Содержание
«Военная Литература»
Проза войны

4

Стальная рама под танком качается, железно скрипя и повизгивая, потрескивает и шуршит динамик, усиливая прерывистое дыхание людей, работающих в машине, время от времени хлестко щелкает автоматический укалыватель, словно рассекая вязкий, отупляющий зной, — лейтенант Ермаков на основной учебной точке сам тренирует один из экипажей взвода. Танк подбрасывает и качает с боку на бок, лишь орудийный ствол неподвижно уставлен в глубину огневого городка — в самый центр миниатюр-полигона, испещренного гибкими линиями ходов сообщения, сетью траншей, закольцованных в очаги круговой обороны. Ермаков трогает кнопку на маленьком пульте, и едва различимая, похожая на далекую, тщательно замаскированную пушку, возникает мишенька на скате миниатюр-высоты, в одном из опорных пунктов обороны. «Прямо — тысяча семьсот — орудие!.. Осколочным!..» — отрывисто хрипит в динамике голос сержанта Конькова. Вздрагивает ствол от тяжести вошедшего в казенник снаряда, и голос заряжающего Разинкова поспешно хрипит в ответ: «Осколочным готово!..» Лейтенант косит глаза на квадратный экран, сплошь изрисованный четкими контурами орудий, танков, автомашин, вертолетов, ракетных установок. Над экраном, словно в раздумье, завис стальной клювик укалывателя, закрепленного на пушечном стволе танка. Вот он вздрагивает, косо ползет над экраном, на ходу щелкает в один из контуров, и на месте мишени, в условном опорном пункте, рассыпчато брызжет огонек, отчетливо заметный при полдневном солнце. Палец Ермакова касается соседней кнопки, и два танка выползают из лощинки миниатюр-полигона. «Бронебойным!..» — «Готово!..» И снова острие укалывателя, плывя по расчетной кривой, небрежно склевывает мишеньки, превращая их в багровые вспышки огня. «Молодец, Мартинайтис! Не зря я прочил тебя в наводчики». Лейтенант подносит к губам микрофон:

— Атом!..

Голос его разносится над огневым городком — команда для всех учебных групп, и он видит краем глаза, как на соседней точке танкисты оставляют полусобранные пулеметы, хватаясь за средства защиты. Пусть сегодня не специальная тренировка по защите от оружия массового поражения — лейтенант не простит медлительности (это все хорошо знают), потому что в бою придется все делать сразу: атаковать, стрелять, исправлять технику, защищаться от средств массового поражения и многое другое.

— Экипажу Конькова: система стабилизации повреждена, действовать ручной наводкой!

Снова железный скрип рамы, снова танк качает, словно катерок на крутой волне, но теперь и длинный хобот его стремительно ходит, выписывая причудливые зигзаги, и укалыватель уже не плавает над экраном — он только изредка, случайно проносится над контурами целей, повинуясь стихиям качки. А новая мишень не заставляет себя ждать.

«Бронебойным!» Щелчок — выше цели. Щелчок — над самым обрезом. Щелчок — совсем далеко в стороне ударил стальной клюв. «Плохо, Мартинайтис, плохо!»

— Наводчик, опаздываете со спуском!

«Бронебойным!» Щелчок — теперь недолет. Щелчок — наконец-то вспышка. Мишень снова возникает, как бы скрытая дымкой. Щелчок — выше... выше...

— К машине!

Они выстраиваются у лобовой брони, глаза за стеклами противогазов обескураженные, на стеклах — капли пота.

— Сержант Коньков, к пульту. Мартинайтису и Разинкову следить за движением укалывателя.

Голос Ермакова, приглушенный резиной противогаза, кажется сердитым. Ермаков легко прыгает на броню, исчезает в люке... Рама качает танк похлестче любого бездорожья — танкисты сами усовершенствовали ее под руководством полкового инженера, как, впрочем, и строили весь тренировочный комплекс, — марка прицела летит вверх мимо далекой мишени, рука яростно крутит поворотный механизм, нащупывая нужную диагональ. Кажется, опоздал, но еще рывок — и вот она... Щелчок — багровая вспышка... Марка падает сверху прямо на цель. Щелчок — вспышка... А теперь кажется, сама мишень сбоку, углом летит сквозь поле зрения и вдруг подпрыгивает вместе со всеми «высотами», «распадками» и «траншеями», но нет, шалишь! Рука кидает прицел вверх. Щелчок — вспышка... вспышка... вспышка!

Он выбрасывает легкое тело из машины, подходит к танкистам, не замечая их восторженных взглядов:

— Наблюдали, Мартинайтис?

— Так точно, товарищ лейтенант!

— Из неподвижного танка десять раз вручную подведите прицел к обрезу мишени с разных направлений и обозначьте выстрелы. Чтоб не только глаз — чтоб палец запомнил момент спуска. Потом продолжим в движении.

— Есть.

— К бою!

«Что это они сегодня такие неуклюжие? Устали к концу занятий? Разинков явно опаздывает с посадкой в танк. Со снарядами нанянчился? Так он на то и заряжающий, чтоб с удовольствием нянчить их хоть сутки подряд! А это что? Крышка люка расстопорена, а рука еще на краю брони, сверху!»

— К машине!

Выстроились, смотрят вопросительно.

— Если вы, Разинков, хоть раз забудете свои пальцы на краю люка в движении при расстопоренной крышке, вам их отрубит, вы станете инвалидом, а ваш командир может пойти под суд. К бою!

Садятся аккуратнее и все же медленно... Медленно! Расслабились ребята.

— К машине!

Сквозь стекла противогаза видно, как течет по лицам пот — жарко, душно в грубой резине. Ну так что, прикажете прекратить занятие? Солдат не кисейная барышня, ему, возможно, огнем дышать придется, из воды выходить сухим, из расплавленного железа — способным на смертную драку. А тут всего-то плюс тридцать пять в тени и пятый час нормальных тренировок, не считая утреннего кросса по пересеченной местности.

— К бою!

Ну вот, и никакой усталости незаметно: точно по нормативу готовы к стрельбе...

«Бронебойным!» Щелчок — выше контура, щелчок — цель, щелчок — цель! Щелчок — правее, щелчок — цель. «Молодец, Мартинайтис! Будет из тебя наводчик не хуже Стрекалина».

— Товарищ лейтенант! Со стороны поля — машина командира.

Это руководитель соседней учебной точки предупреждает Ермакова. «Спасибо, сержант, значит, всерьез учишь свою группу наблюдению и разведке целей, если командирскую машину на предельной дальности опознал. Оно, конечно, все у нас отлажено, и тренировка идет как часы, а все же лучше, если начальник не застанет врасплох».

Ермаков подносит микрофон к губам:

— Не отвлекаться! Закончить тренировку, приготовиться к смене учебных мест.

А глаза сами косят туда, где у овражистого сухого ручья, за чертой огневого городка, остановилась машина командира. Наверное, с полевых занятий вернулся, чего доброго, на тренировку заглянет — он мужик неутомимый и въедливый, хоть и похож с виду на кабинетного теоретика.

Ермаков ставит задачу новому экипажу и все же видит по-прежнему Юргина и начальника штаба, которые вышли из машины, обсуждают что-то.

— К бою!..

Скрипит рама, приглушенно хрипят в динамике голоса, щелкает стальной клюв укалывателя, взблескивают «разрывы» на миниатюр-полигоне.

«...Женщина в машине командира? Ну да, женщина, выбралась наружу, оглядывается, спрашивает о чем-то шофера, пока офицеры обсуждают свои дела. Интересно, кто это? С телевидения, наверное, опять. Сюда смотрит... А какое тебе дело, Ермаков, до случайных попутчиц командира? И вообще до всех женщин на свете?.. Разумеется, кроме Полины... Надо как-то объясниться с Полиной и все прекратить — по-хорошему, без страданий, лишних разговоров и прочего. Но как?.. Или пусть все движется само собой, пройдет — и так пройдет, а не пройдет...

Отставить посторонние мысли, лейтенант Ермаков!.. Вон твой любимчик Стрекалин дважды подряд смазал по цели. Что творится со Стрекалиным в последние дни? Прямо какой-то мизантроп, а не наводчик танкового орудия. Вот я ему сейчас выдам задачку в виде группы целей — враз меланхолия слетит...»

«Осколочным!..»

Рассыпчато брызжут багровые огоньки — один, другой, третий... Без промаха бьет Стрекалин, но...

«Слава богу, садятся в машину. С женщиной они, конечно, в огневой городок на тренировку не завернут... Хотя если с телевидения, то почему бы и нет: вдруг тренировку затеет снимать?.. Кажется, молодая и симпатичная... издалека... Эх, разиня, бинокль на груди, и не догадался рассмотреть. Теперь уж поздно... Что с тобой, Ермаков?.. Какое тебе дело до всех женщин мира, если экипаж твой стреляет неграмотно, хоть и метко! По танку надо было бить вначале! Потому что, сколько бы ни было врагов у танка, самый страшный — танк!»

— К машине!..

«Нет, я докажу вам, товарищ капитан Ордынцев, что не лейтенант Ермаков тянет роту назад. Докажу, чего бы это мне ни стоило!»

* * *

После тренировки Ермакова вновь вызвал командир роты. Хмуро глянул, протянул бумагу:

— Оформляйте командировку. Жалко, что разговор откладывается. Зато у вас больше времени на размышления.

Ермаков прочел: вызывают на отборочные соревнования.

— Может откажетесь? — Ордынцев посмотрел исподлобья, испытующе: — Пора горячая, дел по горло, а они со сборами... Я поддержу. Вы ведь последний раз на дивизионных соревнованиях, считай, провалились. Зацепка для отказа есть.

— Нет, я поеду, — заупрямился Ермаков, чувствуя задетое спортивное самолюбие. Вообще-то больше всего он любил плавание, но нужда защищать спортивную честь роты и батальона сделала его многоборцем. Взявшись однажды за что-нибудь, он не любил останавливаться на полдороге — так и дошел до дивизионных соревнований. Последние состязания он проиграл, потому что приехал на них прямо из учебного центра, даже настроиться не успел. Начальник физподготовки это знал, так что зацепка для отказа малонадежная, только лишние разговоры. — Поеду и выиграю, — повторил он. — Докажу, на что способен — тогда можно и завязывать.

Ордынцев усмехнулся:

— Надеетесь своей победой больших начальников задобрить? Но все равно первый ваш начальник я... Все дела передайте заместителю. И желаю удачи!..

* * *

С Полиной Ермаков столкнулся неожиданно, у самой проходной. После того вечера он боялся случайной встречи с ней, даже в гарнизонную столовую, где чаще всего виделись, старался ходить попозже, бывало, и опаздывал.

Игорь Линев, смекнув, однажды принес в ротную канцелярию, где засиделся Ермаков, пакет с бутербродами и бутылку кефиру. «Подкормись, страдалец. Это Полина о твоем здравии печется. На ужин для тебя особо готовятся малина со сливками, сдобные булочки и слоеный пирог». Ермаков, озлясь, засунул угощение в полевую сумку Игоря. «Не веришь? — ухмыльнулся тот. — Ну и дурачок. В самом деле, разве умный ведет себя так с хорошенькой женщиной? Она про тебя каждый день спрашивает, я уж и не знаю, что соврать. Эх, голова! Поучить бы тебя, как надо ухаживать за женщинами, да жалко суровой мужской дружбы...»

И вот встретились, и надо идти рядом. Полина глянула смятенно, в глазах ее мелькнула тоска. Едва кивнув ему, пошла впереди, потупясь. Ермакова охватывала жалость, почти нежность при виде ее узких, беззащитных плеч. Уже смеркалось, и он проводил ее до автобусной остановки. Автобуса долго не было, слов не было тоже, кроме необязательного «как поживаешь?».

Вдалеке блеснули желтые фары, Полина вдруг сказала:

— Ты лишнего не думай. Ну, что я навязываюсь... — И с неожиданным вызовом добавила: — Если бы ты и сам предложил, я замуж все равно бы за тебя не пошла.

Автобус затормозил рядом, пахнуло пылью, и тогда она быстро, уже другим тоном произнесла:

— А в гости приходи. Просто так. С тобой и молчать хорошо. Приходи...

— Молчать? — переспросил Ермаков, чувствуя знакомое волнение. И, когда она уже входила в дверь автобуса, тихо добавил: — Поля, если я приду, то навсегда...

