Содержание
«Военная Литература»
Проза войны

Часть четвертая.

Порт

Глава первая

Даже спустя много времени, когда Тоня вспоминала о событиях пережитой ночи, все случившееся казалось невероятным, - расскажи ей об этом кто-нибудь другой, она только бы улыбнулась выдумке...

Егоров! Егоров!.. Если бы он имел право, то вместе с Фолькенецем отправил бы на Большую землю и ее. Но приказ Савицкого, полученный в последний момент, предписывал им обоим уйти в подполье и ждать новых указаний.

Когда подводная лодка с разведчиками, увозящими Фолькенеца, растворилась во тьме, все, кто остался на берегу, были предельно измотаны. Из-за камней доносился стон. Надрывно стонала Зинаида. Невдалеке от нее неподвижно лежал Штуммер, уткнувшись лицом в гравий.

На вершине обрыва бегали автоматчики, очевидно решая, как блокировать берег, они уже понимали, что совершено нападение, хотя и не представляли себе всей значимости катастрофы.

- Ребята! - крикнул двум молодым парням из группы Федора Михайловича, стоявшим в тени, у камней, Егоров. - Быстрее уходите!.. На берег не подниматься!

- А ты? - донеслось из темноты.

- Мы за вами! - Над обрывом взвились две красные ракеты и, померцав над морем, рассыпались угасающими искрами. С разных сторон устрашающе ударили автоматы.

- Пошли! Пошли! - Егоров до боли сжал руку Тони и потянул ее за собой. - Сейчас сюда прибегут...

Но Тоня не двинулась с места.

- А Петреску? - прошептала она. - Леон, Леон! - Ее голос окреп. - Где вы?

Петреску возник из-за укрытия. В разорванном кителе он показался Егорову таким же, что и в далекой деревеньке, когда он впервые его увидел, - раненным и собирающим последние силы, чтобы держаться на ногах. И почувствовал, как им снова овладевает недоброе чувство. Опять этот румынский офицер на его пути! Что же с ним делать?.. Тоня!.. Сошла с ума!..

- Леон!.. Пойдем с нами, - проговорила она, подбежав к Петреску, - мы спрячем тебя в катакомбы.

- Нет!.. Нет!.. - услышал Егоров его взволнованный голос. - Иди!.. Спасайся!.. Я должен остаться здесь... Задержу погоню!..

- Но тебя же схватят!..

- Торопись!.. Уходи!.. Я останусь!..

Автоматные очереди прозвучали совсем близко. Приближались солдаты. Не слыша ответных выстрелов, они осмелели, и двое уже бежали во весь рост вдоль мерцающей кромки моря.

- Пойдем же! - Егоров вновь сжал руку Тони и уже не отпускал.

Тоня побежала вслед за ним, сбивая голые ступни об острые камни. Туфли она скинула, а сапоги так и не успела надеть...

Внезапно Егоров толкнул ее в небольшой грот под нависшим берегом и заслонил своим телом. Совсем рядом проскрипели шаги, двое солдат обменивались быстрыми репликами. О чем они говорили, Тоня не сумела разобрать. Слова заглушали шум беспокойного моря и тяжелое дыхание Егорова - в его груди что-то хрипело, и Тоня подумала: не ранен ли он?

А потом они опять долго бежали вдоль берега, и редкие выстрелы позади наконец совсем умолкли. Внезапно Егоров почти упал на плоский, с острыми краями камень, торчавший из воды, и, прижав к груди руки, зашелся долгим, надрывным кашлем.

Тоня нагнулась над ним и прикоснулась к его ладоням: пальцы судорожно дрожали, он задыхался.

- Что с тобой?.. - спросила она, чувствуя, как ее охватывает страх. - Ты ранен?..

- Ничего!.. Ничего!.. - ответил он, борясь с новым приступом кашля. - Пойдем!.. Сейчас пойдем...

И тут впервые Тоня заметила на его плече темное пятно - оно расползлось по рубашке, захватывая всю правую сторону груди.

- Ты же ранен! - крикнула она. - Ты ранен!.. Это пуля?! - Она невольно дотронулась до рубашки и содрогнулась, ощутив кончиками пальцев теплую клейкую кровь. - Дай перевяжу!..

Он пробовал протестовать:

- Не сейчас!.. Нам надо торопиться...

Но Тоня быстро скинула с себя гимнастерку и, разорвав ее на полосы, крепко стянула раненое плечо.

- Не так сильно!

- А ты хочешь истечь кровью?!

