Содержание
«Военная Литература»
Проза войны

7

Над пепельными холмами и долинами, над седыми распадками выкатывало сухое, пыльное солнце. Казалось, это солнце, едва возникнув над краем степи, всколыхнуло не остывший за ночь степной воздух — в каждой долине заходил свой ветерок; холмы вокруг, ночью выглядевшие высокими и крутыми, стали приземистей, словно их оплавлял нарастающий августовский зной.

Рота шла на юго-восток, вдоль сизой полосы далеких гор. Ветер, усиливаясь, завихрял пыль. Она часто накрывала машины, ослепляя водителей, демаскируя колонну, и Ордынцев приказал двигаться бездорожьем, по траве. Однако на бездорожье, среди одинаковых увалов, холмов и низких сопок, ориентироваться было трудно — скорость начала падать. Линев, видимо, боялся потерять маршрут: он то жался к наезженным полевым дорогам, то едва полз, раздумывая, в какую из ближних лощин повернуть, то совсем останавливался, и расстояние между головным дозором и главными силами роты недопустимо сокращалось. Ордынцев не утерпел и дважды отругал Линева по радио, вызвав сердитое замечание комбата.

Сейчас танки дозора снова маячили в полукилометре по курсу колонны. Линев вел их обочиной пыльной, размолотой гусеницами дороги. По обе стороны от дозора тянулись длинные пологие увалы. Они сходились впереди тупым клином, образуя маленькую седловину, и дозор сейчас явно не выполнял своей задачи: между этими увалами он был слепым, как и вся рота.

«Ну чего он ползет? — злился Ермаков. — Чего он ползет как черепаха! Сам же себе все и портит. Да проскочи ты на полном ходу эту лощину, стань в той седловинке за увалами, высунь голову, осматривайся, ориентируйся, пока рота тебя догоняет. И тебе хорошо, и нам спокойно. Лиха беда, если на полкилометра уйдешь с маршрута! Поправят. Степь-то, она просторная. А то ведь, пока ты тащишься вслепую, мы все в мышеловке. Вымахнут сейчас из-за гребней с пушками наготове — от нас только дым да металлолом останутся!..»

Ермаков знал: пока никто из-за увалов не вымахнет — по всем данным до рубежа вероятной встречи с «противником» не меньше часа ходу, но больно уж робко и неуверенно действовал Линев, это могло разозлить кого угодно.

Игорь словно услышал друга: машины дозора наконец увеличили скорость. Они приближались к углу, образованному пологими высотами, и танк Ордынцева в голове ротной колонны тоже пошел веселее.

Верхняя броня накалилась, жгло руки, лежащие на откинутой крышке командирского люка, хотелось пить, от бессонницы и зноя голова тупела, казалось, лишь туго застегнутый шлемофон удерживает в ней живые мысли, иначе бы они смешались, расплылись, утекли, как расплавленный металл из дырявого тигля.

Три серые точки, возникнув над горизонтом, мгновенно выросли в размерах. Ермаков еще не успел понять, что роту атакуют истребители-бомбардировщики, как справа, над увалом, возникла пара тонких злых стрел, и «чужие» самолеты сизыми треугольниками прянули вверх, закручивая головоломные спирали противоракетного маневра. И все же один пронесся над колонной, оглушающий гром упал с неба, вдавливая тело Ермакова в открытый люк, и весь танк словно присел... Еще казалось, что не от стука двигателей, а от самолетного рева дрожит броня у плеча, когда в наушниках возник торопливый удивленный голос Линева:

— Впереди — тысяча метров — две колонны танков. Курс — встречный, на броне — белые полосы...

Ермаков не поверил: Линев не иначе как видит мираж. Когда чего-нибудь ждешь, и не то померещится, особенно в знойной полупустыне. Снова высунулся наружу, уперся руками в край люка, пытаясь приподняться выше, но он мог бы и не делать этого. Над покатыми спинами увалов, едва различимые на фоне дальних холмов, клубились, текли, отлого восходя к небу, желто-седые полосы пыли. Встречные колонны шли параллельными дорогами в километре одна от другой, шли на полной скорости, вероятно, как и рота Ордынцева, уверенные, что до «противника» далеко. Но разве не могли их дозоры или разведка прятаться за увалами? Значит, они спешат образовать клещи...

Огорошенный, Ордынцев остановил роту, начал поспешно докладывать обстановку комбату, потом умолк, видимо, решая, как ему поступить, когда пора бы уже отдавать приказ.

— Десятый! Вы поражены авиабомбой — выходите из колонны.

Ермаков не сразу понял, чей это скрипучий голос и кто так бесцеремонно разделался с командиром роты, а когда сообразил, ему стало холодно в раскаленной броне. Представитель штаба руководства учениями! Тот самый подполковник с колючими глазами, который вчера привез его в батальон. Ночью он находился при комбате, теперь же, когда запахло жареным, появился в головной походной заставе — вон его открытый вездеход притулился обочь колонны, близ командирского танка. На учениях посредник, по сути, представляет интересы «противника», и уж этот постарается. Ордынцев, конечно, поплатился за минутную остановку, В такой-то момент!..

Теперь права командира роты автоматически переходили к старшему лейтенанту Линеву, но сумеет ли он наверстать утраченное в эти две минуты бессмысленного стояния на месте?

Просто счастье, что роту от глаз «противника» пока скрывали высоты. Однако восходящие полосы пыли надвигались справа и слева, а с ними надвигалась беда. Еще пять — семь минут, и «противник» обнаружит роту, тогда ему останется лишь повернуть танки и дать волю орудиям. Ермаков представил, как справа и слева ломаются на суставы змеевидные тела колонн и расходящиеся веера танков громыхают рыжими огнями выстрелов, полосуя роту перекрестными трассами бронебойных снарядов...

Но еще есть время, еще можно броском влево и вправо уйти из-под расстрела. Только бы не упустить той последней минуты и последней секунды, которые оставляют такую возможность...

А танки по-прежнему стояли вдоль обочины, вхолостую ворча двигателями, и дозор впереди, в самом углу сходящихся увалов, оставался неподвижным.

«Что же ты молчишь, Игорь?! Неужели так трудно отдать самый краткий приказ?! Заставь роту двигаться, разверни в линию — мы уж тогда постараемся, слышишь ты, черт безъязыкий!..»

Ермаков не замечал, что не просто думает — кричит эти слова с яростной надеждой на сказочную телепатию: вызывая в памяти лицо друга, он подсказывал ему самый простой и, наверное, самый надежный выход. Не смея выйти в эфир, он кричал свои слова в мертвые ларингофоны и не слышал собственного голоса в реве мотора и острых тресках эфира... Сколько он отдал бы теперь лишь за то, чтобы Линев разомкнул наконец свои уста, прежде такие говорливые, а сейчас запечатанные страхом перед внезапно свалившейся ответственностью, страхом перед тем, что неотвратимо надвигалось из-за увалов!

Темное пятно, похожее на тень уродливой птицы, металось на серой траве перед танком Ермакова, непонятным образом связываясь в подсознании со всем происходящим. Ермаков реально ощутил ход времени — каждый взмах стремительных крыльев этой птицы уносил доли секунд, которыми измерялось существование второй танковой роты, и крылья не знали остановки, они летели куда-то в одну сторону, полет их был необратим, как сами события. Ему некогда было поднять голову и опознать висящий над колонной вертолет — две пылевые полосы подходили к увалам, и рота попадала между двух огней.