* * *

К полуночи с черных гор пришел ветерок, ночные сады и тополя у дорог весело залопотали. Казалось, деревья, истомленные дневным зноем и долгой сушью, спешили надышаться сладкой прохладой, пахнущей талыми снегами. И, несмотря на поздний час, командир полка и начальник штаба шли домой медленно, наслаждаясь редкостным вечером и продолжая разговор, начатый в штабе.

— Вот вы мне твердите о Ермакове: «Голова, голова...» — Юргин с усмешкой посмотрел на своего спутника: — Как будто все остальные у нас безголовые, один этот ваш любимчик с головой! Над ним же смеются, «песочным стратегом» зовут... Надо хоть зайти посмотреть, что он там, в общежитии, настроил с вашего, между прочим, благословения.

Начальник штаба ответил не сразу, словно что-то вспоминая:

— Знаете, Андрей Андреевич, каким образом небезызвестный вам Александр Васильевич Суворов впервые обратил на себя общее внимание? Командуя полком на учении, он однажды внезапно атаковал и взял штурмом монастырь. Монастыри-то настоящими крепостями были, а монахи пикнуть не успели. Все благородное общество смеялось, до царицы дошло. Хорошо, царица не дура была... Я вот думаю: не будь того монастыря — не было бы Измаила.

— Ну и параллели у вас!

— Все полководцы учились по картам, по макетам да по истории войн. И раз мы знаем, что никакие умные машины не заменяют командирской головы, раз нужда в полководцах не отпадает, я, Андрей Андреевич, с удовольствием каждый день буду заниматься с любым лейтенантом, капитаном или майором, который этого хочет. И такого командира за здорово живешь никому в обиду не дам. Это, к слову, о Ермакове, если вам еще придется что-нибудь услышать. Советую и вам таких, как Ермаков, в любимчики зачислять.

Юргин хмыкнул.

— Да, Андрей Андреевич, это один из самых перспективных молодых офицеров полка. Я видел взвод Ермакова на тактических занятиях. Это тот взвод, который в бою растреплет посредственный батальон.

— Так уж и батальон? — усмехнулся Юргин.

— Да, Андрей Андреевич. Если такие вещи случаются на учениях, то на войне... Тут вот что еще... Я ведь и сижу с иным допоздна, сложными задачками нагружаю не ради одной тактической подготовки. В двадцать три года взвод не ноша, а молодежь — народ увлекающийся. Юргин помолчал, потом вздохнул:

— Спокойной вам ночи... Хорошо-то сегодня как — уходить домой не хочется! Дождичка бы еще... А с Ермаковым что ж? Лейтенанты нынче, если который не ленится, на взводах не засиживаются. Пусть вот и его взвод покажет себя на осенней проверке. И вакансию ему далеко искать не надо.

— Неужто Ордынцев?..

— Возможно, он...

— А ваше слово, Андрей Андреевич?

— Мое слово будет. Завтра же поговорю со Степаняном. Нельзя под одну гребенку стричь всех: иной в тридцать лет развалина, а Ордынцев еще даст фору кое-кому из юношей. Вот считают его недалеким человеком, а чуть что — к Ордынцеву же и бегут за справками да советами. Где еще найдешь ротного с таким опытом? — Помолчав, спокойнее продолжал: — Плохо, если бы все на Ордынцева походили, но и без Ордынцевых нет армии. Пороха не выдумают, нет, но положенное и предписанное исполнят до конца. Разве мало?

— Два толковых командира в одной роте... — задумчиво произнес начальник штаба. — И чего бы им не сработаться? Как в той пословице: два медведя в одной берлоге...

— Мы не в берлоге, — сухо прервал Юрган. — Мы в армии. И я прошу вас при случае напомнить тому же Ермакову, что начинается армия с дисциплины. В обход командира здесь ничего не делается. Если он станет забывать это, однажды такую беду наживет, что ни я, ни вы, ни сам командующий его не вытащат. Ну все, спать пора. Ваш любимчик небось уж десятый сон досматривает, а тут ломай из-за него голову.

* * *

Ни десятого, ни первого сна Ермаков в тот час еще не видел. Он возвращался домой пешком, плохо отдавая себе отчет в том, что произошло в его жизни после того, как нажал кнопку звонка у дверей Полипы.

...Тот же взгляд, радостный и удивленный, какой запомнился ему в последний момент на автобусной остановке, и прижатая к груди рука.

— Ты?..

— Я забыл, — сказал он, — забыл тебе сообщить, что еду на отборочные. И боюсь без твоего подарка... Видишь, становлюсь суеверным, как настоящий спортсмен.

(На тех состязаниях он так старался, что рукав футболки лопнул по шву, и Полина взяла ее починить.)

— Ой, что же ты за порогом? — спохватилась девушка. — Входи. Господи, вот уж не ждала сегодня, хоть бы приготовилась. — И, закрыв за ним дверь, смущенно добавила: — Соседи у меня любопытные.

Она провела его через полутемный коридор в комнатку с горящей настольной лампой, с узким диваном у стены, с такой же узкой, тщательно застеленной кроватью, стала торопливо убирать со стола бумаги.

— Второй день над докладом мучаюсь, — говорила, словно оправдывалась. — Профсоюзное собрание... Опять брак, жалобы, а люди у нас в большинстве пожилые, мне их как-то и ругать совестно, и обижаются некоторые. Приходится выбирать слова. А в докладе особенно — при всем народе говорить буду.

Ермаков смотрел на ее тоненькие ключицы в разрезе платья, и снова нежность охватывала его. Было ему и чуточку неловко, и непривычно спокойно, и уютно, как дома.

— ...Вчера сделала одной мастерице замечание, а она мне: «Ты, дочка, с мое потрудись, потом учи...» Это начальнице своей — «дочка»! Хорошо вам, военным.

«А что, если вправду — возьму и останусь навсегда?.. Если оставит... Нет, брат, все не так просто... Тебе, Ермаков, даже и до утра в гостях нельзя засидеться, потому что не предупредил ты ни командира, ни посыльного, где искать тебя на случай общего сбора... Да и в том ли только дело?! Зачем все это?.. И почему уходить не хочется?..»

— Чем же я буду угощать тебя? — Полина стояла перед ним по-прежнему немножко растерянная. — Правда, магазин рядом, ты подожди, я мигом.

— Ничего не надо. Я слово дал победить и теперь на железном режиме.

Он встал.

— Уже уходишь?

Потупившись, Полина подошла к гардеробу, достала аккуратный сверток, подала молча.

Ермаков вышел в коридор, потоптался, чувствуя потребность сказать еще что-то, вернулся в комнату. В светильнике словно убавилось света, и на белизне стен лежали синеватые тени, сгущаясь в углах и у пола. Полина сидела на стуле посреди комнаты, положив руки на обнаженные коленки, и, когда глянула на него, он прочел в больших, темных от неяркого света глазах ее упрек, испуг и покорность. Он приблизился. Она подняла лицо, смотрела, как будто не понимая, зачем он вернулся.

Он обнял ее, и незнакомое, обезоруживающее изумление охватило его: лицо женщины, запрокинутое, застывшее, с закрытыми глазами, было незнакомо, он не понимал, почему она не оттолкнет его, не скажет слова...

Сколько длился этот сон, он не знал, а когда пробудился, стоял на коленях, а в ее колени уткнулся лицом, чувствуя себя таким маленьким...

Легкая рука легла на его волосы, стала гладить и перебирать их.

— Ну что ты? — произнесла наконец Полина шепотом. — Ты ни в чем не виноват... Это я виновата. Я не знала, кто ты. А ты — мальчик. И мальчик хочет казаться мужчиной... Ты еще долго будешь мальчиком. И будешь счастливым. Только с другой... Которая теперь еще только девчонка... И чтобы ты был счастливым, у нас с тобой ничего-ничего не случится.

— Мы поженимся, Поля, — сказал он, не отрывая лица от ее коленей. — Мы сегодня, сейчас пойдем в загс.

— Сегодня поздно. — Он почувствовал, что она улыбается. — И вообще в загс тебе рано. И я тебе не нужна, и любая другая пока не нужна. Тебе нужны только твои танки. Я это давно чувствовала, а теперь поняла.

— Мне нужна ты.

— Наверное... сейчас. А завтра ты меня возненавидишь. Так не хочу.

— Я буду любить тебя всегда-всегда, — повторял он, вдруг охваченный неожиданной горячкой.

— Тебе кажется. Я знаю... У меня был парень. Похожий на твоего друга Линева. Часами говорил мне о любви, но потом я узнала, что он то же самое говорил многим. Мы вместе учились... Никто, наверное, чаще его не рассуждал о призвании и верности своему делу, а получил диплом и устроился на доходное место в другом ведомстве. Даже женился потом с выгодой, но это не важно для тебя... Год я ходила сама не своя. Ненавижу комплиментщиков и краснобаев! На тебя и обратила внимание, потому что ершистым показался. А потом увидела рядом с твоим дружком — сразу поняла: ты действительно другой. — Она опять погладила его волосы и засмеялась: — В общем, вторая любовь — по контрасту... Отца вспомнила, ты на него чем-то похож. Говорят, был однолюбом, не в пример дочери... Будь осторожен, Тима, и среди нашей сестры знаешь какие попадаются! Душу высушит, никакое дело на ум не пойдет... Не хочу я тебя связывать обещаниями. Ты ведь и не подозреваешь, конечно, а я старше тебя на целых пять лет. Подумай обо всем... Мы ведь не в последний раз видимся, да?

Он поднял голову, не понимая, зачем она рассказала ему свою историю и вообще зачем все слова, если он решил, если он готов сделать так, как сказал...

— Когда бы ни пришел, буду рада. Только вот боюсь. Нет, не за себя... Привяжешься ко мне, и что тогда?..

— О чем ты, Полина?

— Хорошо, не буду, все пройдет, скоро...

Она усадила-таки его за стол, и весь вечер он был послушен, как ребенок...

Теперь, когда возвращался домой, полная луна над городком казалась тревожно-багровой. Она вроде бы усмехалась, желая напомнить, что видела такое, в сравнении с чем заботы и душевные неурядицы одного человека — будто пылинка в урагане. «Все-то ты видишь, а ничего не понимаешь, глупень круглая...»

Но что же было у Полины с тем, первым? И этот летчик, который пишет ей письма... Сегодня, за чаем, она снова вспомнила о нем, как будто даже с сожалением: «Он, кажется, все-таки настоящий. Его бы мне полюбить — так нет, тебя встретила...»

Уж не ревнует ли Тимофей Ермаков?..

* * *

Под утро Ермакову приснилась гроза. Во всю протяженность великих гор — от синего океана до синего моря, от зеленой тайги до желтой пустыни ломались красные молнии, кипели черные тучи и падали по скалистым кручам каменные лавины. Лишь над верблюжьими путями полупустынных плоскогорий и узких впадин, похожих на гигантские горные ворота, загадочно и безмолвно сияла красноватая луна. Сотворенные самой природой ворота в горах уводили в прошлое континента, и оно бродило на сгинувших тропах дикими лунными тенями, шелестело сухой верблюжьей колючкой.

Пыль застилала красноватое светило. Свирепые воины с лицами, похожими на медные маски, одетые в доспехи из бычьих шкур, гортанными криками погоняли своих мохнатых лошадей. Зеленые богатые страны открывались за северными склонами, а желудки всадников тощи, а сумы пусты, а кони досыта не поены и не кормлены, Всадники спешили, тучами серой саранчи рассеиваясь по цветущему краю, и труды веков исчезали с лица земли за несколько дней: вытоптанные хлебные поля и виноградники... вырубленные для костров фруктовые сады... сожженные селения... разрушенные города и разграбленные караван-сараи... ободранные дворцы, в которых был воплощен гений великих мастеров... и мертвецы, мертвецы... Завоеватели ненавидели все чужое, они не оставляли камня на камне от целых государств...