- Пойдем!.. Пойдем!.. - проговорил он и, собравшись с силами, с трудом поднялся; теперь ему была нужна опора, и Тоня осторожно обхватила его рукой, стараясь не касаться раны.

- Когда же тебя ранило?

- Когда?.. - Он кашлянул и со злостью выкрикнул: - Подольше бы ты со своим румыном болтала, так нас совсем бы прихлопнули!

В другое время Тоня стала бы защищаться, но сейчас она ощутила всю безмерность своей вины перед Егоровым. Все эти месяцы она держала его от себя на большом расстоянии не только для конспирации, но и потому, что Егоров сковывал ее своей постоянной утомительной заботой. Иногда она ловила себя на мысли, что, подавленное ежедневными, даже каждочасными тревогами, когда-то яркое чувство тускнеет, угасает.

И вот в эти минуты, темной ветреной ночью, на пустынном берегу, она вновь ощутила до боли нежность к Егорову. Нет, она не может, не имеет права его потерять. И если силы его окончательно покинут, и если он не сможет идти, она будет тащить его на себе, пока не иссякнут ее силы. А если их окружат, она знает, что сделает.

- Отдай револьвер! - сказала она.

Он пробовал отстоять свое право стрелять в случае опасности, но она решительным движением отобрала оружие.

- Слушайся меня, Геня!.. Обопрись о мое плечо... Идем, идем!..

Когда начало светать, они уже достигли небольшого перелеска позади Люстдорфа и спрятались в глубоком, заброшенном окопе.

Глава вторая

- Федор Михайлович! Но ведь Савицкий приказал действовать немедленно! Я не могу отсиживаться тут до конца войны.

- Отсиживаться? Выбирай слова!..

Тоня тяжко перевела дыхание. Она сидела рядом с Федором Михайловичем, который лежал на соломенном тюфяке в низком каземате, освещенном желтоватым светом "летучей мыши".

Раненный в грудь, он потерял много крови, и если бы не партизанский врач Колесов, до войны лечивший глаза в клинике Филатова, а теперь единственная надежда партизан в случаях, требовавших немедленного врачебного вмешательства, он бы наверняка погиб.

Когда Коротков сказал Тоне, что Федора Михайловича убили в заварухе у входа в катакомбы, он был уверен, что его пуля достигла цели. Конечно, он не хотел играть комедию "спасения", но на этом настаивал Штуммер, понимая, что человек, который с ним встречался, потребует новых и более глубоких доказательств связи с руководством одесского подполья.

Скорее, скорее бы отсюда выбраться! Как хорошо сейчас на берегу моря. Шуршат тихие волны. А где-то там, вдалеке, где светло-голубое небо сливается с морем, плывет белый корабль. Год жизни - за один только час... да где там - за одну минуту счастья посидеть на берегу, всматриваясь в даль, ощущая на своих щеках порывы теплого соленого ветра!

Когда-то, перед войной, - это время казалось ей невероятно далеким - она прочитала "Шагреневую кожу" Бальзака. Многого тогда не поняла, и только теперь ловила себя на мысли, что понимает искушение человека, решившего заплатить самую высокую цену за миг счастья.

Кто знает, читал ли Федор Михайлович эту книгу, а если даже читал, то вряд ли его можно смягчить ссылками на классические примеры. Он и носа не позволяет Тоне высунуть из катакомб. Монотонно текущее время давит невыносимо. А с Егоровым, за жизнь которого уже можно было не беспокоиться - сквозная рана плеча начала заживать, пуля, к счастью, не задела кости, - она уже договорилась о необходимости установить связь с Леоном Петреску.

Савицкому стали известны многие обстоятельства, связанные с планами обороны Одессы гитлеровским командованием, и в штабе армии были разработаны новые задания разведгруппе.

По мере отступления вражеских армий у них оставалось все меньше надежных коммуникаций, по которым могло поступать снабжение. Поэтому Одесский порт превратился в одну из ключевых баз для всех южных группировок. Сюда из Констанцы приходили корабли с войсками и техникой, отсюда те же корабли вывозили раненых, хлеб и награбленное имущество.

Знать, что делается в порту, советскому командованию крайне важно. А по мере наступления нашей армии эта необходимость возрастала с каждым днем.

Радистка сама принесла в катакомбы расшифрованную радиограмму, в которой Савицкий настаивал на ускорении начала операции в порту. Конечно, формально Федор Михайлович не мог вмешиваться в дела военных разведчиков, но все же он понимал, что после похищения Фолькенеца на ноги подняты и гестапо и сигуранца. Нужно, чтобы прошло время, которое позволило бы разобраться в обстановке и понять, как следует действовать.