Так вот он, тот неоконченный «бой» игрушечных танков. Здесь-то он будет скорым, и ни оттянуть, ни изменить исхода его лейтенант Ермаков не властен. Потому что здесь не ящик с песком, и танки здесь настоящие…

Ермаков возненавидел Линева.

«Что же ты делаешь?!» И вопрос, обращенный к Игорю, эхом вернулся к нему самому, заставив содрогнуться.

Впервые за двадцать три года жизни Ермаков почувствовал свое сердце. Оно не болело, не сжималось, не пыталось выскочить из груди. Оно раскачивалось, отсчитывая мгновения времени, раскачивало хозяина вместе с многотонной машиной и вдруг остановилось где-то в верхней точке огромной амплитуды, чтобы он с этой холодной и прозрачной высоты с небывалой отчетливостью увидел свою расчлененную надвое роту, без которой сам он ничего не значит и которая так же ничего не значит без лейтенанта Ермакова.

И он увидел, и черная тень отпрянула с пути.

— Я — Десятый! — Собственный голос показался тонким, противным, чужим. — Я — Десятый! Дозорной машине — на полной скорости вперед! Стать на гребне высоты и зажечь дымовые шашки!

Он еще говорил, а выхлопная труба дозорного танка уже стрельнула тугим клубом черного дыма, машина сорвалась с места, пошла на подъем, навстречу правой неприятельской колонне.

— Всем, кроме дозора, вперед!..

Рота теперь знала новый голос Десятого, ее длинное, суставчатое тело дрогнуло, все быстрее поползло по следам дозора.

Это удивительно, но, оказывается, никакие события последних дней не могли выветрить из головы Ермакова той сложной задачки, над которой он бился в своей комнатке. Его мысль тайно продолжала искать способы борьбы в неравных условиях, он знал уже несколько решений и теперь делал ставку на то, что казалось самым надежным...

Дозорный танк выполз на гребень, над его кормой взорвался черный фонтан, округлился густым облаком. Оно непрерывно росло, вытягивалось по ветру в непроглядную текучую стену. Из-за ближнего края этой стены рванулась слепящая простыня пламени, другая... третья... Наводчик дозорного танка стрелял по колонне «противника» и правильно делал — стоящий на самом гребне увала, окутанный облаками дыма, танк становился мишенью, и экипаж его спешил нанести «противнику» урон, пока не сочтены последние мгновения.

— Двадцать первый, прекращайте огонь, отстрелялись, — бесстрастно проскрипело в шлемофоне.

Значит, «оттуда» тоже ударили, и рота лишилась второго танка. Он все видит, этот остроглазый подполковник, главный сегодняшний неприятель роты. Не зря поспешил на самый пуп высоты — не желает прозевать ни одной ошибки Десятого и его подчиненных. Однако теперь и он не в силах изменить того, что случилось. Дымовая завеса от подбитого танка текла по ветру, разделяя «неприятельские» колонны. Она будет существовать еще целых пять минут или даже больше, и, пока она существует, лейтенанту Ермакову нечего бояться правой колонны — она ослеплена дымом и поддержать соседа огнем не сможет. Значит, перекрестного расстрела не произойдет. Он сцепится с левой колонной, быть может, на равных, и там уж все зависит от искусства экипажей...

Пять минут в современном бою — огромное время. Батальон идет по пятам, а с танковым батальоном шутки плохи. За пять минут равной борьбы лейтенант Ермаков без колебаний отдал четыре жизни и один танк, и в эти пять минут он должен обеспечить батальону условия для победы хотя бы ценою жизни целой роты. В противном случае лейтенант Ермаков должен отказаться от великого и страшного права — бросать людей на смерть...

Рота достигла подножия увалов в их тупом углу, и оставшиеся танки дозора слились с общей колонной, грохоча впереди.

Насколько же легче думать и командовать в быстром и грозном движении, когда решение принято, дело начато и его уже не остановить! Вот-вот танк Линева вымахнет на гребень, и Ермаков остановит его, на скорости развернет роту влево, и вся ее линия, ее сокрушительный левый фланг с размаху, подобно молоту, ударит по чужой колонне...

Неистовство гусениц, бешеная сила вентиляторов вздымали над ротой громадные тучи пыли, они гнались за машинами, сливаясь в седую стену, — чем не дымовая завеса! Лишь скорость и построение колонны легким уступом спасали водителей от слепоты. Сейчас пыль — враг. Она, конечно, уже выдала «противнику» приближение роты, а через минуту-другую пыль станет мешать маневру и стрельбе — в ее густых облаках тяжелые машины могут внезапно таранить друг друга. И об этом думать приходится, чтоб не случилось беды. «Противнику» легче. Ветер дует ему навстречу, относит пыль назад — видимость отличная... Если бы поменяться местами! А разве нельзя?!

Мысль была еще как вспышка — бесформенна и едва уловима, но, как вспышка, она затмила другие мысли, и губы Ермакова произносили совсем не те слова, что он заготовил:

— Я — Десятый! Всем — замедлить скорость, пропустить пыль вперед! Идти уступом за пылью. Пушки — налево!..

Если б произошло чудо и Ермаков смог увидеть тех, кто его слушал! Темное лицо капитана Ордынцева медленно белело. Две минуты назад он было воспрянул духом, уже готовый поверить в лейтенанта Ермакова, но тем большее бешенство закипело в нем теперь. Какие слова услышал бы Ермаков, окажись они с Ордынцевым сейчас наедине! «Что ты затеял?! Куда ты прешь, конопатый узурпатор, неисправимый искатель приключений?! Тут же не дурацкий ящик с песком — тут реальные учения с реальными двойками, которые не забываются годами! Так хорошо начал и так невыносимо глупо кончаешь! Ну и наградила же меня судьба взводными командирами!»

Павел Прохорович искренне забывал спросить себя, в каком свете сам он виделся посреднику в момент внезапного столкновения с превосходящим «противником». Он слишком болел за свою роту, он следил за нею со стороны, не участвуя в бою, он видел гораздо больше, чем видится с командирского места, и не сомневался в исходе совершенно необъяснимой и никому не нужной затеи Ермакова. Чего хотелось теперь Павлу Прохоровичу, так это отвернуться, зажмурить глаза... И надо же — все происходит в момент, когда над головой висит вертолет командующего! Дай бог, чтобы там не было самого генерала, который, кажется, считает Ордынцева все-таки неплохим ротным командиром, способным научить своих лейтенантов хотя бы здравому смыслу.

Но и другие глаза следили за движением роты с гребня увала. Не были они уже ни колючими, ни бесстрастными — только внимательными, очень внимательными. Глаза танкиста-фронтовика, семнадцатилетним парнем дважды горевшего в машине и не сгоревшего в третий раз только потому, что война научила его кое-каким хитростям, кое-какой изобретательности, научила «применяться к местным условиям», чтобы одурачить врага.

Кто ожидал сейчас, что рота, потерявшая два танка, почти охваченная с флангов, почти обреченная, — почти! — сама кинется в стальную петлю? Кинулась — а петля-то с маху не затягивается: этот лейтенантик посадил им на удавку сразу два узелка — левую колонну ослепил дымом, теперь вот от правой закрылся стеной пыли и шествует между огнями, как по коридору с железными стенками. Попробуй по нему стрелять! Его «противники» знают только одно: свои — напротив. А лейтенанта со всеми его танками надо еще разглядеть да опознать. Ему-то никого опознавать нет нужды — у него и справа и слева только чужие. Он, чего доброго, и в тыл им проскочит! Тогда они сами меж двух огней окажутся. Главные силы батальона — вон они пылят во всю моченьку. И комбат уже кричит во всю глотку по радио: «Держись, Десятый! Я иду!»