Снова вился летучий прах над мертвыми полями, бесчисленные полоны скорбно тянулись к горным проходам. Связанные волосяными веревками, согнутые тяжестью деревянных ярем, люди навек покидали родину. Медленно шли грузные от военной добычи караваны. Проносились конные орды, криками приветствуя вождя. Его узкие глаза остро сверкали из белого паланкина, плывущего на голых, обожженных солнцем плечах рабов. Свистели бичи со свинцовыми и медными наконечниками по головам пленников, посмевших поднять глаза на великого завоевателя. Но ни вскрика, ни стона, ни жалобы, потому что и жалобы наказывались смертью. Лишь измученные дети плакали сухими глазами и тянули за руки матерей-рабынь назад, домой. Дети не понимали, зачем было оставлять уютный глиняный домик, прохладную тень яблонь, говорливый арык, рогатый тут с таинственным дуплом, стоящий в родном дворике, и уходить в безжалостную степь, где колючки до крови царапают ноги, где нет спасения от солнца, где же дают ни воды, ни пищи и жестоко хлещут бичами. Дети не понимали воины, поэтому им позволялось плакать. И дети не знали, что за спиной уже нет дома, нет говорливого арыка и зеленого сада...

По следам завоевателей шла пустыня.

Серые пески засыпали набитые человеческими трупами каналы. Тяжкими горами надвигались они на вытоптанные поля и вырубленные сады, погребали развалины городов, и там, где недавно шумели райские кущи, безмолвно шевелились моря барханов...

Какой образ из тех далеких времен посетил сны Ермакова, если он тревожно вздрогнул, как бывает, когда по ночному общежитию простучат шаги посыльного?.. В человеке живет все прошлое, если даже он об этом и сам не подозревает, а земля, где стоял его полк, знала слишком много тревог... Едва на месте великих нашествий и разорений уцелевшие люди возрождали к жизни клочки земли — на горизонте уже пылили новые орды. И пустыня торжествовала. Ее мертвящие щупальца протягивались к сердцу огромного континента, когда, потревоженные глубокими набегами, с севера пришли отряды светлолицых и светлоглазых людей. Их пришло немного, но у них были меткие ружья и острые штыки. А главное, у них были невиданная в здешних землях военная организация и дисциплина, которые самому робкому воину давали железное сердце богатыря. Ни многотысячный грохот копыт, ни шакалий вой и леденящие крики разбойной конницы не могли вызвать в этих людях страха, расстроить их цепи и колонны. Свирепые орды бежали всюду, где они появлялись.

«Вы признаете власть северного соседа, — сказали эти люди местным правителям, — позволите его войскам остаться на вашей земле, а во всем другом живите так, как жили. И никто больше не посмеет топтать ваши поля и сады, врываться в ваши жилища, трогать ваших женщин и детей, угонять ваши стада». И правители маленьких царств и народы их сказали «да». Так вдоль великих гор — от синего океана до синего моря, от зеленой тайги до желтой пустыни — легла граница великой державы. Кинжалоглазые ханы еще посылали из-за гор отряды грабителей, но казачьи линии и гарнизоны перерезали древние пути разбоя, и верхоконная саранча выжигалась порохом и свинцом...

Много воды утекло в желтых и зеленых реках, много иных битв отгремело на этой земле, пока старая граница не стала границей великой державы труда, где уже нет царей и ханов, как нет различия и между людьми. Давно остановлена и умирает в сетях каналов пустыня, почти не осталось в живых стариков, помнящих последние набеги разбойничьих банд из-за кордона, но бродят тени прошлого в лунные ночи по заросшим верблюжьей колючкой древним караванным путям...

Может, вовсе не грозы в черных горах снились Ермакову, а приснилось ему сухое августовское утро того лета, когда эхом выстрелов на Уссури отозвались выстрелы на сопке Каменной... Маленькая, до боли родная сердцу застава, чье имя долгие месяцы каждый день повторяла огромная страна, застава, навеки памятная каждой тропинкой, протоптанной пограничными нарядами, каждым камешком у погранзнаков, каждым домиком и каждым крошечным топольком, посаженным в обрезок бетонной трубы, чтобы не погубили его свирепые ветры, дующие из Джунгарских ворот. Маленькая застава, но грозная — когда редкой цепью зеленых фуражек шла в атаку по склонам сопки Каменной, на которой засели многочисленные провокаторы, нагло нарушившие границу... Острия ли примкнутых штыков блеснули на солнце или уже бьет пламя из автоматных стволов в ответ на огонь провокаторов?.. И жгуче бьют в глаза разрывы гранат в узких каменных щелях, где засели враги... Два бронетранспортера, похожие на игрушечные танки, под жестоким огнем гранатометов бесстрашно курсируют у подножия сопки, заливая ее вершину свинцово-стальным дождем тяжелых пулеметов, от которого дымится и плавится камень. Недвижные, строгие лица двух русских ребят, павших в бою... И трупы врагов, устлавшие склоны сопки и подступы к ней...

В последнюю минуту Ермакову приснились настоящие танки — три машины, которые он получил под начало после училища. В эту минуту сон его был спокойным и крепким, и, когда открыл глаза, он уже не помнил никаких сновидений.

Вставал не торопясь, долго умывался, позавтракал в ближнем городском кафе, вернулся в общежитие, начал неспешно укладывать чемодан к отъезду на сборы. Думал о минувшем вечере, думал о Полине, и все, что произошло, казалось сновидением, но светло-голубая майка подтверждала реальность случившегося. «Когда бы ни пришел — буду рада...» У него два выходных впереди... Может, это и есть любовь — то, что он испытал вчера с Полиной? Почему она не поверила в его чувство и словно испугалась этой вспышки?.. Ведь если любит...

В непривычных раздумьях он ходил по комнате, пока не уперся в ящик с песком — тот самый, из-за которого пришлось ему выдержать «бой» с заведующей общежитием.

На ящике, среди желтых песчаных холмиков, поблескивали боками пластмассовые фигурки танков — зеленые и синие. Зеленые напоминали полуразвернутую колонну, готовую с марша вступить в бой с синими, которые пытались охватить зеленых с флангов и расстрелять перекрестным огнем. Накануне он решал тактическую задачку из «Военного вестника», заданную начальником штаба, а решалась она трудно, и Ермаков оставил занятие неоконченным. Теперь оно оказалось кстати.

— Так как же нам быть с вами, друзья «зеленые»? — спросил вслух. — В глухую оборону уйдем или еще подумаем?..

Решения напрашивались одно за другим — внешне благополучные, проверенные решения и все же малонадежные, вялые, без всяких каверз для «синих». А без каверзы тут не выкрутишься.

Встречный бой — царь машинной войны — давно стал увлечением Ермакова. Как никакой другой вид боя, он требует одновременно большого опыта и фантазии, холодного расчета и злой дерзости. Но главное — досконального знания приемов боя, знания во имя того единственного варианта, который больше всего отвечает сложившейся обстановке и, ошеломляя неприятеля, не дает ему никаких преимуществ. Ошеломить — большого ума не надо. Лишить преимуществ — вот задачка. Тут командиру держаться в форме поважнее, чем спортсмену. Там в худшем случае обыграют, лишат титула. А здесь — убьют. И тебя убьют, и тех, кого ведешь в бой. Встречный танковый — это минуты и секунды. И еще — беспощадность пушек и ракет, помноженная на инерцию брони, на ярость людей, захваченных наступательным порывом. Промедлил — пропал. Сробел — пропал. Зарвался — тоже пропал. Во встречном танковом ничьих не бывает.

«Итак, роте грозит окружение или в лучшем случае охват, — размышлял Ермаков, увлекаясь и забывая обо всем на свете. — Единственный выход, кажется, в жесткой обороне. Нет, не выход. Задушат до того, как подоспеют главные силы... Уклониться — расстреляют с фланга: местность не та, чтобы скрыться у противника под носом. Значит, согласно расчету сил и средств, скорости сближения колонн и здравому смыслу, остается все же занять круговую оборону и продать жизнь подороже? Невеселая перспектива. А что делать прикажете? Уж не атаковать ли?!» Ермаков усмехнулся: десять против тридцати...

Внезапно длинная рука высунулась из-за спины Ермакова и смешала фигурки танков. Ермаков оглянулся:

— Фу, черт! И что за манера входить без стука?

Линев захохотал:

— А ты пугливый, Тимоша. Думал, только девушек боишься, но, оказывается, и лучших друзей. Кончай тактику, тебе ее вот так еще хватит. — Он провел по горлу ребром ладони. — Натягивай выходную рубаху — нас ждут прекрасные дамы, а главное, буфетчица тетя Маша со свежим пивом. Своими глазами видел, как сгружали. Торопись, иначе все выгодные позиции в кафе захватят.

Ермаков молчал, расставляя фигурки танков в прежнем порядке. Сегодня Линев его почему-то особенно раздражал.

— Ты что, всерьез собрался просидеть выходной в своем персональном блиндаже? — возмутился Линев. — Смотри, парень, молодость растранжиришь над песочными ящиками — похвальными грамотами не утешишься. И даже генеральскими лампасами, если вспомнить будет нечего, кроме танков. Или ты в генералы проскочить собираешься до тридцати, а? Так ведь даже Суворов в тридцать полковником не был...

— Пошел к черту!

— Сам к нему ступай. А я уж направлюсь к симпатичнейшей незнакомке. Впрочем, это для тебя она незнакомка... Хочешь, подругу ей найдем? Или Полина тебя все-таки оженила? Где вчера пропадал?.. — Линев обошел ящик, стал напротив, чтобы видеть лицо Ермакова. — Так-так, танки к победе выводишь?.. Симпатичная дорожка — что тебе генеральский лампас, только с извилинками. Знаешь что, дорогой тактик? Революция в военном деле произошла, фронтовики среднего звена в запас удалились, места их заняты, и время головокружительного роста лейтенантов кончилось. В силу вступает закон эволюции. По пятку лет мы с тобой взводными протрубим — это как пить дать. Да по пятку ротными. Лучшие годы! Так давай же и употребим их лучшим образом. Слышишь, будущий генерал?

Голос Линева уже казался Ермакову назойливым жужжанием осы, но слово «генерал» напомнило что-то важное, к чему он шел накануне, решая задачу.

«Ну да, известный генерал-танкист, его статья в журнале... Прохоровка!.. Батальон в клещах... Разгром? Ничего подобного! Внезапный поворот, никакого внимания на атакующих сзади — и удар всей массой уцелевших танков по одной из обходящих колонн. Бросок отчаяния? Как бы не так! Хладнокровный дерзкий расчет на неожиданность и чуть-чуть — на удачу. И — прорыв. «Пантеры» буквально нюхали дым из выхлопных труб тридцатьчетверок, а стрелять не могли: покрошили бы своих, что напротив».

Интересный ход, и проверить его стоит. Но как ни похож один бой на другой, каждый развивается в особой обстановке и каждый приходится строить заново, лишь опираясь на известный уже опыт. Сколь ни похож Сталинград на Канны, а вести Сталинградскую операцию было так же тяжело и опасно, как если бы была она первой в истории операцией на окружение и разгром. Потому что не было при Каннах ни огромной заснеженной степи, ни артиллерии, ни авиации, ни танков, и люди были другими, и другими — цели войны, не говоря уже об изощренности ее способов. То же самое можно сказать и о двух других битвах, пусть и не столь отдаленных друг от друга во времени и даже происходивших, быть может, в один год, один день и один час. Военному человеку это известно так же хорошо, как и то, что всякое подразделение, всякая часть и всякое войско могут добиться в сражении блестящего успеха и потерпеть полный разгром в зависимости от того, кто ими командует.

И все же каждое сражение — большое или малое — способно дать командиру то драгоценное живое зерно, из которого в нужный час вырастает и зреет решение, заключающее в себе и опыт прошлого, и новую животворящую мысль.

Неизвестный комбат под Прохоровкой сумел выключить из участия в борьбе одну из обходящих колонн врага, так что противник поначалу этого и не заметил, а когда батальон первым ударил по второй колонне, двойная неожиданность оказалась на его стороне.

«Такой маневр, — думал Ермаков, — стоит запомнить как способ, как шаблон, как ход шахматной фигуры, ибо расстановка сил на поле однажды может потребовать именно такого хода и сама покажет, куда идти и какими средствами сделать тот ход выигрышным.

Ермаков загорелся новой мыслью. Не обращая внимания на Линева, торопливо исправил расстановку фигурок танков, еще больше усложнив задачу. Не глядя, пошарил рукой по столу: надо только все рассчитать как следует, все учесть, все — от скорострельности орудий и вероятности поражения движущихся бронецелей до скорости сближения колонн на пересеченной местности.