По отрывочным сведениям, которые просачивались в катакомбы, лавочка подверглась настоящему разгрому. Очевидно, искали документы. Конечно, ничего найти не могли - документы Федор Михайлович хранил совсем в другом месте. Но несомненно все, кто к этой лавочке был причастен, внесены в список разыскиваемых.

Опасность велика! Прежде чем выходить из катакомб, следует во что бы то ни стало установить, как относятся в гестапо к исчезновению Тони. Связывают ли с ней то, что произошло на берегу? Разыскивают ли ее или решили, что она погибла?

Пока прошло всего два-три дня, она еще может появиться, объяснив, что пряталась и, боясь нового нападения, приходила в себя от нервного потрясения. Найти человека, который подтвердит, что Тоня пряталась все это время в его доме, не так уж сложно, однако с каждым днем эти объяснения будут терять свою убедительность, и через неделю Тоня уже не сможет показаться в городе.

Так что буквально каждый час дорог.

Нет, Федор Михайлович не настаивал на том, чтобы Тоня оставалась в катакомбах. Но ведь неизвестна судьба Петреску.

Удалось ли ему убедительно объяснить фон Зонтагу и тем, кто несомненно его допрашивал, куда исчез Фолькенец и кто убил Штуммера и Зинаиду?

Конечно, ни Тоне, ни Егорову нельзя появляться в Одессе, пока не будут получены ответы на эти вопросы. Главное, если даже гестапо и не считает Тоню ответственной за все происшедшее, то о планах Штуммера в отношении ее наверняка знают его подчиненные.

Что же делать?.. В истории с Коротковым Тоня проходила проверку, серьезную и глубокую. И выдержала! Даже ликвидировала предателя. А как не просто убить человека, даже если это враг, Федор Михайлович понимал. Значит, Тоня уже не та девочка, которая казалась ему беззащитной, когда увидел ее в утро трагической гибели Андрюшки Карпова. Подумать только, как много пережито за эти несколько месяцев.

Опасность велика!

Но кто может разыскать Леона Петреску?.. А что, если Тюллер? Он ведь оставался наверху, в доме, и, конечно же, его никто не мог заподозрить в соучастии. Да и радистка рассказала, что видела его издали на Пушкинской. Значит, с ним все в порядке. Жаль, конечно, старика, потерявшего дочь. Какими бы сложными ни были их отношения, но дочь остается дочерью. Ужасно, что не удалось выполнить обещанное - не нанести ей вреда. Кто может объяснить Тюллеру, что она сама виновата в этом? Впрочем, он не может не понимать, что путь, который она себе добровольно избрала, не имел будущего.

Вечером, а о том, что наступил вечер, в катакомбах можно было узнавать, только справившись у дежурного, Тоня и Егоров подсели к нарам, на которых лежал Федор Михайлович.

- Инвалидная команда в сборе, - улыбнулся он сухими, потрескавшимися губами и, трудно вздохнув, стал переворачиваться со спины на правый бок.

Тоня нагнулась над ним.

- Я помогу! Осторожно, Федор Михайлович! Еще повязку собьете...

- Чертов подлец! - Все поняли, что Федор Михайлович выругал Короткова. - Вот так!.. Хорошо!.. Присядь, Тонечка, поговорим...

Егоров опустился у ног Федора Михайловича на пустой ящик от снарядов, а Тоня примостилась с другой стороны, прислонившись спиной к шершавой каменной стене.

Некоторое время Федор Михайлович молчал и только комкал одеяло, то сжимая, то словно пытаясь оторвать его от груди. Не хватало воздуха.

- Федор Михайлович, а хотите, мы с Геней вас ночью вынесем? На носилках!.. Подышите чистым кислородом, - сказала Тоня. Ей очень хотелось сделать для Федора Михайловича что-нибудь хорошее, доброе.

Поправляя одеяло, она невольно коснулась его пальцев и испуганно отдернула руку. Еще в детстве, от соседки, которая работала в больнице медицинской сестрой, она слышала, что когда у тяжелобольного холодеют руки, - значит, ему остается жить немного. Она просто не представляла себе, что он может умереть, он стал ей необходим, как отец, о котором почему-то она не могла теперь думать, не вспомнив тут же и этого недавно еще сильного, а теперь беспомощно лежащего человека.

- Федор Михайлович! Что с вами?..