«Ну, лейтенант, сумел ухватить удачу за хвост, так сумей теперь удержать ее...»

Подполковник прижал ладонь к лицу — у него всегда болело обожженное лицо, если нервничал или сильно волновался.

К величайшему изумлению Ордынцева, скрипучий голос не выходил в эфир, и чужие пушки тоже молчали. И Павел Прохорович, еще не понимая происходящего, следил во все глаза, как его рота, постепенно отставая от облаков пыли, сближается с колонной «противника», который замедлил ход, начал неуверенное перестроение в боевой порядок, видимо, не понимая еще, кто там и что там, за растрепанной, наползающей стеной летучего суглинка...

Когда рота вслед за тучами пыли перевалила гребень увала, Ермаков еще не знал, каким будет его следующий шаг — для такого шага ему требовалось новое ощущение обстановки. Этому способу строить живую модель внезапного боя, исходя из него самого, чувствуя, как события наступают на пятки и гонят мысль вперед, Ермаков учился с тех пор, как стал командиром. И теперь, когда интуиция подсказала, что колонны «противника» и его роты поравнялись, он знал следующий шаг:

— Всем — налево!

Танки круто развернулись, и колонна превратилась в изломанную стальную шеренгу. Пыль уносило вдоль ее фронта. Вот-вот покажутся чужие танки: они не могут открыть огня первыми, боясь расстрелять своих, значит, у наводчиков роты будет в запасе по две-три секунды, а в секунду бронебойный снаряд пролетает полторы тысячи метров. Ермаков приказал экипажам самостоятельно и немедленно бить по возникающим впереди силуэтам машин.

Голос его теперь окреп и звенел в эфире на высокой волне. Он в ярости пообрывал застежки шлемофона, который вдруг начал душить его. Чувство слитности с ротой было таким сильным, что он позабыл, где его командирское место, и продолжал катить в своем танке в боевой линии...

Вот когда он любил свою роту! Любил за то, что она сделала все, чего он хотел, и еще больше любил за то, что она сделает все, чего потребует лейтенант Ермаков... Словно уколотый в спину холодной иглой, он обернулся и увидел в светлом бронестекле, как далеко позади редела дымовая завеса, тянущаяся от подбитого танка. «Дыми, родной мой, дыми еще хоть полминуты. Ты же знаешь: у меня нет за спиной никого и ничего, кроме тебя и твоего дыма...»

На левом фланге — оттуда тянул ветер — глухо стукнуло орудие, и тотчас большие огненные лягушки — рыжие, красные, бело-зеленые, оранжевые, желто-голубые — громадными скачками запрыгали вдоль фронта роты. Машина Ермакова пронеслась сквозь пылевое облако, взметенное выстрелом, и он, похоже самый последний в роте, увидел на половинной дистанции прямого выстрела спутанные предбоевые порядки чужих танков, а за ними — небольшую колонну бронетранспортеров, из которых торопливо сыпалась пехота. Большинство машин горело. В желтой пыли и черной копоти, в белых вспышках разрывов и багровых языках огня бессмысленно двигались танки и метались фигуры людей...

Там тоже находились посредники, и они делали свое дело не хуже этого — с обожженным лицом. Но там они соблюдали интересы Ермакова.

— Скорость! — только и сказал Ермаков в эфир, и тотчас его прижало к спинке сиденья — вал роты, грохоча дизелями и пулеметами, накатывал на остатки разбитой колонны. А позади тоже неистовствовали пушки и пулеметы — комбат подошел и с ходу брал в клещи вторую колонну «противника».

Он оказался настолько скоротечным, этот встречный бой, одинаково внезапный для обеих сторон, что, вероятно, большинство его участников начали разбираться в происшедшем, когда над атакованной колонной «южных» затрепетал белый флаг — печальный знак поражения. И лишь тогда подполковник отнял от лица руку и понял, как переживал до сих пор за незнакомого звонкоголосого лейтенанта. «Не смей дурить! — прикрикнул он на себя. — Посредник не может переживать и сочувствовать. Оп может только рассуждать и судить, позволять и запрещать, засчитывать победы и поражения. Потому что посредник на учении — это бесчувственная объективность реальной войны... Не смей любить этого лейтенанта и болеть за него!..»

Но как не болеть за человека, который тебе вдруг понравился?! Даже и наказывая его, все равно за него болеть будешь.

8

Вертолет набрал высоту и взял курс на штаб руководства учениями. Командующий приказал вызвать представителя штаба в авангардном батальоне.

— Узнайте у него фамилию командира походной заставы. Уж больно он лихо «противника» побил. — Тулупов улыбнулся, вспомнив, каким петушиным, срывающимся тенорком тот командир начал отдавать команды, приняв управление ротой, а последний приказ произносил почти баритоном — даже радио уловило эту перемену в его голосе.

Пепельные, с буроватыми подножиями, холмы однообразно плыли в стекле иллюминатора, утомляя взор. Вдали, над полем недавнею боя, еще качались столбы пыли, поднятые лавинами танков и бронетранспортеров. Глядя на них, командующий думал о последствиях, которые повлечет разгром авангарда одной из сторон. Случаен ли успех молодого командира? Едва ли... Уж больно беспечно шли те, разбитые теперь, колонны: разведанного маршрута не выдержали, дозоры держали на носу, наблюдение, судя по всему, вели плохо. Но ведь и у другой стороны было чуть лучше: тоже, поди, подумывали: «Не война, и так сойдет, лишь бы маршевую скорость показать». Небось за это представитель штаба руководства учениями и «отыгрался» на командире походной заставы... И надо было преодолеть растерянность и ее последствия, свести к нулю превосходство «противника» в силе и тактическом положении, набраться дерзости — влезть прямо в походно-боевой порядок «противника». И, наконец, надо было додуматься ослепить его дымом и пылью, чтобы расправиться с каждой колонной поодиночке... Лихо, командир, лихо!

И все же генерал, слишком опытный в делах военных, чтобы доверяться первому же чувству симпатии к неизвестному офицеру, не спешил с выводами. Чего не случается на войне?! Иной раз примитивный ход кажется гениальным, поскольку противостоящие ждали удара, рассчитанного тоньше. Не зря говорят: и дураку везет. Но везет дураку на войне обычно один раз.

— Товарищ генерал-полковник! Посредник сообщил: командование головной походной заставой принял лейтенант Ермаков!

— Ермаков?..

— Так точно, лейтенант Ермаков.

— Неужели тот белобрысый?

— Не знаю, товарищ генерал-полковник, — смутился связист. — Посредник примет не сообщил.

Тулупов засмеялся. Сам-то он помнил приметы каждого офицера, с которым имел дело. «Выходит, это Ордынцева вывел из строя представитель штаба учений и ротой теперь командует тот самовольник с неправдоподобно синими глазами».

Генералы, конечно, не за красивые глаза ценят подчиненных, а вот, поди ж ты, запомнились командующему глаза лейтенанта Ермакова: уж больно цепкие…

И еще одни глаза желал увидеть сейчас Тулупов. «Хотел бы я знать, — думал он, — что-то в них отразится, когда доложат нашему юному генералу о разгроме авангарда в его первом эшелоне?»

«Юным генералом» Тулупов именовал одного из своих любимцев — молодого командира танкового соединения, недавно получившего генеральское звание. На нынешних учениях он действовал против Степаняна.