«Черт, где таблицы и карандаши? Сейчас ведь тут вот лежали...» Он подозрительно покосился на Линева, который, покачиваясь на стуле, смотрел скучными глазами ожидающего.

— Отдай, — хмуро сказал Ермаков.

— Ты еще не ответил на мое приглашение. Это, между прочим, называется свинством. Пойдешь или нет?

— Отдай и проваливай к своим... незнакомкам. Линев вздохнул, огорченно положил руку на лоб Ермакова:

— Здоров. А я уж думал, тебя лихорадка сморила. — Он швырнул на стол плоскую цветную коробку. — Можешь играть сколько угодно своим курвиметром и этими... карандашами... Постой!.. — Игорь неожиданно метнулся к окну, перегнувшись через подоконник, громко и весело позвал: — Девушки! Ради бога, одну минутку, я бегу к вам! — Повернулся к Ермакову, серьезно, даже сердито сказал: — Не вздумай, пожалуйста, фокусничать. Это тебе не Полина, тут можно и карьеру подмочить... Да закрой ты наконец свой дурацкий ящик! И принимай гостей! — У порога снова обернулся и умоляюще: — Тимоша, первый раз в жизни прошу об одолжении: она с подругой, так ты займи эту вторую, хорошо?

«Что с ним? — удивился Ермаков. — Новая блажь?» Однако задернул занавеску, спрятав свое «тактическое поле», оглядел комнату, поправил рубашку.

Девушки вошли чинно, остановились. Игорь делал Ермакову какие-то знаки, но тот не замечал. Ближняя гостья протянула руку для знакомства:

— Рита...

Другую он так и не разглядел и не расслышал ее имени.

— Эй-ей, не туда смотришь, вояка! — с притворной сердитостью окликнул Линев. — Я ревнивый.

— Каждый смотрит, куда ему больше нравится! — Рита глядела на Ермакова, щуря глаза. — А вы издалека другим казались. Не помните?.. — Она подошла к вешалке, взяла фуражку Ермакова, небрежно надела и, подбоченясь, скомандовала: — «Первый экипаж... Слева — группа танков, справа — девушка в брючках!.. Бронебойным!..» Вспомнили?.. Вчера ваши начальники изволили подвезти меня из города, а по пути вздумалось им посмотреть какие-то окопы. Там я и наслушалась ваших команд. И о вас немножко наслушалась. Говорят, вы грозный человек, да?..

— Риточка, все мы грозные, пока... — с ухмылкой заговорил Линев, но Рита оборвала:

— Вот так живут спартанцы! — Она медленно осматривалась. — Стол, стул, солдатская койка и, конечно, шпага на стене. Вы фехтованием увлекаетесь? — Она сняла со стены клинок, встала в позу, нацелив шпагу в сторону Игоря. Тот хохотнул:

— Сдаюсь... без боя сдаюсь!

А Рита уже по-хозяйски разглядывала книги на полке:

— «Стратегия в ядерный век»... Как интересно! «Танки — вперед!»... Читала, у папы есть... Блок? Ну-у, это, конечно, не ваше, кто-то позабыл, правда? — И потом, коснувшись шторки над ящиком с песком: — А здесь у вас что?

Линев снова хохотнул:

— Игрушки для начинающих полководцев.

— Даже та-ак? Взглянуть бы... — Просьба прозвучала как требование, и Ермаков раздвинул материю. — Правда игрушки. Посмотри-ка, Тоня. — Рита подозвала свою молчаливую подругу, осторожно взяла макетик танка.

— Бедные военные историки не подозревают, какие драматические битвы разыгрываются в этой песочнице, — с иронией заговорил Линев, но Рита, даже не посмотрев на него, озабоченно сказала:

— Мы у вас загостились, мальчики. Во-первых, нам еще в магазин. — Она взмахнула сумкой, которую Ермаков лишь теперь заметил в ее руке. — Во-вторых, его могут закрыть на обед, и тогда мне попадет от мамы. А в-третьих...

— А в-третьих, Риточка, как договорились вчера, ждем в кафе. Ровно в шестнадцать!

— Мне помнится, вы договаривались с Тоней. — Рита усмехнулась: — Да и что за интерес скучать вчетвером? — Взгляд Риты уперся в Ермакова. Он, теряясь, понял, что она уже все решила и он сделает, как она захочет. И еще понял: ему это нравится.

— Значит, меня уже и не спрашивают? — обиделся Игорь. — Хорошенькие дела пошли.

— Лучше и не придумаешь, Игорь. Тоня вас будет ждать, а мы уж как-нибудь сами по себе. Вы согласны? — Она прямо посмотрела на Ермакова. — Так жду. За каменным мостом, через два часа!..

Дверь захлопнулась. Линев обескураженно сидел за столом, грыз ногти.

— Вот командирша! Придется привыкать. Однако и ты, брат, не такой уж паинька. — Игорь с интересом глянул на Ермакова: — Твоего друга поддразнивают, а ты подыгрываешь — как это назвать?

Ермаков, не отвечая, подошел к ящику, уставился на пластмассовые танки, потом взял тот, который брала Рита.

— А что, Тимоша, хороша незнакомка? — спросил Линев. — Молчишь?.. Значит, согласен. Но согласись, великий стратег, тебе ведь не нужна красивая подруга жизни. При наших погонах и служебных обязанностях это же мина, установленная на неизвлекаемость! Тебе, Тимоша, нужна поскромнее, правда? Вроде Полины — чтоб всю жизнь безропотно возилась с детьми и борщами да счастливой себя почитала за спиной твоей. Красивые-то, они банального внимания требуют!

— Ты убеждаешь меня или себя?

— Тебя, Тима, тебя. Я другого полета птичка. — Игорь усмехнулся: — У меня, брат, и королева не забалует: в этом деле я своего не упущу.

— Игорек! Ты ведь уже упустил сегодня, и я тут совершенно ни при чем... А на свидание пойду — потому что позвала. Тут ведь и тактические соображения: что подумают об офицерах, которые пренебрегают приглашением красивых девушек! И она мне тоже нравится...

— Ну-ну. — Игорь потянулся, сочувственно глянул на Ермакова: — Поостерегись, Тимоша. Это не Поленька... Как влюбишься, враз и наскучишь ей. Рано еще тебе влюбляться-то, Ермачок!..

Вся дружба их состояла из подначек и пикировок, но теперь слова Игоря всерьез задели Ермакова. Особенно напоминание о Полине. И все же спросил серьезно:

— Ты давно Риту знаешь?

— Я давно о ней слышал. А знаю чуть больше твоего. По времени, разумеется. Но это не имеет значения.

— Имеет, Игорек, для меня имеет. Я же сказал: она мне нравится.

— Что ж, как говорится, с богом. — Игорь усмехнулся: — Только имей в виду, она — дочь Юргина.

— Спасибо за информацию. Конечно, лучше, если бы она оказалась дочерью Ордынцева. Но что делать!

— За карьеру свою не боишься?

— А ты?

— Э, Тимоша! Моей карьере никакие родственные связи не повредят. Совсем даже наоборот. Твоя же карьера держится исключительно на танках да на твоем же горбу. Такие уж мы разные люди. Не понимаешь?.. А я все о том же. Вот представь — женишься на ней, и через месяц ты ей осточертеешь с твоими танками. Наверняка дойдет до развода, а тогда такие на службе баталии начнутся!.. Считай, не состоялся генерал Ермаков!.. Ух, как веснушки брызнули! Да ты не бледней — свадьбы не будет, уж я о твоем будущем позабочусь.

Ермаков засмеялся:

— Спасибо, Игорек. А на свидание я все же схожу.

Линев встал, подошел к маленькому настенному зеркалу, неторопливо пригладил волосы, аккуратно надел фуражку:

— Аи да Маргарита Андреевна, Линева с Ермаковым соперниками сделала. Кто бы мог подумать?! Однако такого доброжелательного соперника у тебя, Тимоша, никогда уже не будет. Поэтому не злись, если в смешное положение попадешь. Ради тебя же постараюсь. У каждого в жизни своя тактика. — Он круто повернулся, почти торжественно произнес: — Иду на вы! Приготовься, потомок первопроходцев Сибири!

5

«Нет военачальника храбрее Есутая. Ни у одного военачальника нет таких качеств, как у него. Он не устает от долгих походов, никогда не чувствует ни голода, ни жажды. Но он думает, что его воины отличаются теми же качествами. Поэтому он не годится в большие военачальники. Он должен знать существование голода и жажды и понимать страдания своих подчиненных. Он должен беречь силы людей и животных...»

За раскрытым окном в тополиной листве возились воробьи, кто-то упражнялся на баяне — грустный мотив просачивался сквозь пол и стены, пробуждая в памяти знакомые слова из новой песни ефрейтора Стрекалина о сгинувшем белом кораблике, и Ермаков, в который раз пробегая взглядом страницу, никак не мог проникнуть в смысл наставлений древнего восточного повелителя своим полководцам, уяснить, отчего некий Есутай не годился в большие военачальники.

Сегодня нет тебя со мной
У старого причала —
Нежданной бурею ночной
Кораблик твой умчало.
Нежданной бурею ночной...

Тихо выговаривал баян, чьи-то шаги поминутно раздавались в коридоре, пищали подравшиеся птицы, далеко засмеялась женщина... «Он должен знать существование голода и жажды и понимать страдания своих подчиненных...»

В морях не сыщешь и следа,
В морях — такое дело:
Одна лишь белая вода,
Одна лишь белая вода...

Ермаков захлопнул книгу по истории военного искусства, бросил на стол. Кажется, он понял, отчего некий Есутай не годится в большие военачальники. И понял песню Стрекалина. И что творится в последние дни с его ефрейтором Стрекалиным тоже понял. Но это потом, потом... Вовсе не белая, а зеленая вода бурлит в горной реке под каменным мостом, где Тимофея Ермакова будет ждать девушка в бело-голубом платье. И довольно наставлений древних повелителей, довольно убеждать себя, что близкая встреча мало волнует — пора спешить, ведь и опоздать можно!..

Его встретил сердитый взгляд.

— Вы всех заставляете ждать? — И, видя его смущение, Рита знакомо рассмеялась: — Дайте мне руку, здесь круто.

С высокого откоса он спускался, как заговоренный, чувствуя лишь прохладу Ритиной ладони и легкую, странную тяжесть, когда девушка оступалась. Глаза слепли от белого солнца, желтого песка и зеленой воды. Купальщиков здесь было немного, и они уселись на песке недалеко от тропинки, по которой сошли на берег. Рита о чем-то спрашивала, он отвечал, не слишком вдумываясь в ее вопросы и свои ответы — ему просто было чертовски приятно, что она с ним здесь, на берегу, и что все уже решено ею за него. Не зная, куда деваться от нахлынувших чувств, он с разбегу бросился в воду и долго плыл в упругой, зеленовато мерцающей глубине. Вынырнув почти на середине реки, обернулся и сразу увидел сквозь радугу брызг испуганное лицо Риты. Она испугалась за него, он понял. Ему стало радостно, и, борясь с течением, он быстро поплыл назад.

Рита минуту постояла у воды в нерешительности, потом, испуганно ахнув, бросилась в реку и тут же с криком выскочила на берег.

Река бежала с гор. Ее снеговая вода, напоенная солнечным светом, казалась неопытному глазу мягкой и теплой. Разгоряченного человека она могла убить своей внезапной ледяной стужей.

— Что с вами? Ушиблись?..

— Ушиблась! — Рита дрожала от холода и возмущения. — Это ты меня соблазнил нырнуть. Сказал бы хоть, что у вас за холодильник! Брр!.. Нет, купаться я пока не буду. Давай просто позагораем, а то мне все некогда было: сессия, потом практика... Пойдем вон туда. — Она махнула рукой вдоль реки.

Ермаков подхватил свою одежду и босоножки Риты — платье трогать не осмелился — и пошел вперед. Песок кончился сразу, дальше по всей пойме лежала синеватая галька с редкими полянками сухой, жесткой травы.

— Ой, ноги больно! — Рита остановилась. Ермаков шагнул к ней, протянул босоножки.

— Надень, — сказала она, слегка выставив вперед ногу.