- Ничего!.. Ничего, ребята!.. Я выздоровлю... Мы еще повоюем! Так вот послушайте, - и движением руки он заставил Тоню умолкнуть. - Конечно, мне отсюда скоро но выбраться... А оставить вас без совета не хочу. Ты, Егоров, действуй осторожней... Без разведки - ни шагу.

- Хочу разыскать Петреску, - сказал Егоров. - Меня-то на берегу никто не видел.

- Зато в моей лавочке - каждый день, - проговорил Федор Михайлович, - сразу и тебя и его накроют.

- Верно, - согласился Егоров. - Так как же мне на него выйти?

- Думаю, через Тюллера...

- Но ведь и Тюллер может быть под наблюдением, - сказала Тоня.

- Возможно, - согласился Федор Михайлович; его душило, он снова потерзал пальцами одеяло и тихо попросил: - Дай мне, Тонечка, воды. Немного, только пригубить.

Тоня поднесла к его рту железную кружку. Он отпил два небольших глотка и несколько секунд лежал молча, собираясь с силами.

- Мы пойдем... Отдыхайте, Федор Михайлович, - сказала Тоня.

- Нет!.. Нет!.. - Федор Михайлович удержал ее за руку. - Нам надо договориться... Тоня, помнишь Бирюкова?.. Ты ходила к нему перед операцией в плавнях.

- Помню, - проговорила Тоня.

- Расскажи Егорову, где он живет... Пусть Бирюков разыщет Тюллера и договорится... Пусть придет на явку... Ты, Егоров, понимаешь?

- Понимаю, Федор Михайлович. Конечно, идти к Тюллеру самому опасно.

- Так вот, ребята, условились! А теперь идите, я посплю!..

Тоня вышла из госпитального отсека с тяжким чувством приближения неотвратимой потери.

Когда через несколько часов, очнувшись от тревожного сна, она вновь пришла в лазарет, то увидела, что в углу, где лежал Федор Михайлович, глухая тьма.

Она опустилась на каменный выступ и долго сидела, ни о чем не думая. Все чувства словно оставили ее.

Кто сказал, что во время воины привыкаешь к смерти? Кто это сказал?!

Можешь привыкнуть к мысли, что убьют тебя, но смерть друга всегда невыносима.

- Тоня!.. Тонечка!.. - вдруг донесся из тьмы слабый зов.

- Федор Михайлович! Это я, Тоня!..

И услышала жаркий, заплетающийся шепот:

- Кто там бежит по насыпи?.. Бондаренко!.. Ложись!.. Ложись!.. Почему вода такая горячая?.. Тоня!.. Тонечка!..

Она не отходила от него всю ночь, меняя компрессы. К утру он очнулся.

- Еще поживем?.. А?.. - тихо сказал он.

Глава третья

Егоров выбрался из катакомб одним из запасных выходов часов в пять утра, сумел пробраться окраинными улицами к развалинам разбомбленного дома и там отсиделся до тех пор, пока не появились первые прохожие.

Тоня подробно рассказала, где живет Бирюков, как он выглядит, сообщила пароль, и Егорову к тому же повезло: когда он вошел в ворота дома на Военном спуске, человек, по всем признакам похожий на Бирюкова, одетый в рабочую робу, направлялся к нему навстречу из глубины двора.

От неожиданности, оттого, что Егоров приготовился к условному стуку в дверь и уже повторил на разные лады парольную фразу, чтобы добиться естественности интонации, оттого, что план мгновенно и круто менялся - принимать решение надо было немедленно, - Егоров не то что растерялся, но словно бы споткнулся и сразу же встретился с настороженно-внимательным взглядом приближающегося человека.

Когда тот с ним поравнялся, Егоров, неловко повернувшись, скорее не произнес, а выдохнул парольную фразу. И тут же ощутил пронзительно острую боль в забинтованном плече. Очевидно, человек заметил, как по лицу Егорова пробежала судорога.

- Что с вами? - спросил он, приостанавливаясь.

- Нет, ничего...

- Идите за мной... Вот в те двери. По лестнице, дверь направо... Я пойду первым, а через три минуты... Хорошо?

Егоров только перевел дыхание. Он уже не видел ни двора, ни окон, все плыло перед глазами... "Только бы не потерять сознание", - думал он, напрягая все душевные силы. Пристально смотрел в спину Бирюкова и никак не мог зафиксировать взглядом темную впадину двери в глубине двора - она перемещалась то вправо, то влево. И Бирюков направлялся к ней замысловатым крутым зигзагом.

Сколько минут он простоял под аркой? Три, пять, а может быть, и десять. Наконец боль начала успокаиваться, и сознание прояснилось. Вот она, дверь!.. До нее ведь напрямик не больше десяти метров.