Тверд молодой генерал, решителен, но горяч не в меру, а уж самонадеян!.. «Вперед!» — любимая его команда. Отличная команда, когда хорошо знаешь, что там, впереди. Да не всегда о том помнили в соединении молодого генерала. Не раз Тулупов пробирал самого комдива за излишнюю самоуверенность, за огульность в наступательных действиях частей его дивизии. Комдив соглашался, обещал взгреть и проучить кого надо, но сам тут же начинал оправдываться: «Когда ракеты и авиация пути расчищают, допустимо ли плестись боязливым шажком, ощупывая каждый метр?.. Ну останутся там осколки — стоит ли из-за них темп терять?..»

«Да разве я про то?! — сердился Тулупов. — Кто вас заставляет плестись? Хоть на крыльях летите! Но имейте же глаза и уши повсюду. Не теряйте взаимодействия между частями. Любой комбат — не говорю уж о командирах полков — обязан знать, что творится вокруг, на чью помощь он может рассчитывать и кому должен сам оказать ее... Неужели вы всерьез полагаете, будто в ракетно-ядерной войне перед вашими танками окажется пустыня? Вы себя на место противника поставьте. Вас ядерными пряниками угощать начнут — так что же вы, перемрете в одночасье?»

Когда в последний раз молодой комдив, выслушав командующего, поспешно достал блокнот — все, мол, запишу и поправлю, — Тулупов посоветовал: «Насчет осколков тоже запишите. Они разные бывают. Один шинель солдатскую не разорвет, а другой нескольких свалит. Это смотря, с какой силой он запущен», — и потер глубокий осколочный шрам на лбу...

«Значит, не все мои слова до него дошли, — думал теперь Тулупов. — Что ж, пусть Степанян поучит. Он не так прост, этот старый вояка. Да и ждет от нынешних учений многого. Быть ему комдивом или дожидаться нового начальника, чтобы опять ходить в замах, решается, пожалуй, сегодня».

И вот — первый щелчок по носу юному генералу... Поди, думал, Степанян еще за утренним самоваром, а он уже в двух десятках километров от переправ...

«Ничего себе щелчок! Батальон со средствами усиления как корова языком слизнула. Лихо, полковник Степанян, лихо!»

Командующий вспомнил, как Степанян распекал на полигонной вышке лейтенанта Ермакова и как сам он, Тулупов, сочувствуя втайне лейтенанту, подмигнул ему украдкой. «А ведь и он, чертенок, тогда мигнул в ответ. Точно — мигнул!» (Едва ли Ермаков осмелился бы перемигнуться с командующим. Но Тулупову сейчас хотелось, чтобы лейтенант тоже мигнул, и он уверял себя: было именно так.) «Танкист! Давай помогай своему комдиву генеральскую звезду зарабатывать, а мне — молодых генералов учить...»

Снижаясь, вертолет развернулся, и Тулупов, глядя в иллюминатор, насторожился. Кто-то огромный, вполнеба ростом, двигался по степи. С черно-рыжей растрепанной головы великана тянулись к земле седые рваные космы, а уродливо искривленное тело, пятнистое от солнца, тяжело волочилось по каменистым плешинам холмов...

«Ядерный удар!» Вспышки взрыва Тулупов не заметил — в тот момент солнце через иллюминатор било в глаза.

— Живо на землю! — скомандовал Тулупов пилоту, и вертолет почти упал в распадок возле штабных палаток...

Пока авангарды «противника» вели бой, главные силы танкового полка Юргина приближались к месту сражения. Видно, Юргин где-то недоглядел за комбатами, и головной батальон слишком приблизился к авангарду. Разведка «противника», которую привлекла драма у сходящихся клином высот, постаралась загладить собственную вину: скрытно наблюдая за боем, она держала своего начальника в курсе происходящего. Молодой генерал, разгневанный потерей авангарда, решил, что настал его час. Над задымленными высотами вспыхнуло слепящее пламя и поднялся смертоносный гриб. Это был своевременный и жестокий удар.

— Потери известны? — спросил Тулупов подполковника, доложившего обстановку.

— Да, — кивнул тот. — Дело Юргина плохо. Авангард погиб, если не считать осколка. Другой батальон, можно считать, тоже. Юргин сейчас перешел к обороне и ликвидирует последствия. Возможно, усиленный батальон наскребет, если...

— Что «если»? — поторопил командующий медленно говорящего офицера, и в голосе послышалась нотка не то тревоги, не то любопытства. Видимо, все же любопытства — не мог же руководитель учений сочувствовать какой-то из воюющих сторон больше, чем другой: каждую он желал поставить в условия, самые близкие к реальному бою... Нет, это, конечно, лишь показалось собеседнику Тулупова, будто в голосе командующего прозвучала тревога.

— Если его второй раз не накроют, — продолжал офицер. — Вот здесь, за отрогом, — он указал на карте черный пунктирный овал, — через несколько минут развернется реактивный дивизион «южных». Его залпы завершат удар. Момент подходящий, дистанция позволяет, разведка скорректирует огонь. Словом, за один батальон они намерены взять по меньшей мере два.

— Ну что ж, наш юный генерал убедится лишний раз в пользе разведки! — не удержался от восклицания Тулупов. — И молодец какой! Гляньте, куда реактивщиков своих выгнал. Только, поди, опять без прикрытия? Впрочем, послушаем, что скажут пушки. Пушки, брат, не солгут...

Обе стороны успели отличиться, и Тулупова это устраивало больше всего. Он пока умышленно не вмешивался в развитие событий: в частях твердо и жестко действовали его помощники — офицеры штаба руководства учениями, и командующий внимательно присматривался, проверяя свои прогнозы и сомнения. На учениях и руководители их учатся. Учатся, может быть, даже больше, чем все другие участники...

* * *

Уцелевшим осколком авангарда оказалась рота капитана Ордынцева. Гусеницы ее машин не могли задержаться на месте боя — она оставалась головной походной заставой, ей следовало находиться далеко впереди батальона, оберегая его от случайностей. Ударная волна догнала ее вдали от сходящихся увалов, и будь это волна реального ядерного взрыва, в худшем случае она лишь посрывала бы с танков наружные баки. Но когда вырос позади гигантский гриб дыма и пыли, связь с батальоном оборвалась. Ермаков знал радиоволну штаба полка, несколько раз произнес его позывные, но эфир отвечал лишь громким злым треском: словно встала вокруг зона сплошной ионизации и воздух, как экран, отбрасывал и поглощал радиоволны. Возникло острое чувство оторванности от своих, и Ермаков решил обратиться к тому, кто знал больше его. Он назвал позывной посредника и спросил, как быть.

С полминуты в наушниках трещали сухие разряды, затем скрипучий голос ответил:

— Подобный вопрос я собирался задать вам, Десятый.

Радиомодуляторы обесцвечивают речь, и все же в тоне посредника Ермакову почудился оттенок недовольства: подполковник напоминал, что назначен не советником к командиру роты, а совсем напротив.

«Ты желал самостоятельности — так вот она. О такой полчаса назад и мечтать не смел. Чего же теперь скис? Легка самостоятельность, когда затылком ощущаешь дыхание батальона, полка, дивизии...»