Галька была острая и раскаленная, но Ермаков не заметил бы сейчас под собой и горящих углей. Маленькая белая ступня слегка покачивалась перед самым его лицом, и он торопливо и неловко насунул босоножку, кое-как застегнул ремешок.

— Мне туго, жмет, — сказала она, пошевелив пальцами. — Ослабь.

Поднялся он с заблудившимися глазами, и Рита отвернулась, пряча улыбку. Потом, когда снова сидели у воды, она вдруг спросила:

— Ты не сердишься, что я тебя вроде бы утащила? Ты не думаешь обо мне плохо?.. Вчера в машине, правда, наслушалась о тебе. А потом в кино к нам пристал этот... твой Игорь — он раньше был знаком с Топей — ну и назвал тебя. Только поэтому я и зашла сегодня — любопытно стало. Тимофей Ермаков, думала, этакий суровый богатырь казачина — я ведь будущий историк.

А ты... обыкновенный. Даже босоножки готов застегивать. Игорь, тот бы не стал.

— Игорь? Почему?

— Больно самонадеян... Бедная Тоня, она, кажется, влюблена в него по уши.

— Ты как будто век знаешь Линева, — хмуро обронил Ермаков.

— Таких и не надо — век. Я не школьница, Тимоша, мне на днях двадцать исполнится, пора своим опытом жить.

Что его задело больше — «Тимоша», произнесенное почти с тем же ласкающим небрежением, какое сквозило в голосе Линева, или Ритин намек на собственную многоопытность, — Ермаков не знал. Только почувствовал: в последние два с половиной часа делает что-то не то — и у себя в комнате, когда пришли девушки с Линевым, и позже, когда решил отправиться на свидание, и. наконец, когда бултыхнулся в ледяную воду. Но нельзя же подняться сейчас, вдруг, для того чтобы уйти...

— Надень платье, — сказал озабоченным голосом. — Здесь страшное солнце. И вообще, может, пойдем отсюда?

Она не услышала его вопроса, не шевельнулась, смотрела мимо него на одну из заснеженных вершин, испещренную тонкими синими гранями, почти прозрачную в расплавленном небе.

— Вы там были? — спросила словно издалека, снова переходя на «вы».

Он взял свою рубашку, прикрыл ею покрасневшие плечи Риты:

— Был однажды... Вообще-то я солдатом служил в горах. Тайгу больше люблю. Чтоб лес, река, озеро в лесу... Горы вызывают почтение, в них много величия, но мало души. Может, это мне кажется...

— Хм. — Она улыбнулась: — А Блок-то, выходит, не случайно на вашей полке.

Он поймал ее внимательный взгляд искоса и не отвел глаза.

— У нас ефрейтор Стрекалин здорово стихи пишет. Она расхохоталась:

— Боже, ефрейтор Стрекалин — и Блок! Но я не упрекаю: военное училище не филфак. Наши институтские историки и то вон недавно дискуссию устроили, кто талантливее из русских поэтов. Чудаки! — Минуту смотрела на сияющую вершину, похожую на странный цветок, живой в раскаленном небе, потом неожиданно и тихо прочла:

А ты заплачь или засмейся —
И я в немыслимом долгу
За каждый лучик эдельвейса
На обессиленном снегу...
Давайте завтра махнем в горы!

— Завтра я уезжаю, — ответил Ермаков хмуро.

— Надолго?

— На недельку, наверное.

— Жалко. Еще скучать стану. Вы удобный спутник. — Она словно испытывала его, вызывала на дерзость. — А вечером сегодня?

— Вечером у меня дела.

— Их нельзя отложить? Любопытно.

— Что же тут любопытного? Я солдат. И не вам бы говорить...

Рита чуть отстранилась — на нее словно посмотрел не этот Ермаков, сидящий рядом, а кто-то другой, недоступный для насмешек, непреклонный в том, что он решал.

— А вы мне нравитесь, Ермаков, — сказала, помедлив. — Вот такой... Неужели я вас обидела? — И вдруг встала, бросила ему на колени рубашку, подхватила платье. — Догони!..

Он догнал ее не сразу, она брызнула на него водой, негромко и отчетливо сказала:

— Поклянись не преследовать меня ухаживаниями, не мозолить глаза папе и маме, не ревновать, не опаздывать на свидания, не болтать с другими о наших встречах и думать обо мне лишь на досуге.

— Ну клянусь. — Ермаков засмеялся.

— Без «ну»!

— Клянусь...

Ей пора было домой. Они шли рядом возле самой воды, ветер трепал распущенные Ритины волосы, и Ермакову это нравилось. Он жалел, что нельзя вот так идти рядом с нею в другую сторону, в дымчатую долину — к самым горам.

Игоря Линева он даже не признал сразу, хотя столкнулся лицом к лицу. В легкой распахнутой рубашке и светлых шортах тот стоял у края пляжа, дружелюбно посмеиваясь, — похоже, Игорь давно наблюдал за ними издали.

— Вот так встреча! — Игорь полуобернулся. — Девушки, идите сюда, общие знакомые нашлись.

И тут Ермаков увидел Полину. Она поглядывала в его сторону и зачем-то рылась в сумочке. Потом повернулась и быстро пошла по тропке. Быстрей, быстрей — по крутому откосу.

— Это ты привел? — спросил Ермаков, ощущая жесткий холодок внутри. — Ты?

— Что ж, ей и позагорать нельзя? — Линев усмехнулся с тем же добродушным видом. — И потом я предупреждал: у каждого своя тактика...

* * *

Вечером в казарме шумно: танкисты вернулись из кино и последний перед отбоем час проводили в той счастливой беззаботности, которую знают они в свое личное время накануне воскресенья; утюжили брюки и кителя, драили пуговицы — это те, на кого в столе ротного старшины заготовлены увольнительные записки на завтра; другие устроились перед телевизором, но большинство толпилось в коридоре. Ермаков кивнул дневальному, подошел к столпившимся. Посреди пятачка стоял Петриченко, самый разбитной в роте солдат. Он был в трусах и майке, на ногах чьи-то широченные сапоги, из которых нелепо и смешно торчали его тощие ноги. Голосом Стрекалина, нажимая на «о», Петриченко угрюмо бубнил под смех слушателей:

— Гироскопы-то мои напрочь разрегулированы, оси-то за рамки параметров выпирают, поршни-то ходят сикось-накось, установки-то сбиты напрочь, в белый свет гляжу как в копеечку, пульты грызу и собственные локти кусаю, а броня истончала — ужас! Не глядите на меня, девки-бабы, а то ведь вся моя противопожарная автоматика нарушилась, и, чем это кончится, рота родимая только из печати узнает.

Петриченко выхватил из-за спины солдатскую газету, растягивая слова и подвывая, закончил тираду четверостишием стрекалинского стихотворения:

Я молчу настойчиво,
Тайну хороня,
Что от взгляда точного
Не спасла броня!

Стрекалина в коридоре не было. Ермаков, увидев ротного старшину — тот шел ему навстречу, — смеясь, тихонько удалился. В канцелярии прапорщик усталым жестом кинул на стол фуражку, приказал солдату, рисовавшему заголовок стенгазеты, удалиться, сел и грустно «осмотрел в лицо Ермакова:

— Опять у нас ЧП, товарищ лейтенант. И опять Стрекалин. Своей властью засадил Петриченку под арест — три часа продержал.

— Как это «под арест»? — удивился Ермаков.

— А так, на дровяном складе в каптерке запер.

— Он что, белены объелся?

— Вы его сами спросите.

Ермаков сел. «Вот он, твой черный день. Завтра непременно вызовет Ордынцев и скажет свою сакраментальную фразу: «По Сеньке — шапка, то бишь каков командир...»

— Кому докладывали?

— Линев только что ушел, он знает. Вызывали мы обоих: Стрекалин молчит как пень, Петриченко твердит: сам, мол, зашел в каптерку подремать, а кто-то из соседней роты подшутил. Хороша шутка — его целый взвод искал, вместо того чтобы кинокартину смотреть.

— Но для чего Стрекалину это нужно было?

— Я вот что узнал, товарищ лейтенант. Петриченко умудрился поллитру из города притащить! Одному-то пить скучно, потянул, значит, за собой двух солдат из молодого пополнения. Пошли к дровяному складу — там сейчас никого. Только устроились — Стрекалин вот он. То ли случайно наткнулся, то ли заметил — знаете же, какой он! Ну, бутылку вырвал у Петриченки — и об камень, а молодых отправил в казарму. Они говорят, будто слышали, как Стрекалин пригрозил Петриченке об его голову в следующий раз бутылку кокнуть, если тот молодых станет сбивать с пути истинного. И еще будто сказал: сейчас пойдем вместе к комсомольскому секретарю, все дело выложим и немедля бюро соберем. Тот обозлился — чуть не в драку. Ну, этот черт железнорукий схватил его за шиворот, запихал в складскую каптерку и дверь подпер... Полчаса как выпустили. А Петриченко пришел в казарму и прямо клоуном вокруг Стрекалина вертится: «Ох, Васенька, и наведу ж я нынче пародии на твою угрюмую силу, ох и потешится родимая рота вместе с уважаемым старшиной товарищем прапорщиком Зарницыным!» Вон до сих пор народ потешает...

«Действительно, черт ведь этот Стрекалин! — подумал Ермаков о своем наводчике. — И что же мне с ним теперь делать? Ведь ради него и пришел...»

Старшина словно угадал мысли офицера.

— Отчего он такой стал? Эта история с дневальным. Теперь опять. Был же золото парень... И ведь добра он вроде хочет, а заносит его черт-те куда! Как мы ротному-то объясним?

— Прежде чем объяснять, надо самим разобраться.

— Старший лейтенант Линев, по-моему, мудро рассудил, по-человечески: раз молчат — их дело.

— Как это их дело?! — зло вскинулся Ермаков. — Да они нам завтра знаете что устроят!

— Ничего они не устроят, товарищ лейтенант. Петриченко-то, видно, первый раз почувствовал, что выходки его до добра не доведут. И не признается он ни за что. Да что там говорить!.. Они со Стрекалиным, глядишь, еще дружками станут. В конце концов, и Стрекалин упрется — что с них возьмешь?

— Мне Стрекалин признается.

— Вам — пожалуй. А толку? Потерпевший молчит. А насчет порядка не бойтесь. Даже наши любители на донышко глянуть и те Петриченку не одобрили. Если молчат, так оттого, чтобы Стрекалину беды не было. Поговорить вам со Стрекалиным, конечно, не худо. Но если он даже публично сознается, ради него самого все сделают вид, будто не поверили. Любят его. И молодцом считают за то, что пьянку сорвал. А уж как... Попробуйте вы наказать человека, за которым люди вины не признают. Видите, как тут дело поворачивается. Да и беды-то большой не случилось... Хотя как ведь повернуть дело...

Ермаков слушал, зло играя фуражкой. В суждениях старшины была логика, но она не укладывалась в те правила, которых Ермаков привык держаться: виновен — отвечай, прав — докажи, заслужил — получи. Странно ему было другое: уставник и службист Зарницын, оказывается, мог поступиться кое-какими принципами ради такой вот «справедливости». К тому же Ермаков пришел не наказывать Стрекалина, а совсем наоборот — и это еще сильнее смущало.

— Так как же решим, товарищ лейтенант?

— Сначала разберусь.

Зарницын вздохнул:

— Уйду я с роты, товарищ лейтенант. Прав ротный: старею, трудно за такой оравой доглядывать. Попрошусь куда-нибудь на склад.

— Зря вы это, Сергей Федорович... А поверку начинайте без Стрекалина, потолковать с ним хочу.

Вышли вместе. В коридоре было тихо, зато рядом комната гудела.

— Встать! — гаркнул Петриченко, первым заметив вошедшего лейтенанта, потом, сияя хитрой физиономией, позвал: — К нам, товарищ лейтенант, на партию козла. Ну-ка, парни, потеснись!

— Где Стрекалин?

Наступила неловкая тишина.

— Где ж ему быть, — натянуто улыбнулся сержант, заместитель Ермакова. — В сушилке, Пегаса небось объезжает.