Он поднялся по узкой и грязной лестнице на второй этаж, ощущая ломоту во всем теле, и, увидев приоткрытую дверь в квартиру, вошел в длинный темный коридор.

- Приляг! - сказал Бирюков, вводя его в свою небольшую комнату. - У меня еще есть минут десять... Ты что, ранен...

- Так... царапнуло, - усмехнулся Егоров, но все же опустился на старый, потертый диван, который тяжко вздохнул под ним всеми своими скрипучими пружинами.

- В грудь?

- Нет, в плечо... Вот сюда. - И Егоров дотронулся до отворота пиджака.

- Ты что же, хочешь у меня отлежаться?

- Нет, нет! - Егоров чувствовал, что без передышки хотя бы в два-три часа добраться обратно у него не хватит сил. - У меня совсем другое дело.

В комнате нависло молчание. Егоров смотрел в остро мерцающие зрачки Бирюкова и словно чего-то выжидал. Эта затянувшаяся пауза начала Бирюкова раздражать.

- Слушай!.. - грубовато произнес он. - Я ведь человек рабочий... Мне к восьми... А у тебя, вижу, время девать некуда.

- А ты действительно Бирюков?..

- Ах, вот ты о чем! К кому, значит, в гости пришел? - Бирюков улыбнулся и произнес парольную фразу: - Марией Михайловной интересуешься?.. Нет ее дома, ушла на рынок... А ты, парень, совсем что-то плох! Хочешь, сотворю яичницу?

- Не надо, - проговорил Егоров, чувствуя, как накатываются волны слабости; он отдал бы десять лет жизни только за то, чтобы остаться здесь на несколько часов. - Я пришел от Федора Михайловича.

Бирюков нахмурился.

- Как - от Федора? Он же ведь погиб. Об этом даже было напечатано в "Молве".

- Нет, он жив! Но тяжело ранен...

- А где он сейчас?

- В катакомбах.

Бирюков глухо кашлянул. В его взгляде Егоров уловил настороженность.

- Ты пришел оттуда? - спросил Бирюков, как бы заново присматриваясь к сидящему перед ним молодому парню. "Уж не хитро ли это расставленная ловушка? - как бы спрашивали его глаза. - А не из гестапо ли ты, братец?"

Егоров уловил перемену настроения.

- Федор Михайлович был ранен в грудь, - сказал он, - у самого входа в катакомбы. Его удалось вынести из-под огня...

- Ну, а как пленные?.. Их-то удалось спасти?

- В основном всех... Трое убиты... Пять ранены...

- Так... Так... - Бирюков прищелкнул языком. - Этот эшелон как раз моя бригада формировала. Среди пленных было много доходяг.

- Да уж, они не в лучшем виде...

Снова помолчали.

- Ну ладно, выкладывай, - сказал Бирюков, - что у тебя.

Егорову вдруг пришла идея: нельзя ли при помощи Бирюкова упростить задачу? Отказаться от всей сложной цепи Бирюков - Тюллер - Петреску и еще от кого-то, пока неизвестного, кто поможет Тоне поступить на работу в порт. Может быть, достаточно одного Бирюкова? Да и дело для Тони нужно не бог весть какое: стать посыльной или уборщицей. Главное - постоянный пропуск в порт и право появляться на разных причалах по своим служебным обязанностям. А сколько солдат и офицеров прибыли последним рейсом из Варны, сколько танков, орудий выгружали из трюмов на берег, не очень сложно запомнить, так же как и название корабля, и время, когда он покинул порт. Нет, совершенно не надо проникать в сейфы во вражеском штабе, чтобы овладеть строго оберегаемыми секретами. Достаточно одного внимательного опытного взгляда, и короткая сводка, переданная через линию фронта, поднимет в воздух звено бомбардировщиков, которые найдут в открытом море свою цель.

- Можно устроить в порт одну девушку? - спросил Егоров.

- Девушку? Это какую же?.. Не ту ли, что он ко мне присылал, когда эшелон освобождали?

- Ту самую, - сказал Егоров.

- Помню. Славная... Ну, как, сумела она тогда топоры в машины забросить?

- Забросила! - Егорову доставляло удовольствие слышать, как незнакомый человек тепло говорит о Тоне.

- Так что же нужно сделать? - деловито переспросил Бирюков.

- Устроить ее на работу в порт. На любую... Конечно не мешки таскать.

- Задачка.