А решать надо. Танки шли и шли вперед, удаляясь от своего полка, уже атакованного на флангах передовыми подразделениями «южных», о чем Ермаков пока не знал. Он оказался в тылу этих подразделений и не встретился с ними — на беду ли, на счастье? — ибо пересекал зону сильного «радиоактивного заражения», которую обходили встречные колонны. Парадокс, случающийся в современном бою не так уж редко, — когда командир одной части может утверждать, что он одновременно обороняется и ведет наступление. Правда, подполковник Юргин пока не ведал, что одна из его рот все еще наступает. Десятого искали штабные радисты, но он не отвечал, и командир полка решил: головная походная застава, по-видимому, где-то остановлена представителем штаба учений и выведена из строя...

Ермаков тревожно оглядывался. Ближние и дальние холмы таили угрозу. Люки танков были закрыты наглухо, тусклые бронестекла перископов смотрели угрюмо и настороженно. Земля уже не была землей, трава не была травой, воздух не был воздухом. Зона радиации — невидимая и неистребимая смерть. Лишь за мощной броней, в герметичных отделениях машин, ползли через мертвую степь кусочки живого, невредимого мира.

«Много ли навоюешь один со своей ротой?.. Только почему же один?! — вдруг стал злиться Ермаков. — Ты на современной войне, где невозможны сплошные фронты, и наверняка параллельным курсом движутся другие роты. Ты слишком самонадеян, если думаешь, будто опередил всех. И разве ты позабыл задачи своей роты и батальона?»

Не знал Ермаков, что он действительно один, далеко впереди боевых порядков своих войск, потерянный начальниками; не знал, что батальон теперь — это лишь его рота, а задача полка изменилась. Но выполнять он все равно мог только ту, которую получил. Тут, быть может, извечная уязвимость всех командиров, потерявших в бою связь со старшим начальником. Но в этом и сила армии, ибо каждый ее отряд до конца выполняет полученный приказ и даже самая малая частица войска всегда знает, что ей положено делать.

— Иду к переправам, — доложил Ермаков посреднику.

— Понял, — отозвался тот коротко.

Ермаков взглянул на карту. До реки по прямой — полтора десятка километров. Он не боялся бездорожья и крутизны холмов, которая ближе к реке нарастала. Крутые увалы лучше укроют роту, а на бездорожье меньше пыли. Зона высокой радиации кончилась, и он открыл люк, чтобы лучше сориентироваться. Сколь ни хорош обзор из нынешнего танка, человеку всегда хочется посмотреть на окружающий мир, не пряча глаза под бронестеклами.

Звено своих самолетов, летевших в стороне над холмами, могло и без карты указать ему направление на цель: Ермаков не сомневался, что летчиков, как и его, интересуют захваченные переправы.

— Двенадцатый, — вызвал он Линева, который по-прежнему вел головной дозор, — держите по курсу самолетов.

После встречного боя у Ермакова появилось чувство неловкости перед Линевым: вроде как перехватил у него власть. Возможно, Линев медлил вовсе не от растерянности. Вдруг у него назревало свое решение, не столь, может быть, рискованное, но ничем не худшее?.. Однако сомнения Ермаков быстро оставил. Он отвечал теперь за роту головой, и ничто не смело вторгаться в его право командовать ею.

Дозор, увеличив скорость, повернул в ближний распадок, и Ермаков снова увидел те же самолеты. Они делали круг, приближаясь к буроватому, в белесых полосках осыпей, горному отрогу, вклинившемуся в степь. Потом вдруг кинулись в стороны, закручивая в воздухе немыслимые фигуры и пропадая с глаз, а в небе появилось несколько знакомых треугольников. Значит, опять перед ним разыгрался мгновенный бой крылатых молний. Ермаков еще думал об этом, когда один из своих самолетов внезапно возник над отрогом. Он летел так низко, что казалось, вот-вот врежется в гребень, и все-таки еще сумел мгновенно спикировать на невидимую цель, тонко сверкнув крыльями.

«Вот это да! Как у них просто!..»

Откуда мог знать Ермаков, что летчик совершил почти невозможное, прорвавшись в охраняемую истребителями зону, и отчаянный его нырок для удара по цели потребовал всех сил и предельного мужества пилота? И что сделал он это, спасая тяжело пораненный «ядерным ударом», едва отбивший атаки танковый полк, которому грозила новая беда...

Ермаков продолжал следить за самолетом — тот неожиданно повернул к танкам роты. Уж не чужой ли?.. Машины увеличили дистанции, предупредительно вскинув к небу шишковатые стволы пулеметов. Над люками закачались ребристые шлемы стрелков.

Нет, это свой. Описав круг над степью, он низко прошел над колонной, качая крыльями, — звал за собой.

Чувство близкой и непонятной опасности охватило Ермакова. «Чего тебе, друг?» — шевельнул он сухими губами, словно пилот мог услышать его. А тот вернулся и снова позвал...

— Двенадцатый! Держи на оконечность отрога. Да в оба смотри там!..

Едва колонна изменила курс, самолет почти вертикально ушел в сухие облака.

«Значит, я понял тебя, друг...»

Огибая отрог, машины снизили скорость. Ермаков видел следы многих гусениц и колес, но из танка на твердом, каменистом суглинке они казались давними. Увалы пошли мельче, распадки — глубже. Ермаков часто терял из виду Линева и уже подумывал, что не худо бы заслониться боковой дозорной машиной, когда Линев торопливо сообщил:

— Передо мной — четыреста метров — реактивный дивизион. Развертывается на огневых позициях. Вижу белые полосы на кабинах!

— Охранение? — коротко спросил Ермаков, чувствуя, как снова неведомая сила поднимает его над ротой и всё вокруг обретает предельную четкость. Он спрашивал о противотанковых средствах, прикрывающих дивизион, и не поверил, когда Линев ответил:

— Охранения нет. «Сказал бы уж, не вижу»,

— В линию! — скомандовал Ермаков и приказал Зарницыну остаться на месте — наблюдать и уничтожать противотанковые средства, если появятся.

Рота стремительно развернулась за увалом, и Ермаков с благодарностью подумал о капитане Ордынцеве, который в чем другом, а в тактике строевых занятиях знал толк и требователен бывал до жестокости. Легко воевать, если тебе достанется такая рота. Попробуй обучить ее и так сколотить, чтобы ты еще рта не закрыл, а она уже выполняла твой приказ. «Вот она, моя красавица, моя им час», — думал он счастливо, уже захваченный нарастающим валом атаки.

Вытянутая почти в идеальную линию на предельном фронте рота с ревом шла вверх по склону увала и, вся одновременно возникнув на его гребне — в пыли, в дыму, в огне, в грохоте пушек и в треске пулеметов, — сокрушительной тяжестью обрушилась на реактивные батареи.

Дивизион, застигнутый в момент развертывания, лишенный надежного прикрытия, беспомощен против танков, атакующих в упор. Через пять минут танки пропали в холмах так же внезапно, как и появились, оставив за своими горбатыми спинами ошарашенных артиллеристом и боевые установки, разбросанные по полю в том порядке, как застала их атака. Если бы не рубчатые параллели следов да не белая тряпка над кабиной штабной машины, можно было подумать, что танки померещились.

Но командир дивизиона видел в ту минуту не отпечатки траков на каменистом суглинке, а то, что осталось бы от его установок, случись подобное на войне. И, потрясая стиснутой в кулаке телефонной трубкой, он кричал кому-то так, что слышали его у дальних машин:

— Я предупреждал вас! Я требовал хоть один танковый взвод, хоть одну батарею на прикрытие!.. Что авиация, если она самолеты не успевает отгонять и сама не знает, где на земле чужие, а где свои?.. Нет, это не они — это вы убили нас!.. Что вы меня допрашиваете? Вы их спросите, куда они ушли и кого еще убьют! Меня нечего спрашивать — я убит. Убит, понимаете или нет?..