Летом сушильная комната пустовала, и с тех пор как в окружной газете появилось первое стихотворение ефрейтора Стрекалина, командир роты вручил ему ключ от комнаты и назначил ответственным за порядок в ней, сказав при этом: «Вот тебе заодно поэтическая лаборатория. Раз таланты образуются в покое, в личное время можешь здесь сочинять сколько душе угодно». Поступив так, капитан Ордынцев не только проявил поразительное внимание к доморощенному поэту, но и обнаружил знакомство с методикой подготовки талантов. Как знать, не увлекался ли он сочинительством в молодости? Стрекалин скоро отплатил: написал для солдатской газеты стихотворный репортаж о ротном учении, где главным героем, естественно, был командир. Потом выдал маршевую песню, которую теперь распевает весь полк. Ее-то и услышал Ермаков, когда отворил дверь:

По тревоге ночью серой —
Есть обязанность такая —
Заслонить броней и сердцем
Тополя родного края...

Ермаков любил слушать Стрекалина, негромкий его баритон. Стрекалин пел просто, как поет в забывчивости русский человек: поет, потому что в эту минуту песня — необходимое дело, частичка жизни, которую нельзя прожить по-другому.

Сейчас Стрекалин сидел на краешке стола, спиной к лейтенанту, и медленно пощипывал струны гитары. Мелодия внезапно сломалась, гитара загудела басовыми струнами в отрывистом и резком ритме:

Случится тонуть и гореть —
Шути над бедою неправой:
С улыбкой легко умереть,
И все-таки лучше со славой!
А слава — достойный наряд
К последнему в жизни параду.
Ты вспомни десантный отряд,
Однажды попавший в засаду...

Тревога, обида, злость Ермакова глохли и умирали, пока он слушал Стрекалина, смотрел на его склоненную темноволосую голову, на тугие плечи. Они были друзьями — лейтенант Ермаков и ефрейтор Стрекалин.

В армии подобная дружба не столь уж редка. Знают о ней обычно лишь сами друзья — знают по взаимной симпатии, по особым взглядам и улыбкам, которыми обмениваются тайком, да еще по тому, что на дела особо важные командир непременно выбирает такого вот своего дружка. Рубит приказание командным голосом, а за холодком тона, за прищуром глаз сквозит: «Ты знаешь, почему я выбрал тебя, Василий. Каждый может это сделать, но ты лучше всех. Солдат исполняет службу по долгу, а старается он для командира. Я знаю: для меня ты постараешься!» Вот тут уж Василий лоб расшибет, но службу на зависть исполнит. И благодарности не надо ему никакой, только б росла взаимная приязнь с командиром, только б оставалось понимание с полуслова, с полувзгляда, с полуулыбки, только б укрепилось это его право на особого рода задания.

А слава — достойный наряд
К последнему в жизни параду...

Стрекалин умолк, подергал струны, с хрустом потянулся. Ермаков шагнул к нему, и Стрекалин обернулся, вскочил, начал торопливо застегивать воротник, смущенно, словно оправдываясь, заговорил:

— Никак новая песня не выходит, товарищ лейтенант.

— А вы не про десантников, вы про танкистов — сразу выйдет.

Стрекалин несогласно качнул головой.

— Это не имеет значения. Да вы же сами говорили: между танкистами и десантниками небольшая разница.

— Бывает, — кивнул Ермаков. — Вошли в прорыв — никаких тебе запасных рубежей. Слева — враг, справа — враг, спереди — враг и сзади, бывает, тоже враг. А путь один — к цели.

— И нет запасных рубежей, и нет дорог к отступлению... А ведь здорово, товарищ лейтенант! Можем сочинять в соавторстве.

— Мы с тобой, Стрекалин, можем скорее попасть в друзья по несчастью. Садись-ка. — Лейтенант сам пододвинул ефрейтору табуретку. — Скажи, Василий, этот «белый кораблик» из песни у тебя личное или так — символ?

Стрекалин глянул недоверчиво.

— Вам очень важно знать, товарищ лейтенант?

— Не будь важно, зачем бы я спрашивал? Хочу внести ясность в одно происшествие.

— С дневальным?

— Возможно, оно связано с твоей выходкой. Но ты не ответил.

— Да, личное, товарищ лейтенант.

— Помнится, ты говорил тогда, будто на свидание собирался, оттого и легкомыслие охватило. Ну ладно, подшутил над соней дневальным, а заодно и над старшиной, которому досталось ни за что ни про что... За то с тебя спрошено. А потом?..

— Потом я с полдороги вернулся.

— Значит, с девушкой так и не увиделся?

— Разумеется. — Отвечая на вопросы Ермакова, Стрекалин становился все мрачнее.

— Ну, а после? После?..

— Что после, товарищ лейтенант! — Стрекалин не выдержал, заговорил, словно обиженный ребенок. — Как же я с нею могу увидеться после, если Ордынцев меня увольнительной лишил в тот раз, и вот уж скоро месяц...

Ермакова охватила досада. Из-за выходок Стрекалина и его упрямого молчания. Из-за собственной недогадливости — считай, месяц не мог сообразить, отчего Стрекалин сам не свой. А история-то банальная, хотя из-за таких вот историй иные молчуны жизнь и себе и другим ломают... И надо было Ермакову самому попасть в неприятную историю с девушкой, чтобы стать чуточку сообразительней. От вспыхнувшей досады сердито сказал:

— То, что тебя лишили увольнительной, я хорошо знаю. Но существуют способы встретиться и без увольнительной записки.

— Товарищ лейтенант! — У Стрекалина даже голос сорвался. — И вы могли подумать? Разве вы меня не знаете?.. Да чтобы я из-за девчонки, из-за юбки в самоволку?..

— Стоп! — Ермаков, дав выход чувствам, заговорил резко: — Во-первых, не о самоволке речь. У нас еще никто и никому не запрещал видеться с родными и знакомыми, когда они приходят в полк. А во-вторых... что же это выходит, «белый кораблик» у вас или... просто юбка?

— Да нет, я вообще... — Стрекалин покраснел.

— «Вообще», — оттаивая, передразнил Ермаков. — Мы разбираемся в конкретной истории Василия Стрекалина, а не вообще. Так вот, слушайте. Значит, пообещал некто одной девушке прибыть на свидание, назначив точный день и час. А сам по недомыслию проштрафился, свидание сорвалось, очередной увольнительной тоже лишили... — Ермаков сделал паузу, как бы предлагая собеседнику продолжить разговор, но Стрекалин молчал, и Ермаков знал: будет молчать, пока говорится правда. — А девушка стеснительная, сама искать не пойдет, общих знакомых тоже нет. И стыдно тому некто перед нею, и душа болит: вдруг обиделась, решила — все кончено, чего доброго, другой встретится...

— Товарищ лейтенант!

— Что-нибудь не так? Только откровенно.

— Вы как будто все знаете...

— Я и знаю. Взводному ведь не только о технике, тактике да количестве проступков думать приходится. И о песнях своих подчиненных тоже... Так вот, спросить хочу: что же лучше в положении того некто — ходить бирюком, то и дело срываясь, или подойти к начальнику да по-человечески все объяснить? Чего молчишь? Как хоть зовут эту... юбку?

— Товарищ лейтенант!

— Твои слова повторяю, терпи. Так как ее зовут?

— Светлана...

Ермаков теперь с улыбкой смотрел на потупленную голову парня, на руки его, неподвижно лежащие на столе: тяжелые, темные от загара, они казались сейчас беспомощными, и странное чувство охватило Ермакова: «Откуда в нас эта гордыня: мои беды — только мои беды, и никого они не касаются. Подошел бы к Зарницыну, ко мне, даже к Ордынцеву — разве не выслушали бы его, не помогли? Где там! Не на службу ведь отпрашиваться надо, а на свидание...»

Ермаков встал. «А мне-то к кому пойти?» — подумал он. Вскочившему Стрекалину суховато сказал:

— Завтра я уезжаю. Может, и задержусь, если проскочу в первую тройку на отборочных. Надеюсь, завтра в увольнении вы не станете искать бродячего верблюда, чтобы затащить его на стадион для скачек, а найдете занятие более приятное. Хотя срок вашего «домашнего ареста» истек, старшина, конечно, вправе был не выписывать вам увольнительную: немало претендентов и более достойных. Так что отпуском в город вы обязаны вашей Светлане. Непременно разыщите ее. И вот что еще: разговор наш состоялся лишь наполовину. Мы его продолжим несколько позже.

— Но... как же?.. Товарищ лейтенант, я...

— Не волнуйтесь, Стрекалин, никто за вас не просил, никто о ваших делах не рассказывал. Все. Марш на поверку!

* * *

Поверка заканчивалась. Ермаков сказал старшине, что сам поведет роту на прогулку, и попросил выписать на завтра увольнительную для ефрейтора Стрекалина. Зарницын нахмурился, однако промолчал.

...По городку уже грохотали шаги рот. Будто волны, бегущие с разных сторон, налетали одна на другую строевые песни, сплетались, расходились и снова смешивались; временами над этой толчеей отчетливо взмывала, росла песня какой-нибудь особенно голосистой роты, но другая песня, усиленная стоногим шагом, тут же глушила ее, чтобы через миг потонуть в новой песне.

При свете электрических фонарей Ермаков как-то враз перехватил устремленные на него веселые взгляды солдат и понял: рота знает все, и его первое решение по делам Стрекалина рота готова одобрить. С непроницаемым лицом он стал во главе строя и почувствовал всем существом своим, как отвердел угластый прямоугольник роты. «Р-р-рах-тах-тах-тах!» — загремел ее шаг по твердому ночному асфальту, и лейтенант радостно вбивал в этот грохот свои шаги, дивясь их четкости и силе. Он взлетел бы, наверное, сейчас, не будь необходимости задавать размеренный, рубленый ритм движению солдатской колонны. Не ожидая команды, два голоса в середине строя завели стрекалинскую песню:

По тревоге ночью серой —
Есть обязанность такая —
Заслонить броней и сердцем
Тополя родного края...

Не было за спиной ни Стрекалиных, ни Разинковых, ни Петриченко — была рота, сколоченная, слившая плохих и хороших, слабых и сильных, робких и отчаянных. Она растворила их маленькие радости, огорчения, надежды и судьбы — так мартен растворяет сырое железо, присадки и всякий металлический хлам, чтобы родить броню высшего сорта. Так и боевой комплекс соединяет множество разнородных механизмов с тою лишь разницей, что в нем один механизм не может действовать без другого, одна негодная деталь приводит в негодность весь комплекс, а рота существует, пока существует хотя бы один из тех, кто ее составляет, кто свою маленькую судьбу растворил в ее большой судьбе. Потому что все они — от правофлангового до левофлангового, от направляющего до замыкающего — спаяны одной дисциплиной, одной командой, одной волей — волей командира, и каждый будет нести ее в себе до конца.

Сегодня у Ермакова только взвод. Быть может, когда-то у него будет полк или даже дивизия. Но раньше у него будет рота. Не эта, так другая. А где, как не в роте, ощущаешь слитность с мощным строем солдат и машин, и силу этого строя, и послушность его. И нет разницы — шагают солдаты за тобой вот так, в прогулочной, парадного вида колонне, или катят в броне развернутой линией.

За горами взвоют смерчи,
В тучи скроются вершины,
И к победе или смерти
С нами ринутся машины...

Когда Ермаков и Зарницын шли домой, прапорщик спросил:

— Так, значит, Стрекалина вы простили?

— Нет, не простил. В их деле с Петриченко пока не разбирался. С командиром посоветоваться надо, а у меня времени нет. Тут случай особенный, его по-особому и решать будем. Только, я думаю, после его увольнения в городской отпуск разбираться в этом деле нам станет куда легче.

* * *

Утром холодная трезвость еще сохранялась, и, чтобы не растерять ее, Ермаков решил, не дожидаясь вызова Ордынцева, уехать первым поездом. Знакомый офицер, бывший в тот день помощником дежурного по части, согласился подбросить на машине до вокзала.

Ермаков сидел в кузове, придерживая рукой фуражку, — уже весь там, в дороге, но, когда проезжали мимо дома, где жила Полина, забарабанил кулаком по кабине, не глядя на удивленного помощника дежурного, выпрыгнул из кузова...

Всего он ждал, только не этого, протяжного, как вздох: «Тима?»

— Тимушка! — повторила Полина изумленно. — Ты всегда как снег на голову. — Одетая в ситцевый халатик, с длинными распущенными волосами, она выглядела совсем иной. — Входи, раз уж пришел...

Он отрицательно покачал головой.

— Ты можешь меня проводить немного? Я подожду внизу.