- А как у нее с документами?.. - спросил Бирюков. - В отделе кадров порта сидят такие мерзавцы, где они только таились, когда Советская власть тут была? Чуть маленькое подозрение - сразу "стучат"... И забирают в гестапо... - Бирюков взглянул на часы. - Опаздываю уже на десять минут!..

- Подожди! - сказал Егоров. - Тогда давай решать иначе... Ты знаешь Тюллера?

- Нет.

- Он работает художником в театре. Пойди к нему, передай привет от Федора Михайловича и спроси, как я могу с ним увидеться. Скажи, что его хочет видеть очевидец того, что произошло на берегу. Он все поймет... Что говорят в городе о Люстдорфе?..

- Что там была какая-то перестрелка... Говорят, напали на немецкий штаб?

- Да не на штаб, - усмехнулся Егоров, - там у одного немецкого полковника было нечто вроде свадьбы, ну и...

- Понимаю!.. - Бирюков вновь взглядом ощупал его плечо. - Значит, во время этого дела тебя и царапнуло?

- Нет, не совсем там, - сказал Егоров; он решил, что не будет сообщать Бирюкову излишние подробности. - Ну как же?.. Можешь помочь?

- А ты где будешь ждать? - спросил Бирюков и, прочитав во взгляде Егорова безмолвную мольбу, строго сказал: - Ну ладно, оставайся!.. Но никуда до моего возвращения не выходи. К окну не приближайся... И вообще веди себя тихо, как мышь... А захочешь есть, в шкафу под окном вареное мясо, соленые огурцы, хлеб в буфете. После работы зайду в театр... Очевидно, все же до комендантского часа вы встретиться не сумеете. Придется тебе тут заночевать.

Бирюков вышел во двор, и, приподнявшись, Егоров видел в окно, как он идет к воротам, твердо ступая сильными ногами. Во всей кряжистой фигуре Бирюкова было что-то надежное, такие не предают.

А потом он долго сидел в тишине, прислушиваясь к монотонному звуку капель, падающих из крана на кухне.

Проснулся он поздно вечером, когда его растормошил Бирюков. Проспать почти десять часов, да еще днем!.. Ну и ну!.. Он пошевелил плечом, боль как будто бы поутихла...

- Прихватила меня какая-то холера!.. - извиняющимся тоном сказал он, присаживаясь на диване. - Никогда еще днем не спал.

- А я очень люблю, особенно после обеда, - улыбнулся Бирюков. - Да разве при такой жизни поспишь!.. Ну, был я у Тюллера в театре... Обходительный мужчина. Он что, немец?..

- Да, из колонистов.

- Чем-то очень расстроен... Говорит, согласен встретиться завтра в десять утра в сквере у вокзала. Ты его знаешь?

- Узнаю!.. Мне о нем много рассказывали.

- Когда я сказал ему насчет берега, он даже в лице изменился.

- Да уж! - Егоров сумрачно помолчал: он никогда не сможет признаться Тюллеру, что убил его дочь, но должен сказать правду, которая если не облегчит его душевное состояние, то, во всяком случае, снимет с совести тяжелое чувство личной вины. - Ну, как дела в порту? - спросил он.

- Судя по приметам, у немцев дела неважны. Раненых много грузят.

- А хлеб?

- Хлеб само собой... А главное - машины, даже заводы наши демонтируют. Конечно, понимают, что положение у них шаткое... Румын из порта поперли. Теперь немец командует... По фамилии Петри.

- А как охрана?

- По ночам с овчарками патрулируют. Тем грузчикам, которые работают в ночную смену, дают специальные аусвайсы.

- Боятся, значит?..

- Конечно. Через порт знаешь сколько каждый день солдат и снаряжения проходит! Девушке твоей будет много работы... Так когда же ты ее положение выяснишь?

- Да вот после встречи с Тюллером.

Они поужинали вареным мясом, попили чаю, и Егоров снова заснул крепким сном. "Ну и нервы у этого парня, - думал Бирюков, ворочаясь на своей жесткой постели, - мне бы такие... Сбросить бы десятка полтора лет... Вот она, молодость".

До глубокой ночи он напряженно прислушивался и даже раза два выходил во двор. Почему ничего не слышно? Почему? Неужели что-то помешало?!

И вдруг уже в предрассветной тишине со стороны порта донесся тяжелый удар. Затем после паузы - второй взрыв, более сильный.

- Та-ак! - прошептал Бирюков. - Интересно, сколько же цистерн полетело к чертовой бабушке?

Сон так к нему и не пришел.