А в штабе руководства учениями лишь один человек без удивления выслушал весть о случившемся. Этим человеком был командующий. Зачеркивая на карте пунктирный овал, он неопределенно сказал помощнику:

— Вот вам и осколок...

9

— Десятый, Десятый, ты слышишь меня, Десятый? Я — «Гроза», Десятый! Отвечай, Десятый...

Голос мощной радиостанции командира полка на мгновение пробился сквозь хаос радиопомех, и пробился он в тот момент, когда танкисты страстно желали получить весточку от своих.

Атаковав реактивный дивизион, Ермаков понял, как глубоко в чужом тылу он находится и сколько опасностей таят окружающие холмы и гудящее небо. Уничтожение дивизиона ему не простят — это ясно. Рота шла, огородясь дозорными экипажами, и не напрасно: дважды она почти столкнулась со смешанными колоннами танков, мотопехоты и артиллерии, а третий раз одна из дозорных машин едва не врезалась в проходившие грузовики. Грузовики — небольшая добыча. С танками он, Ермаков, может сразиться в любой момент, но обменять роту на роту не велика честь. Надо воспользоваться своим положением в тылу «южных», и уж коли бить — так чтоб они почувствовали... Батальон погиб в пламени «ядерного взрыва» — это Ермакову стало понятно давно. Но почему молчит полк? Неужели и полк?.. Нет!.. Их танковый гвардейский жив, если жива хоть одна рота, и он дойдет до цели — пусть даже последним своим танком. Переправы, плацдарм на другом берегу — вот задача полка, вот куда обязан выйти лейтенант Ермаков со своими людьми.

Огромный запас хода машин, их способность двигаться под водой, инфракрасное зрение, живучесть в огне и отравленных зонах, вооруженность против любого возможного противника открывали перед ротой широкий простор для действий, превращали в ее союзников день и ночь, холмы и равнину, пески и горы, сушу и воду. Только небо ей недоступно, но зачем небо танковой роте? Земля — ее мать и главная броня.

А если машины могут так много, то танкисты лейтенанта Ермакова способны и на большее. Только бы сам он не подкачал. Нет, и он не подкачает — не имеет такого права: ему, быть может, надо воевать за целый полк. И все же машинам и людям нужен отдых — с рассвета. Шли без остановок. На учениях, где за одну ошибку выводят из строя, лишая права на всякое движение, нервы у людей поминутно натянуты, а теперь танкистов угнетает и чувство оторванности от своих — Ермаков знал по себе. Пусть хотя бы увидят лица друг друга.

Он увел роту в глубокий распадок и остановил в тени обрывистой сопки. Пока водители осматривали машины, а заряжающие и наводчики проводили частичную дезактивацию, Ермаков собрал командиров для короткого совета. Подошел и посредник. Ордынцев остался около вездехода, то ли выказывая тем свою обиду на посредника, то ли не желая стеснять лейтенанта.

— Можете курить, — разрешил Ермаков командирам.

Старший лейтенант Линев огорченно похлопал по пустым карманам: незапланированный, мол, сбор... К нему потянулось несколько рук с пачками сигарет, и Линев пошутил:

— Раз вы такие щедрые — у всех по одной, чтоб на день хватило. А у Зарницына — две. Старшина всегда найдет.

По тому, как весело рассмеялись танкисты в ответ на не слишком остроумную шутку, Ермаков понял, чего им стоил нынешний двойной успех роты.

— Задача, товарищи, остается прежней, — сказал он твердо, как бы отсекая возможные сомнения. — Но я вот о чем предупредить хочу: нас теперь ищут. Надеюсь, объяснять не надо, кто нас ищет.

— Теперь мы, считай, десантники, — подал голос ефрейтор Стрекалин с башни танка, где он сидел, держа шлемофон на коленях; из наушников доносилось слабое потрескивание.

Ермаков строго глянул на Стрекалина и продолжал:

— Поэтому радиомолчание полное. Станции работают только на прием. Командиру дозора выходить в эфир лишь в исключительных случаях, держаться на виду роты и сигналить флажками. Что вы еще можете предложить?

Командиры молча, потупясь, курили.

— А что, — весело заговорил один из сержантов, — давайте белые полосы на башнях намалюем — мел у меня есть.

— Глупо, — резко оборвал Линев, покосись на подполковника. — На войне не по цветным полоскам — по форме машин противника опознают. Может, вы танки перековать сумеете?

«Эх, если бы со своими на минуту связаться», — только подумал Ермаков, и именно в этот момент Стрекалин рывком поднес к уху шлемофон, и радость, смешанная с неверием, отразилась на его лице:

— Товарищ лейтенант! «Гроза»! «Гроза» говорит...

Одним махом Ермаков взлетел на башню танка. Он был едва уловим, этот далекий голос в наушниках, то и дело перебиваемый треском помех, но Ермаков обостренным чувством угадал каждое слово, которое к нему долетело, и узнал голос командира полка:

— Десятый, я — «Гроза», ты слышишь меня, Десятый?.. Спасибо, Десятый, спасибо, сынки! Действуйте...

Сатанинский вой и свист надвинулись на тонкую нить возникшей было связи, и Ермакову только почудилось, будто сквозь них пробились слова «... в направлении...». Тогда-то, забыв осторожность, Ермаков переключился на передачу и закричал в ответ:

— Слышу, «Гроза», слышу! В каком направлении, повторите, в каком направлении?..

Никто, кроме «противника», не мог услышать его, и однако же он замер. В наушниках свиста и воя для него не существовало — они казались тем безмолвием, когда слышишь, как скользит по траве черная тень степного коршуна, но ни одного звука человеческого голоса он не уловил.

Забытые сигареты дымились в руках командиров машин, и в ответ на вопрошающие взгляды Ермаков сказал:

— Все в порядке. Мы действуем правильно. Теперь — по местам.

Но командиры задвигались очень уж медленно, явно ожидая чего-то еще, и Ермаков понял необходимость сказать им те слова, которых они ждали.

— Командир благодарит роту. Командир сказал: «Спасибо, сынки». Он приказал действовать так, как действовали.

И танкисты загалдели — весело, наперебой, подталкивая друг друга, словно стояли где-нибудь на отдыхе, в глубоком тылу своих войск.

— Эх ты! Без вести пропали, — поддразнивал один другого. — Вот тебе и без вести. Батя все знает.

И другой весело кивал, хотя насчет «без вести» и не заикался.

— Интересно, откуда батя знает?

— Хо! Откуда! Ты думаешь, мы одни тут с тобой в прятки играем? Поди, за каждым холмом разведка сидит и на нас посматривает.

Все стали оглядываться, словно и вправду вот-вот из-за ближнего увала высунется сплюснутая башня легкого танка или настороженное кабанье рыло боевой разведывательной машины, не отмеченной белой полосой.

А между тем сведения о «заблудившейся» роте пришли в штаб дивизии из авиачасти. Докладывая о срыве огневого удара по полку Юргина, летчики упомянули танковую колонну, которую навели на реактивный дивизион, плотно прикрытый от ударов с воздуха. Полковник Степанян не поверил и затребовал подтверждения. Реактивная артиллерия «южных» ни в одной вводной пока не упоминалась, и Степанян нервничал, ожидая подвоха. И вдруг, как гром, — подтверждение собственной разведкой сведений, полученных от летчиков: целый дивизион «южных» кем-то разгромлен наголову, а кем — пока неизвестно.

