колокольни вниз.

Головорезы Шахназарова согнали жителей села к дому помещика. Старики и женщины с детьми понуро стояли в окружении всадников с обнаженными шашками.

Князь Шахназаров и Шатохин поднялись на ступеньки и наблюдали, как догорал на площади рабочий обоз. Кулаки сносили и бросали в огонь принадлежности сельской коммуны — портреты, лозунги, плакаты. Кто-то даже притащил веялку и взвалил сверху — пусть горит коммуна со всеми потрохами!

Геннадий Шатохин достал из-за обшлага черкески ленинский Декрет о земле и показал его селянам.

— Эта бумага была наклеена на дверях моего дома, в котором вы посмели устроить коммуну. Но частная собственность священна и неприкосновенна.

Князь Шахназаров нетерпеливо играл плетью. Ему надоели слова. Он наклонился к Геннадию и шепнул:

— Чего с ними нянчиться? Порубать всех — и дело с концом.

Шатохин продолжал поучающе:

— Собственность принадлежит тем, кто ее заслуживает. Так было и так будет во веки веков.

Тишина стояла грозная, и лишь где-то всхлипывал ребенок на руках матери.

Шатохин упивался собой, и было что-то неестественное и уродливое в том, что мальчишка тоном судьи разговаривал со стариками.

— Скоро мы вернемся сюда окончательно. Генерал Врангель идет на защиту частной собственности, и мы осветим путь до Москвы зарею победных пожаров.

Врангелевские горнисты трубили сбор. Помещичий сын торопился сказать главное, что, по его мнению, обязаны запомнить жители села:

— До последнего зернышка вы должны собрать урожай и свезти в мои амбары. Запомните это!

Всадники Шахназарова съезжались в походную колонну.

6

Пригнувшись к гриве коня, Ленька мчался, не замечая ни грома, ни ливня. Дождь размягчил дорогу. Из-под копыт летели комья грязи.

Ленька гнал коня и мысленно был в Шатохинском. Нет, не забыл и не забудет он этот проклятый помещичий дом, вечно будет помнить, как стоял в воротах голодный и просил милостыню. У матери текли слезы по щекам, и Ленька догадывался, почему она плакала: горько было унижаться. Тогда-то толстый барчук вынес и дал ему вместо хлеба кусочек угля и щепку, завернутые в бумагу, отдал и, довольный «шуткой», поскакал на одной ноге.

Скорее, Валетка, скорее!..

Гроза прошла, и опять засветило солнце. Леньке почудился в степи отдаленный колокольный гул. Он придержал коня. Остановился и весь отряд.

— Слышите, хлопцы?

— Может, это в Шатохинском звонят?

Скоро стали видны вдали столбы дыма. Они поднимались к небу и вытягивались черными хвостами. Неужели опоздали?..

Но вот и Шатохинское. На окраине села из дворов высыпали испуганные ребятишки. Ленька осадил разгоряченных коней.

— Где беляки?

— Вон туды поихали, дядю! Усих курей позабирали, людей поубивали...

— А помещий сын был здесь?

— Був, дядечку, був! У белой свитке, с кинжалом... Всех людей порубали и подались геть!

Командир посигналил шашкой отставшим бойцам и, когда все собрались, разделил всадников на две части и одному отряду велел преследовать врага.

Но скоро все поняли, что погоня бесполезна — только коней заморишь. Всадники спешились. Уставшие лошади плелись шагом и тяжело дышали.

Ленька дал Валетке полную свободу и даже повод забросил на седло. Сам шел рядом, остро переживая неудачу. Не поймал своего недруга, не поставил перед собой, чтобы дрожал от страха помещичий выродок.

Вернувшись в село, отряд поехал по широкой улице, где догорали селянские хаты. На площади красноармейцы и незаможники-коммунары подбирали убитых Леньку поразил запах печеного хлеба: это догорал обоз разгромленного продотряда.