Глава четвертая

Он оказался на берегу единственным живым. Прибежавшая охрана нашла его лежащим среди камней невдалеке от трупа Штуммера. В правом боку - сквозная огнестрельная рана, не опасная для жизни, но все же лишившая возможности сопротивляться. Глубокая царапина на правом виске свидетельствовала о том, что, падая, Петреску сильно ушиб голову, и последовавшая за этим потеря сознания объясняла, почему он ничего не может сказать о бесследно исчезнувших Фолькенеце и Тоне.

Трое автоматчиков с трудом втащили его по каменной тропе на вершину обрыва и внесли в раскрытые двери дачи.

Встревоженный Тюллер ожидал на пороге. Он уже догадался, что с Зиной случилась беда. Когда следом за Петреску внесли ее и положили на диван в той самой комнате, где полчаса назад играла музыка и танцевали гости, он опустился на стул и долго сидел молча, старчески сутуля плечи.

Леон лежал в соседней комнате на узкой кровати. Ефрейтор из охраны деловито наложил на рану бинт, умело затянул узел и предложил коньяку.

- Дайте! - согласился Леон.

Ефрейтор налил из бутылки половину рюмки и протянул ее Леону.

- Господин полковник, говорят, сто капель коньяку создают литр крови! - пошутил он, сверкнув крепкими белыми зубами.

Леон выпил и устало откинулся на подушку. Ни на секунду не забывать, что каждое произнесенное слово, каждое движение, каждое проявление чувств могут стать свидетельствами "за" или "против" него.

Он не имеет права ошибаться ни в одном из своих показаний.

Так как же развивались события? Он спустился с Тоней к морю, чтобы объясниться ей в любви. Конечно, он ничего не знал о том, что она связана со Штуммером, и не догадывался о причинах его нервозности. Штуммер весь вечер ухаживал за Тоней, и это стало одной из причин, почему надо было увести ее на прогулку. Но все же Штуммер не оставил их в покое и пошел за ними. Втроем некоторое время они гуляли на берегу. За ними следовал автоматчик из охраны. Потом Штуммер предложил позвать Фолькенеца и Зину и настоял на том, чтобы за ними пошел он, Петреску. Чтобы не осложнять отношений, пришлось подчиниться. Когда Фолькенец и Зина уже спускались к берегу, он поспешил вперед, чтобы устроить жениху и невесте шутливую встречу. Однако на том месте, где он оставил Штуммера и Тоню, их не было. Тогда он поспешил дальше, к большим камням, решив, что, может быть, Штуммер захотел от него избавиться. И вдруг споткнулся о его тело.

Штуммер лежал на песке ничком. Тони рядом не было. Он нагнулся, чтобы выяснить, что с ним стряслось, но в этот момент совсем близко, почти в упор, из-за камней прогремел выстрел, обожгло правый бок.

Падая, он ударился головой о камень и, теряя сознание, услышал еще выстрелы. Вот и все, что он может показать на следствии.

Где Фолькенец и куда делась Тоня, он не знает.

Фон Зонтаг, едва добравшись до штаба, где уже знали о событиях в Люстдорфе, отдав несколько неотложных распоряжений, сразу же помчался назад. Он едва успел позвонить в гестапо, чтобы оттуда на место происшествия выехали сотрудники Штуммера.

Он мог ожидать чего угодно, но не столь трагической развязки прекрасного вечера, который он провел в избранном кругу.

Конечно, фон Зонтаг знал о том, что Штуммер ведет сложную игру с русской девушкой. Но ведь как будто эта девушка доказала свою преданность не только спасением офицера, но и тем, что сумела выполнить несколько серьезных заданий.

Фон Зонтаг одобрял эти планы. Обстановка усложнялась, и получение максимальной информации о нарастающем сопротивлении в городе было крайне необходимо.

Однако то, что произошло в Люстдорфе, было происшествием чрезвычайным, которое, конечно, бросало тень на него лично и могло отразиться на его карьере.

Сейчас все эти планы Штуммера не то что рухнули - они мгновенно забылись под ударами, последствия которых для себя фон Зонтаг даже не мог предвидеть.

Когда фон Зонтаг мчался по темному шоссе к Люстдорфу, то еще надеялся, что Фолькенеца найдут живым или мертвым где-нибудь на берегу.

Он даже предполагал, что Фолькенец преследует группу бандитов и через некоторое время или сам явится, или даст о себе знать.

Когда в синеватых лучах фар призрачно заметались фигуры солдат, блокировавших дорогу при въезде в Люстдорф, он приказал шоферу остановить машину.