В воскресное утро улицы были пустынны. Тимофей и Полина шли густой тополиной аллеей.

— Поля, я должен тебе сказать, — начал Ермаков, но она прервала его:

— Не надо, Тимушка, это должно было случиться... И я не виновата во вчерашнем, ты знаешь... Да... это неважно. Только выбирай себе друзей поосмотрительней... А она очень симпатичная и совсем еще молодая, эта твоя Рита.

— Поля, там ничего не было и, конечно, теперь уж не будет... Как солнечный удар, я где-то слышал про такое. Вернусь и сразу к тебе зайду. Обязательно выиграю, привезу тебе первый приз.

— Хорошо, Тима, я подожду. — Она как-то отстранение улыбнулась. — Но довольно об этом... Вот мы сколько уж раз встречались, а я ничегошеньки не знаю: кто же ты, Ермаков? Откуда взялся? Где тебя ждут? Расскажи.

Ермаков не знал — то ли голос Полины, то ли тополиный шелест пробудил в его памяти ропот волн у песчаной косы... Или воспоминаниями хотел оправдаться за вчерашнее? Рассказывал о детстве, о большом поселке над крутояром сибирской реки, который по утрам далеко будил тайгу гудками двух заводов... О том, как безнадежно и горько плакал мальчик Тима, когда уезжала соседская девочка — кажется, ее звали Маргариткой, — и мать потом долго в награду за послушание обещала свозить к Маргаритке в гости... И как плакал другой раз от испуга, когда сунул палец в рот принесенной отцом щуке, а та сжала челюсти. Больше он не плакал никогда, даже в день похорон отца, — видно, не понимал случившегося...

— Отчего он умер?

— От войны. Привез с фронта два ордена и еще осколок танковой брони в теле. Хирурги операцию не решались делать, но отец, говорят, настоял. Осколок сидел в шее, делал отца инвалидом... Стыдился он в тридцать лет получать пенсию. И машины любил...

Она сжала его руку. Ермаков взял ее ладонь и, забывшись, покачивал в своей.

— Почему ты военным стал?

— Понравилось, — усмехнулся Ермаков. — А если всерьез — после службы на границе решил. Насмотрелся и понял, что нам без хорошей армии дня прожить не дадут...

— А потом... после отца, как ты жил?

— Потом?.. Школа. Матери со мной трудно было. Она вышла за отца девчонкой и ничего не умела, кроме домашней работы. Переживала долго. Второй раз вышла замуж, когда я уже в седьмом учился... Не знаю, почему она его выбрала. Он был уже пожилой и краснорожий. Трезвым я видел его раза два — не больше. Заведовал какой-то базой, весь поселок называл его вором и пьяницей. Я, конечно, не судья матери, но и ненавидел же его!.. Бил он мать потихоньку от меня и соседей. Она молчала, но синяки не спрячешь... Один раз приходит, как всегда, налитый водкой, сует мне прямо в рот своей лапой горсть ворованных леденцов — честь оказывает. Я его по руке, он меня за волосы, трясет изо всей силы: «Брезгуешь, щенок, бьешь по руке, которая тебе кормит!» Швырнул в лицо конфеты, завалился в сапогах на койку. Я — в прихожую: там отцовское ружье висело и патронташ...

Полина охнула, остановилась.

— Не бойся, — усмехнулся Ермаков, — Одумался, пока ружье заряжал, а жаль...

— Тима!

— Когда его потом судили, многое размоталось. И как по поддельным накладным получал товары в городе, где раньше обретался, и как от суда скрылся, сменив фамилию и бросив семью, и как в нашем поселке товары с базы отпускал за взятки, и как с собутыльником своим сжег киоск, чтобы скрыть разворованное, а пожар на мальчишек свалил. И еще там кое-что было... Знаешь, Поля, по-моему, паскудство войны еще и в том, что она кое-кого из рода человеческого мельчит до предела. Герои, те добровольцами идут под пули, а вот такие паразиты, как мой отчим, в любые щели забиваются, чтобы уцелеть. И выживают... Когда его посадили, мать ко мне часто ходила, домой хотела вернуть — я ведь ушел после того случая. В профессионально-техническое — было такое в нашем поселке, а директором там фронтовой друг отца. Знал он нашу историю. Без лишних слов взял за руку, привел в интернат, познакомил с ребятами, а с утра — на занятия. Даже в школу сходил и все уладил сам... Домой я так и не вернулся больше. Плохо это, наверное, только не мог простить матери второго муженька.

— А теперь?

— И теперь. Понимаю, все понимаю, но сидит это во мне, и, видно, ничего не поделать.

— Нельзя так... Ну ладно, а в ПТУ?

— Что в ПТУ? Почти тот же детдом, ты знаешь.

— В детдоме у меня остались самые близкие люди.

— Меня ребята поначалу колотили.

— За что?

— Замухрышкой рос, сдачи не умел дать. Она засмеялась:

— Эх ты, чемпион гарнизона!..

— Слушай, Полина. — Он остановился. — Скажи правду, я вчера большим негодяем выглядел? Только правду.

Она долго молчала. Ермаков ждал.

— Ладно, спортсмен, езжай. Только возвращайся победителем. А впрочем, не настаиваю: как выйдет...

Уже в поезде он с удивлением отметил: ему самому безразлично — вернуться победителем или побежденным. Значит, победы ожидать нечего.

6

Сборы спортсменов внезапно прервали через двое суток. Утром начальник сборов, седоватый майор с фигурой юнца, вместо порядка работы объявил:

— Немедленно разъезжайтесь в свои части. Устраивайтесь как хотите, но чтобы через час каждый из вас ехал, летел, скакал — все равно, только бы двигался со скоростью не менее семидесяти километров в час.

— А в чем дело? — заикнулся кто-то, но майор оборвал:

— Военные люди таких вопросов не задают.

Ермаков торопился в гарнизонную гостиницу за чемоданом, когда его окликнул знакомый капитан-артиллерист из команды тяжелоатлетов:

— Погодите, Ермаков! Нам с вами по пути, а я на своей «Волге». Вместе махнем...

Взяли еще двух попутчиков — сержантов срочной службы...

Желтая, с редкими пятнами зелени, равнина уходила в бесконечность. Черные маленькие жучки, словно пули, били изредка в ветровое стекло, оставляя на нем чуть заметные желтые брызги. Слева в знойном мареве плавали буроватые округлости степных холмов, впереди и справа над затянутым грязноватой дымкой горизонтом парили тонкие серебряные пики гор. Уже полчаса стрелка спидометра держалась за цифрой «100», но горы ничуть не приблизились и даже вроде отдалились. Чем упорнее смотрел на них Ермаков, тем прозрачнее они становились, очертания их растворялись в небе, и надо было отвести глаза, чтобы потом, глянув вдаль, убедиться: горы — живая реальность, а не мираж.

— Интересно, чего нас разогнали? — нарушил молчание один из сержантов. — Может, какой международный кризис? По газетам вроде не слышно.

— Самые скверные кризисы начинаются в тишине, — ответил капитан, не поворачивая головы.

Сержанты примолкли. Молчали и офицеры, погруженные в свое. Короткий разговор в летящей по степи машине переключил мысли Ермакова на взводные дела: он пытался вспомнить прорехи в боевой подготовке экипажей, не находил их, и все же душа болела. Отчего она болит? Техника исправна. Стрельбы, вождения, тактико-строевые занятия в составе взвода прошли нормально... Механик-водитель Зайцев?.. Вечно он перестарается, этот Зайцев! То машину чуть не угробил на тактическом занятии — повел с поломкой, чтобы только экипаж не отстал в атаке. Хорошо, комбат оценил его добрые побуждения и не позволил отстранить от должности. То, выручая Стрекалина, вызвал огонь на себя. А теперь вздумал рекорд поставить на полосе препятствий, руку вывихнул. «Неужто я научил их стараться не в меру?..»

Зайцев еще не выписан из госпиталя, и вояка из него никудышный, но только ли из-за него тревога в душе? Нет и нет! Просто тебе надо сейчас в свою роту, которая теперь, быть может, поднята по сбору, — и тогда все пойдет хорошо и правильно, а пока тебя нет там, кажется, будет неладно.

Накатанный твердый суглинок желто-серой лентой летел под колеса с бетонным гулом, редкие встречные грузовики только изумленно и весело ахали, бесформенно мелькнув в боковом стекле. Наверное, состояние капитана было еще тревожнее, потому что его ждала целая батарея.

Контуры горных вершин стали четче, теперь они уже не парили над полосой дымки, а прочно опирались на массивные тела гор. Ермаков вспомнил, как весной с отрядом альпинистов гарнизона поднимался на одну из тех серебряных вершин и где-то у самой границы снегов, на лугу, залитом звонкой пузырящейся водой, увидел странные цветы среди голых камней. Они походили на маленькие светлые кораллы и в первый момент показались невзрачными после ярких лилий, тюльпанов и маков, оставшихся далеко внизу. Но только в первый момент. Ермаков никогда не видел их прежде, однако узнал сразу и нарвал букет. Цветы стояли на его окне в стакане с холодной водой. Игорь Линев, увидев их, пошутил: «Откуда такие рогульки? Лучше купить не мог?» «Не мог», — ответил Ермаков, не вдаваясь в пояснения. «Что ж, подари Полине — она и таким будет рада от тебя». Ермаков смолчал.

Теперь-то подарил бы их непременно. Подарил бы Полине, а все же хотелось принести их Рите, хотелось после стихов, прочитанных ею на берегу. Прочитанных так, словно написаны они для нее...

Те цветы Ермаков отнес начальнику штаба полка, случайно узнав о его серебряной свадьбе. «Эдельвейсы? — удивился подполковник, держа цветы на ладони. — Дорогой подарок, но принять его не могу. Дарить эдельвейсы женщине вправе тот, кто сам их нарвал. Отдайте своей девушке». — «У меня нет девушки». — «Тогда отнесите к памятнику...»

Ермаков положил эдельвейсы к памятнику павшим на войне однополчанам. К вечеру они исчезли — наверное, убиравший территорию дневальный решил: такие невзрачные цветы недостойны лежать на граните, где высечены имена героев. Люди слишком часто принимают за красоту яркость...

Через два часа бешеной гонки Ермакову почудилось темно-зеленое пятно у горизонта — то могли быть тополя, окружающие военный городок, который лежал на возвышенности. Сержант внезапно воскликнул:

— Смотрите, вон, слева!..

Ермаков повернул голову. Далеко в степи пылила большая колонна, перекатывая через китовую спину увала. Еще дальше угадывалась другая.

— Танки, — сказал Ермаков уверенно.

Он знал: именно там лежат маршруты батальонов в район сбора. Да и вихри пыли, взметенные танковыми вентиляторами, не могли его обмануть.

— Если ваши мастодонты повыползали, то и наши пушки теперь на колесах, — отозвался капитан. — Ах ты черт, опоздали!

— Товарищ капитан, — заволновался Ермаков. — Сейчас будет проселок налево. Подбросьте, а? На «Волге» мы их обязательно перехватим: дороги тут всюду одинаковые и особо крутых мест нет. Мне бы за любой батальон зацепиться — там доберусь... Ну что вам стоит?!

— Хитрый ты парень, Ермаков, — покачал головой капитан. — Я бы сам в погоню кинулся, а самокат? Бросить, что ли?..

Ермаков почти в отчаянии смотрел туда, где медленно текла по степи похожая на желтую комету полоса пыли. Развилка была уже совсем рядом, когда машина так резко погасила скорость, что Ермаков от неожиданности едва не расплющил нос о стекло.

— А-а, черт с ним, с самокатом! — в сердцах произнес капитан. — Не пропадет. Вручу какому-нибудь безлошадному штабисту — еще обрадуется да оценку повысит. Или при дивизионе оставлю — сгодится для связи.

— А мы куда же? — растерянно спросил сержант, когда «Волга» заворачивала на проселок.

— Вам в казарме теперь тоже нечего делать, — ответил капитан. — Может, в районе отыщете своих. А нет, так у нас оставайтесь. Оба связисты?

— Оба.

— Ну, вам дело всюду найдут, и ваши тоже всюду найдутся. Бог современной войны — связь.

«Волга» зацепилась за хвост последней колонны, и Ермаков остановил «летучку». Из ее кабины высунулась рыжая голова знакомого техника.