Печальный, стоял Ленька над истерзанным телом комиссара Барабанова, вспоминал двоих его ребятишек — Илюшку и Ваню, которые ждут отца с хлебом.

Чоновцы молча ходили по следам недавнего боя. В церкви валялись разбитые иконы. На ступеньках колокольни были, следы крови. На верхней площадке, среди обломков кирпича и пустых гильз, лежала чья-то фуражка. Главный колокол был разбит снарядом: сверху донизу шла кривая трещина, и колокол дребезжал.

Люди сходились на площадь, женщины вытирали глаза, жались к матерям дети. И, как всегда бывает в дни народных радостей или бед, появился седой старец и, легонько трогая струны, запел:

Зажурилась Украина, що нiде прожита.
Гей, втоптала орда кiньми маленкii дiти!
О, маленьких втоптала, великих забрала,
Назад руки постигала, пид хана погнала...

Командир чоновцев приказал бойцам накрыть погибших красными флагами и произнес перед селянами речь:

— Нехай запомнят белые есаулы, что их дело проиграно. И никакие буржуазные танки не помогут вернуть старый режим. Никакой пощады фабрикантам и помещикам!

Дали залп над телами погибших, и сельская беднота снова стала собирать обоз. Будет у рабочих хлеб...

7

Постепенно становились известными подробности боя. Остался жив Сашко, внук председателя комнезама деда Карпо. Мальчишка успел вскочить на коня и под выстрелами умчался на станцию за подмогой.

Сашко привел в село эскадрон красной конницы. Сам ехал на буланой лошадке без седла, показывая командиру дорогу.

Так встретились два давних приятеля, узнали друг друга.

— Ну здорово, — сказал Ленька. — Помнишь меня Сашко?

— Помню, — тихо отозвался мальчик, глядя в землю.

— Как же ты дедушку Карпо не уберег?

Разговор не вязался. У обоих было тяжело на душе.

— Комсомол в селе есть?

— Есть комсомол.

— Кто секретарь?

— Та я ж...

— А комсомольцы?

— Я.

— Один, что ли?

Сашко вздохнул:

— Теперь один. Пятерых убили...

Сельские ребята рассказывали, как местные кулаки помогали добивать раненых. Особенно зверствовал богатей Цыбуля. Он глумился над телом продкомиссара Барабанова и уже мертвому всадил в грудь те самые вилы, которые подарили рабочие селянам.

Ленька велел хлопцам найти Цыбулю, и те рассыпались по дворам. Отыскали кулака в стоге соломы, вытащили за ноги и привели на площадь. Никто не знал тогда, что племянник Цыбули — Сенька ускользнул и яругами подался в экономию Фальнфейна, где жила его тетка.

Чоновцам удалось поймать в огородах двух лошадей продотряда. Других реквизировали у кулаков, и транспорт с продовольствием снова был собран.

Ленька и Сашко обходили помещичий особняк. Они заметили у двери деда с берданкой в руках. На нем были валенки и выцветший старинный картуз.

— Спасибо, дедусь, что охраняешь народную собственность, — сказал Ленька.

— Та надо ж стерегти. Хозяин приказали...

— Что еще за хозяин?

— Пан Шатохин.

— Ты охраняешь барский дом? — рассердился Ленька.

— Так точно, гражданин товарищ уполномоченный.

— Что же ты, не знаешь, что панская собственность стала народной? Почему служишь буржую-барину?

— Та бьють же ж...

— А ты терпишь?.. А ну, сдай оружие и тикай отсюда, если не понимаешь, что твой пост должен охранять общественную собственность.

Сашко вступился за деда Нечипуренко и сказал, что старик — бедняк из бедняков и сам пострадал от пана. Сашко поручился за деда, и Ленька сменил гнев на милость.

— Ладно, нехай будет по-твоему. Только смотри, дедусь, больше не роняй своей бедняцкой гордости перед мелкобуржуазными помещиками. Ты будешь охранять Коммуну, понял?