«Юргин, — решил Степанян, едва веря в такой подарок. — Вот тебе и тихоня!»

Вызвал подполковника к телефону и дружески отчитал:

— Ты скромничай, да в меру. Мало того что рискуешь без спроса, еще и важные сведения задерживаешь. Да знай я — давно бы тебя вперед двинул.

— Какие сведения? — искренне удивился Юргпн.

— А те самые, насчет рейдовой танковой группы, которая артиллерию «южных» давит.

Юргин начал было уверять, что ему сейчас не до рейдовых групп, дай бог позиции удержать, и тогда Степанян свистящим шепотком заговорил в трубку:

— Молчи, командир, молчи, не признавайся ни мне, ни другим! Пятнадцать минут тебе выяснить, при каких обстоятельствах ты потерял целую роту танков, которая сделала уже больше, чем все твои батальоны. Она же спасла тебя, понимаешь?

Степанян, конечно, преувеличивал, но Юргин слушал его упреки, как музыку. Он понял теперь, о какой роте идет речь, и у него, как вздох, вырвалось:

— Связи с нею нет, товарищ полковник.

— А ты свяжись! Свяжись! И пусть рота ударит тебе навстречу. Пусть ударит, если еще цела... И молодец — хорошо воюешь, давай и дальше так же...

Тут Степанян совершенно прав: командир любого ранга хорошо воюет только тогда, когда хорошо воюют его подчиненные.

Юргин сам обратился по радио к роте, предполагая, что голоса танковых радиостанций не доходят до штаба полка, в то время как оторвавшаяся рота, может быть, слышит штаб. И хотя далекие люди не сумели за помехами расслышать его нового приказа, они услышали из уст своего командира: «Спасибо, сынки». А в их положении это, может быть, было главным...

— По местам! — повторил Ермаков, и командиры экипажей бросились бегом к танкам, продолжая переговариваться на ходу.

«Дети, совсем дети, — думал посредник, глядя им вслед. — Они сами не понимают, что сделали. Им важно, что сказал батя»...

Устраиваясь в люке, Ермаков услышал:

А слава — достойный наряд
К последнему в жизни параду...

Это, конечно, Стрекалин. И Петриченко уже тут как тут:

— Все сочиняешь? — Голос его насмешлив, но без обычной для Петриченко задиристой колкости, в нем скорее заинтересованность и поощрение. — Тебе, похоже, мало славы танкиста, так ты на танке в поэзию хочешь въехать?

— Ну-ну, — миролюбиво прервал его Стрекалин. — Ты, чем сослуживцев критиковать, лучше бы тяги лишний раз проверил. А то вон...

— Чего «вон»? — В голосе Петриченко просквозила тревога.

— Чего-чего! Тянут твои тяги. Тянут за всякие там рычажки планетарных механизмов и поворачивают танк, куда водителю захочется.

Петриченко сердито захлопнул люк над головой. Ермаков улыбался незлобивой перебранке танкистов, с тайной радостью чувствуя свою причастность к их рождающейся дружбе, вскинул флажки над головой: «Заводи... Вперед!»

Дрогнуло суставчатое тело колонны, качнулось, поползло, набирая скорость, вдогон дозору...

«Спасибо, сынки... Спасибо, сынки...» — выстукивали мозолистые траки о сухие камни. «Действуйте... Действуйте...» — волнообразно пели двигатели.

Теперь уже не было степи — сплошные холмы да сопки, и путь к переправам удлинялся. Ермаков вел роту глубокими лощинами, жег лишнее горючее, делал лишние километры, но то недорогая цена в сравнении со скрытностью.

Река находилась где-то рядом. Танки повернули на юг, стремясь к ближней переправе. Холмы, все так же качаясь перед глазами, теснили горизонт, а предзакатное солнце косо било в глаза, и лейтенанту Ермакову временами чудилось: танки выходят на просторную равнину, полную слепящего света, и будут катиться к самому краю земли, пока зеленые волны не умоют их пыльные железные морды. Они остановятся, как загнанные кони, и соленые брызги белыми звездами будут высыхать на усталом железе. Тогда он снимет потный тяжелый шлем, сядет на белый песок и станет всласть думать о тишине, о чайках над крутым красным яром быстрой сибирской реки, о полосатых окунях в глубине холодных плесов и бугорчатых стерлядях, ползающих по хрящеватым перекатам, о таинственных желтых иволгах, живущих по лиственным опушкам лесов, о темноглазой девушке... Потом он уснет прямо на песке. Он уснет, не отдав никаких приказаний, уснет мертвым сном богатыря, и встанет над ним тишина — такая тишина, когда на земле не стреляют. Совсем нигде не стреляют...

Гул танков, подавивший все звуки вокруг, уже стал казаться той желанной тишиной, холмы — океанскими валами, реактивные ракетоносцы в небе — белыми чайками, далекие смерчи пыли — косматыми кедрами, а качка на бездорожье — сладкой зыбью сна, когда он отчетливо и близко услышал:

— Вижу переправу и...

Что «и», Ермаков не понял — то ли голос Линева сорвался, то ли он слишком быстро надавил нагрудный переключатель.

Ермаков машинально подал команду водителю, и танк, оторвавшись от колонны, быстро выполз на крутой скат, став за гребнем, близ дозорной машины, так, чтобы лишь голова командира, торчащая из верхнего люка, возвышалась над гребнем высоты, словно камень — один из множества камней, лежащих на сопках. Этот Петриченко, он, оказывается, смыслил в тактике не меньше любимого лейтенантом Ермаковым водителя Зайцева.

Бинокль Ермакову не потребовался. Он увидел внизу просторную, взгорбленную местами равнину, посреди которой светлой лентой неслась река. Полноводная в жаркую предзакатную пору лета, она казалась выпуклой, готовой вот-вот выплеснуться из берегов. Низкие откосы их темнели резкой зеленью среди тускло-серой степи. Зеленые понтоны наплавного моста, отражаясь в воде, казались массивными бетонными монолитами, отчего мост походил на капитальную плотину. По обе стороны реки из капониров торчали тонкие стволы автоматических зенитных пушек, чаши локаторов, непрерывно вращаясь, Черпали пыльное небо, а прямо в лицо Ермакову, из глубоких окопов, вырытых в пойме, настороженно смотрели черные зрачки противотанковых орудий. Не было и метра земли близ переправы, не взятого на прицел. Но не о том думал лейтенант Ермаков, и не то приковало его взор.

По желтой дороге, на широких спинах зеленых машин, плыли к реке огромные «рыбы», и рассеянное солнце холодно отсвечивало на их металлических гладких спинах. Танки охранения уже минули мост, слегка растопырив походный порядок и поводя пушками в сторону холмов, — они как бы предостерегали всякого от малейших поползновений на ракеты. Ермаков даже бинокль поднял, словно глазам не мог поверить. И, следя, как весело высверкивают полированные траки гусениц, успел еще подумать: танков для нормального походного охранения многовато, наверное, ракетные установки сошлись у моста с другой колонной, и это совпадение оборачивается против него. Однако же выбора теперь не было. Мост не имел большого значения в сравнении с тем, что двигалось к нему. Всякий маневр, всякое распыление сил исключались, следовало уничтожить ракеты, уничтожить наверняка, самым коротким путем и любой ценой. Что значит одна рота, возможно, уже вычеркнутая из списков, в сравнении с этими чудовищами, способными унести тысячи и тысячи жизней!