— Ба! Кого вижу! — весело завопил тот. — Думал, генерал... Да ты и впрямь, как генеральный инспектор: на учения в брюках навыпуск.

— Наших не видели? — спросил капитан, пока Ермаков забирался в кабину «летучки».

— Ищите в своем районе. Всех под метелку! А где полк сейчас, один Тулупов, наверное, видит.

Ермаков глянул в направлении вытянутой руки лейтенанта и заметил летящий низко над холмами вертолет.

Машина тронулась, и сосед опять возбужденно заговорил:

— Вот это сбор был, я понимаю! Днем — никто не ждал. Веришь, весь полк до последней машины и последнего человека вышел! Наши технари даже электрокары выкатили из парка. — Он рассмеялся: — Веришь, выходим последними, полковник Степанян стоит возле радийной машины и орет так, что танки глохнут: «Молодцы, богатыри!.. Докажите, на что способны!»

— Верю. — Ермаков улыбнулся горячности собеседника, еще не остывшего от тех грозных впечатлений, когда полк, несколько минут назад походивший на мирный поселок, вдруг преобразился, оделся в сталь, стал на гусеницы и колеса и, обретя истинное лицо свое, пошел в неведомое, сотрясая землю и небо. Ермакову подобное преображение полка было уже знакомо, и он жалел, что на сей раз оно произошло без него.

...Ермакову пришлось поменять еще много попутных машин, разыскивая свой батальон. По большей части он ехал на верхней броне танков и в открытых кузовах, на остановках перебежками добираясь от хвоста колонны к голове, чтобы в подходящий момент уцепиться за следующую. Рубашка, брюки, ботинки густо покрылись пылью; сухая и мелкая, как измолотое просо, она сушила и стягивала лицо, забивала легкие, и вначале Ермаков зло сплевывал желтую вязкую слюну, а потом во рту пересохло.

Оказывается, район сбора назначили новый, да и не задержались в нем танкисты, и, как всегда случается при внезапном выходе, никто ничего не знал, кроме позывных непосредственных начальников, ближайшей задачи и местоположения соседа.

Смеркалось, когда Ермаков, перебегая от одной колонны к другой, остался на обочине один как перст, растерянный и смертельно усталый. Гул моторов доносился, кажется, из-за каждого холма, но гоняться за ним пешком по холмистой степи, когда ноги дрожат сильнее, чем после тяжелого кросса, было так же нелепо, как ловить тень. Оставалось ждать какую-нибудь тыловую машину...

Легкий вездеход неслышно остановился рядом, дверца распахнулась, и незнакомый Ермакову подполковник в полевой фуражке нетерпеливо спросил:

— Куда вам?

— В первый батальон танкового, — ответил лейтенант равнодушно.

— Садитесь, — сказал подполковник.

В следующий миг Ермаков оказался на заднем сиденье машины, и подполковник, захлопнув дверцу, через плечо спросил:

— Чего вырядились как на бал? — И усмехнулся колюче, очевидно, имея в виду жалкое состояние одежды лейтенанта.

— Прямо из командировки. Не смог переодеться.

— Угу, — кивнул подполковник и скомандовал водителю: — Налево...

Злой голос Ордынцева, распекавшего кого-то из танкистов, прозвучал для Ермакова сладчайшей музыкой. Капитан не удивился ему, только протянул длинную руку для пожатия, прервав рапорт лейтенанта:

— А, примчался! Что ж, командуй. Задачу в выжидательном районе тебе заместитель сообщит, меня сейчас комбат зовет...

Ордынцев обратился к нему на «ты», и лейтенант понял: ротный рад его прибытию. Ермаков еще не дошел до своих танков, когда увидел спешащего навстречу Стрекалина с комбинезоном в руках.

— Держите, товарищ лейтенант. Ой как вы запылились! Давайте, я вытрясу вашу рубашку и уложу в рюкзак.

— Спасибо, Стрекалин, я сам справлюсь. Ординарец взводному, да еще в мирное время, не положен. — Заметив Петриченко, что-то проверяющего в трансмиссионном отделении танка, удивленно спросил Стрекалина: — А этот что тут делает?

Петриченко встал на броне, вытянувшись, пристукнул каблуками, лихо отрапортовал:

— Рядовой Петриченко передан в полное ваше распоряжение со всеми достоинствами и недостатками и с ответственной задачей: заменить временно выбывшего из строя механика-водителя Зайцева.

— Ясно, — произнес лейтенант суховато.

— Разрешите продолжать работу, товарищ лейтенант?

— Разрешаю...

Ермаков направился в другие экипажи, и захватила его знакомая атмосфера выжидательного района: проверка машин, организация полевой службы... Все, чем жил взвод и что он делал, стягивалось теперь в тугой узел, ибо три боевые машины с экипажами составляли боевую единицу, сила и спаянность которой ежеминутно могли подвергнуться жесточайшему испытанию. И потому все личное, не связанное со взводом, отступило куда-то, казалось маленьким, наивным и несложным...

Ночью был марш, потом час сна под охраной дежурных экипажей и на рассвете вызов к ротному. Ермаков прибыл к командирскому танку вместе с Линевым и Зарницыным. Во время сбора старшина возглавил взвод, оказавшийся без офицера. Зарницын любил боевую работу и взводом командовал не хуже иного лейтенанта из молодых. Недостаток тактической подготовки восполнялся богатым опытом, впрочем, взвод почти никогда и не действует в бою самостоятельно...

Ордынцев, сидя на башне, оглядел командиров и приказал достать карты. Пока они их разворачивали, капитан недовольно бросил Зарницыну:

— На марше плохо действовали, прапорщик. Растянули взводную колонну черт-те как. Скажите своим водителям: если опять будут отставать, я кобыльи хвосты к вашим танкам привяжу.

Ермаков попытался выручить безмолвного прапорщика:

— Я думаю, товарищ капитан, молодые водители еще не приноровились к нашим условиям. Пыль слепит, они и отстают. Надо сказать, чтобы шли не по измолотой дороге, а по целине, уступом к ветру.

— Да я уж напомнил. — Зарницын благодарно глянул на лейтенанта.

Линев метнул в их сторону укоризненный взгляд: «Ну зачем гусей дразнить? Или Ордынцева не знаете?»

— А вы, Ермаков, ответите, когда вас спросят, — буркнул капитан.

«Ну вот видишь!» — сказал взглядом Игорь. После случившегося на пляже они впервые стояли плечом к плечу. И если Ермаков легко выбросил из головы, по крайней мере на время, саму мысль о каверзе Игоря, тот, напротив, переживал неловкость и неясность их отношений. Два дня он скучал без друга, мучился от сознания своей вины перед ним и многое отдал бы ради прежних отношений. Многое, но не Риту...

Ровным, твердым голосом Ордынцев начал докладывать обстановку. Командиры взводов быстро наносили на карты положение «противника», который бросил массы своих войск через ворота в горах, и теперь армады его танков и мотопехоты ползли вдоль отрогов, веером растекаясь по степи. Батальон, действуя в авангарде, должен быстрым маршем выдвинуться навстречу одной из сильных передовых групп «противника», подходившей сейчас к бурной и глубокой реке Быстрая, где воздушные десанты «южных» захватили и удерживали переправы. Шли бои за господство в воздухе. Для достижения своих целей «противник» применял тактическое ядерное оружие. Маленькие «радиоактивные пустыни» уже были разбросаны по огромному пространству холмистой степи, отражаясь на штабных картах угрожающими коричнево-синими пятнами...

— Наша рота, — повысил голос Ордынцев, — составляет головную походную заставу батальона.

Ермаков насторожился. Если рота — головная походная застава авангарда, ей не миновать самого пекла. И уж он-то, лейтенант Ермаков, обязательно окажется со своим взводом тем наконечником стального тарана танковой колонны, который первым ворвется в неприятельские боевые порядки и разрушит их, либо сам разлетится вдребезги. Линев как командир первого взвода, к тому же старший лейтенант, считается заместителем Ордынцева, и место его — в главных силах роты. Зарницына Ордынцев в головной дозор не пошлет. Значит, Ермакова...

Лейтенант ловил каждое слово командира, впечатывая его в мозг, — ведь через десяток минут уже ничего не переспросишь и не уточнишь...

Капитан перешел к задачам взводов:

— Старший лейтенант Линев, вы со взводом действуете в головном дозоре...

По серым, сухим губам Ордынцева скользнула усмешка — нельзя было не заметить, как мгновенно выступили веснушки на растерянном лице Ермакова.

«Это он мне за прапорщика...» — мелькнула горькая мысль, и тут же он с надеждой подумал, что, может быть, Ордынцев оговорился...

Но капитан не оговорился, хотя меньше всего он был способен на мелкую месть, которую вдруг углядел в его приказе обиженный Ермаков.

Нюхом старого служаки Павел Ордынцев чуял необычность начавшихся учений. Знал: понадобится предельная внимательность и осторожность. Но и своей врожденной осторожности он сегодня боялся тоже, ибо знал по опыту, как часто на подобных учениях она перерастает в растерянность перед внезапной задачей. Так что не худо иметь под рукой энергичного, изобретательного лейтенанта, который в крайнем случае может подать верную мысль. От Линева ее не дождешься, и в дозоре тот ничего не станет изобретать, а выпусти Ермакова из рук, жди — втянет роту в опасную переделку.

Ордынцев усмехнулся, сравнив двух стоящих перед ним молодых офицеров. Один плакать готов: почему его не сунули в пекло! Другой завидует тому, кого посадили на спокойное место за спиной командира. «Посмотрим, ребята, кому из вас повезло больше. В конце концов, везение — это всего лишь умение делать свое дело. И кто может предугадать в современном бою, где оно возникнет, то самое пекло?..»

Военная тактика с курсантских лет стала любимым занятием Ермакова. Зеленые и синие фигурки танков в его ящике с песком не всегда означали отдельные машины. Порою они превращались во взводы, роты, батальоны, полки... Особенно привлекал Ермакова живой процесс боя, и память его хранила множество известных и придуманных им самим вариантов танковых сражений в самых различных условиях... И вот он стоял перед Ордынцевым со своими разрушенными надеждами хотя бы на небольшую самостоятельность, готовый плакать от предстоящего тоскливого движения в середине ротной колонны, где все делается по общей команде, где взводный оказывается в роли простого исполнителя, живого передатчика сигналов и распоряжений своим подчиненным — все просто, легко и скучно.

Поднимался степной суховей, тонко звенел лозиной антенны на командирском танке, тарахтел созревшим кустиком перекати-поля, тоскливо шуршал окостеневшими стеблями татарника и верблюжьей колючки. Тоскливый ветер среди сумерек и степной сухоты усиливал ощущение неуюта великой холмистой пустыни и собственной мелкоты в том великом движении людей и железа, которое здесь начиналось. А ведь как мог преобразиться для Ермакова этот суровый мир от трех слов в устах капитана Ордынцева!

— Технику проверьте как следует, — давал последние указания капитан. — Вопросы?.. Нет. По местам!

Когда командиры взводов уходили, Ордынцев снова окликнул их, ткнул рукой в небо, где медленно ворочался реактивный гул. — На учениях будут действовать главным образом самолеты двух типов. Вот эти — наши...

В лучах еще невидимого солнца на мгновение блеснули крохотные стальные иглы, летящие в сторону гор. Ермаков вдруг позавидовал летчикам: «Вот кто свободен в бою!» Подходя к танку, он услышал деловитое позвякивание инструментов и песню Стрекалина: «С улыбкой легко умереть, а все-таки лучше — со славой...» Тоже нашел время для песен!

— К машине! — сердито скомандовал лейтенант и, оглядев танкистов, построившихся у лобовой брони, спросил: — Где ваш противогаз. Петриченко? Где пуговица на вашем комбинезоне, Разинков?.. Пять минут сроку, и чтобы на взводном построении вы походили на солдат. А вам, Стрекалин, объявляю замечание за попустительство при исполнении обязанностей командира танка... — Ермаков говорил это, а сам уже понимал, что в такую минуту нельзя быть злым с людьми, и потому добавил мягче: — Запомните, в бой надо идти, как на парад, — в полном порядке и во всей красе...

Через полчаса снова начался марш, но это уже был марш в предвидении встречного боя.

Дальше
Место для рекламы