— Так точно, товарищ командующий, — повеселевшим голосом ответил дед Нечипуренко и по-солдатски поднес руку к полинявшему картузу.

— И не бойся никого. Мы панов загоним на небо, и воспрянет род людской!

— Так точно, товарищ червонный командир!

8

Глубокой ночью чоновский отряд приближался к Юзовке. Здесь уже никто не ждал обоза с хлебом. Знали о том, что произошло в селе Шатохинском.

Печальным был ночной транспорт. На передних повозках, под красной материей, везли тела убитых продармейцев.

На последней бричке сидел связанный кулак Цыбуля. Он злобно поглядывал на конвоира, своего же батрака Сашко, на верховых чоновцев, ехавших рядом.

В шахтерских поселках, мимо которых проезжал обоз, было безлюдно и темно. Еще темнее было на душе у Леньки.

Вот как нехорошо складывались дела. Не дают буржуи строить новую жизнь, и рано сабли в ножны вкладывать. Ошибся Ленька: думал, что война скоро кончится. Новый фронт появился: Врангель лютует. Выходит, зря обнадеживал Ленька шахтерскую мать и говорил, что она в последний раз хату белит...

В город приехали под утро. Военный комиссар Сиротка ждал их.

— Смотри, Леня, и запоминай, — глухим голосом проговорил он. — Смотри, какой лютой ненавистью отвечают нам богачи. И еще долго будут они мстить за потерянную власть и утраченные привилегии.

Невыразимой болью отдавались в душе слова Сиротки, как будто виной всему был он, Ленька, не успевший оказать помощь рабочему продотряду.

Хоронили шахтеров на другой день в городском сквере, где уже давно лежал печальный камень с именем Ленькиного отца, рабочего юзовского завода Егора Устинова. Что ж, мертвым слава, а живым идти в бой...

Вечером Сиротка провожал своего ученика.

— Конечно, было бы хорошо, если бы остался с нами. Видишь, какая заваруха начинается? Но понимаю: должен ты явиться в свою часть, где бы она ни была. Валетку твоего сбережем. Не беспокойся...

Пока шел этот разговор, к городскому военкомату со всей округи собрались ребята. Их было так много, что дежурный не на шутку встревожился.

— Вам чего, хлопцы?

— К Леньке мы пришли.

— К какому еще Леньке?

— Нашему... Устинову.

Дежурный вызвал Леньку:

— К тебе пришли, товарищ.

Коренастый подросток в ситцевой рубахе подошел и молча протянул Леньке бумагу.

— Что это?

— Петиция...

Ленька стал читать про себя:

«Мы, юноши, желаем организовать добровольческий отряд, потому что у нас загорелось пламя борьбы против белых паразитов, и готовы хоть сейчас в бой.

Обращаемся к вам, товарищ Леня Устинов, так как больше не знаем, куда обратиться для содействия. Просим дать нам возможность идти вместе с отцами защищать Пролетарскую Республику, которая на краю гибели.

Просим дать обмундирование (морское), а также вооружение.

Наше письмо просим передать товарищу Буденному, он не откажет так бездушно, как военком тов. Сиротка».

Ленька свернул бумагу, спрятал ее в шапку и сказал:

— В комсомол идите, хлопцы. Комсомол — ваш дом и ваш фронт... А что касается вашего письма, то ничего обещать не могу, но Семену Михайловичу товарищу Буденному я доложу.

Ребята молчали, с уважением глядя на буденновца. Валетка почувствовал, что хозяин уезжает один, рвался из рук коноводов, голосисто ржал.

— Ну, ну, не прыгай, — говорил Ленька, поглаживая упругую шею коня и успокаивая его. — Давай поцелуемся...

Ленька отдал Валетке последний сахар и, чтобы не показать свою слабость, зашагал к воротам не оглядываясь.

Дальше
Место для рекламы