— Петриченко! — позвал лейтенант механика-водителя. — Ну-ка, бегом на гребень — проверьте, нет ли на обратном склоне крупных камней и крутых уступов. Да не очень высовывайтесь там!

Серый заяц метнулся из-под ног выпрыгнувшего из танка водителя, выскочил на самый гребень, сел, поводя ушами и испуганно тараща глаза.

— Братца не признал, — засмеялся Стрекалин. Ермаков тоже усмехнулся и тут же потерял зверька из виду. Первая пусковая установка ступила на мост, вода тяжело колыхнулась, отражения понтонов изломались, и мост сразу показался зыбким, непрочным, висящим среди ненадежного пространства...

— Товарищ лейтенант, — Петриченко говорил прерывистым, запаленным голосом, — скат чистый, но горка — не дай бог! Не завалиться бы!

В тоне его слышалась тревога.

— А другие, как вы думаете, тоже могут завалиться?

Петриченко от обиды не сразу нашел слова. Значит, лейтенант подозревает его в трусости! С ноткой злости ответил:

— Пройдем! Я ведь за других опасаюсь. Только тормозить резко не надо. Тогда танк и по отвесу пройдет.

— В линию! — приказал Ермаков в эфир.

Вторая ракетная установка теперь тоже ползла по мосту. Он раскачивался, и раскачивались серые «рыбины» на плечах машин, словно собирались сигануть в реку.

Из-за холмов бесшумно вынырнул самолет, скользнул над ротой, которая сейчас ломала походный порядок, перестраиваясь к бою. Сверху обрушился реактивный гул, и Ермаков словно увидел затылком, как самолет ложится в вираж, разворачивается для атаки: проглядеть танки теперь, когда они открыто стояли на скате, пилот, конечно, не мог. «Ну что ж, больше одной машины он выбить все равно не успеет...»

Ермаков ждал, когда вторая установка достигнет середины моста. Он ждал терпеливо, считая секунды, и казалось, это уже было с ним когда-то — только смотрел он не в просветленную оптику, подносящую мир к самым глазам, словно на ладони великана, а в узкую стальную амбразуру. Но так же горько пахло горючим, пылью и порохом. Так же зеленели берега реки, и по мосту так же двигалось то, что следовало остановить. Или он все перепутал и было это с его отцом? А может, с тем красивым седым полковником — преподавателем тактики в училище, который сказал однажды: «Все тактическое искусство в бою состоит в том, чтобы знать не десять способов решения внезапной задачи, а один-единственный...»

Или было это еще с кем-то? Но все это было, и может снова наступить для него и для тех, кто стоит за его спиной, чье дыхание он слышит через броню и расстояние. Они должны пережить наступившую минуту всей глубиной сознания и чувства, приблизиться к тому, как все бывает в схватке с настоящим врагом. У него не было слов, кроме команд. Да он и не знал слов, способных передать его состояние. Но он знал, у кого есть такие слова.

— Стрекалин, — вызвал лейтенант, — ваша песня станет сигналом атаки. Я включу вас во внешнюю связь. А выключить всегда успею.

— Но... песня... сейчас? — растерялся Стрекалин.

— Сейчас лучшее время для вашей песни, Стрекалин. — И, забыв, что его слышит целый экипаж, сказал хрипло и тихо: — Сейчас нужна песня, слышишь, Василий?!

Следующие слова он говорил в эфир. Его приказ был краток: атаковать и уничтожить ракеты. На огонь танков и батареи не отвечать. Сигнал атаки — песня Стрекалина. Он знал: других приказов ему отдавать больше не придется.

Самолет с оглушающим ревом вышел из пике над самой линией роты, и еще целая цепь стальных треугольников возникла над горизонтом. Засуетились расчеты батарей в пойме, и танки охранения ракет взбычились головой колонны, нарушив походный порядок. «Поздно, ребята, поздно!..»

А слава — достойный наряд
К последнему в жизни параду.
Так вспомни десантный отряд,
Внезапно попавший в засаду.

Танк Ермакова вырвался первым на гребень — он как бы показывал всем, что спуск преодолим, он почти падал вниз по склону. Петриченко ни разу не притормозил, и Ермаков чувствовал, как похолодело внутри и подкатило к горлу, но видел он все сразу. Он должен был видеть все и запомнить до мелочей все, что происходит там, где первым выбитым из боевой линии танком может стать его танк, а первым убитым — он сам.

Под звон реактивных стрижей
Сумей оценить положенье,
Где нет запасных рубежей
И нету дорог к отступление,
Нот веры слепым чудесам!
Прощения нет слабонервным!
Так, значит, гвардейский десант
В атаку бросается первым...

Стрекалин пел хрипло и прерывисто, пел некрасиво, он больше декламировал, чем пел, но песня его шла впереди атакующей линии вместе с командирской машиной, она одна царила в эфире, возвращалась в линию, словно заполняла пространство между танками, связывая их в непрерывный железный вал.

Хорошая доля — вставать
По строгому зову комбатов,
Друзей и врагов узнавать —
По ярости их автоматов!
Хорошая строчка в судьбе —
В ракетном и танковом гуле
Чуть-чуть доверяться судьбе,
А верить — гранате и пуле...

И видел лейтенант Ермаков: над гребнем высоты выросла его рота, скрылась на миг в бледном пламени одновременного залпа, свалилась вниз по круче, подобно горной лавине, и запрыгал гулкими толчками воздух, разрываемый пушечными глотками, и огненные бабочки пулеметного огня затрепетали в узких прорезях запыленной брони.

А еще видел он, с какой поразительной быстротой повернули к нему стволы пушек танки «противника», как мгновенно выстелились вдоль земли тонкие хоботы зениток и словно в упор глянули жерла противотанковых орудий, зарытых в пойме, как откуда-то из-за невзрачного прибрежного увальчика вынеслась батарея ПТУРСов и тупые головки управляемых реактивных снарядов зловеще шевельнулись, словно почуяв своим электронным нюхом чужую броню, как рванулась вперед, набирая скорость, передняя ракетная установка. «Поздно!.. Слишком поздно...»

Упав головою вперед,
Солдаты не слышат комбата...
В последнюю цель попадет
Последняя чья-то граната...
И — новый парад впереди!
А славу разделят в отряде
На всех, кто с железом в груди
Остался на старом параде!

Торопливо, смятенно били танки, зенитки, ПТУРСы, противотанковые пушки, и даже самолеты помогали им с неба. Били по одной-единственной роте, а рота не ответила им ни выстрелом — рота била по ракетам...

С высокого гребня, из открытой машины посредника, стоя, капитан Ордынцев следил за своей ротой. Медленно шевелились его сухие губы, редко вздрагивал крупный кадык на темной худой шее. И в тот момент, когда, по его расчетам, рота сблизилась с ракетами на дистанцию прямого выстрела — на ту дистанцию, с которой и самый бестолковый наводчик с закрытыми глазами разрушит и сожжет все, что на его пути, он сел, сорвал шлемофон, бросил на колени, однако же по-прежнему прислушивался к эфиру.

— Стой, Десятый! Все, стой! — проскрипело в эфире. — Кончена песня!

Рота еще катилась вперед по инерции, но уже не стреляла, и танки один за другим останавливались, образуя изломанную полудугу. А «противник» все бил и бил, словно боялся, что рота снова оживет. И никто, быть может, кроме офицеров штаба учений, не знал еще, что произошло в эту минуту не только здесь, у переправы, но и на всем пространстве, где развертывались бои.

Дальше
Место для рекламы