Однако здесь еще ничего толком не знали. Подбежавший лейтенант испуганно доложил, что только что к берегу промчалась машина с эсэсовцами и ему приказали у всех тщательно проверять документы. "Удивительно, - подумал фон Зонтаг, - где же они меня обогнали?"

Когда он переступил порог дачи, двое эсэсовцев уже допрашивали Тюллера и Петреску.

Худощавый эсэсовец с узким лицом и голубоватыми глазами сидел перед Тюллером, упорно смотревшим в одну точку, и выспрашивал подробности происшедшего.

- Господа, я ничего не знаю, - говорил Тюллер. - Все шло прекрасно! Была помолвка, моя дочь должна была выйти замуж... Господин Фолькенец ведь ее очень любит... Все ушли на берег, а я остался здесь... Заваривал кофе... А потом мою дочь убили!..

- А где полковник?..

- Разве его нет? - Тюллер впервые поднял глаза, встретившись с испытующим взглядом эсэсовца.

- Нет!.. И русской девушки тоже нет!.. Она была подругой вашей дочери?

- Да, они дружили... Говорят, эта русская девушка оказала немецкой армии большие услуги.

Эсэсовец собирался задать еще какой-то вопрос, но громкие шаги фон Зонтага заставили его обернуться... Он быстро поднялся.

Фон Зонтаг подошел к Тюллеру, протянул ему руку:

- Господин Тюллер, примите мои соболезнования. Мы сделаем все, чтобы покарать убийц. Я прикажу их публично повесить... Где Петреску? Что с ним?..

- В соседней комнате, господин генерал, - сказал асэсовец и распахнул дверь в спальню,

- Боже мой! Боже мой!.. - проговорил фон Зонтаг, мельком взглянув на Зинаиду.

Он вошел в спальню и прикрыл за собою дверь.

- Оставьте, пожалуйста, меня с моей несчастной дочерью наедине, - сказал Тюллер эсэсовцу. - К тому, что я сказал, не могу прибавить ни одного слова...

Эсэсовец встал и вышел на веранду. Он кого-то позвал, ему ответил из тьмы хриплый голос. Эсэсовец перелез через барьер веранды, спрыгнул на землю и тотчас заспешил к берегу. За ним устремилось еще несколько человек.

Тюллер подошел к окну - вдалеке подрагивали огоньки карманных фонариков. Эсэсовцы тщательно осматривали берег.

"Что же там случилось? - мучительно думал Тюллер. - Почему погибла Зинаида?.."

Он вспомнил свои разговор с Федором Михайловичем. Конечно же, если бы он руководил операцией, этого не случилось бы.

Скорее бы ушел фон Зонтаг, тогда он сможет еще раз поговорить с Петреску, возможно, без свидетелей. Пусть скажет правду, самую жестокую, но правду, как в последний момент вела себя Зинаида!

Но произошло то, чего меньше всего ожидал Тюллер. Фон Зонтаг решил не ожидать санитарной машины и доставить раненого в госпиталь на своей.

Второй эсэсовец и солдат из охраны провели Петреску мимо Тюллера, поддерживая его под руки. Когда Леон увидел распростертое тело Зины, он невольно остановился.

- И ее?! Какое несчастье!

Потом медленно побрел дальше, сопровождаемый фон Зонтагом.

Отправив Петреску в госпиталь, генерал поехал отдохнуть, приказав продолжать поиски. Водолазы тщательно просмотрели дно на несколько десятков метров от берега. Один из автоматчиков припомнил, что ему как будто виделось какое-то темное пятно, удалявшееся от берега, но он не стал настаивать, и эта версия сама собой отпала.

Прожектора, исполосовавшие море своими лучами, не обнаружили никаких признаков лодки. Правда, они были включены с некоторым опозданием, но при полном штиле лодка несомненно была бы сразу же обнаружена...

Утром фон Зонтаг вернулся в штаб. Через два дня он присутствовал и при похоронах Зины, тем самым невольно отведя подозрения от Тюллера. По поручению Леона Петреску из госпиталя на ее гроб был положен большой букет роз. Такой же букет Леон послал в день похорон Штуммера.

В последующие дни в палате, где лежал Петреску, несколько раз появлялись эсэсовцы. Тот, который допрашивал его на даче, Вилли Дауме, казался общительным и не лишенным юмора. Он сказал, что первый раз присутствует при чуде, в которое готов поверить. Господь решил взять на небо не только души, но и тела. Иначе он никак не может объяснить себе исчезновение Фолькенеца и русской девушки. Ни одна машина в эти часы у Люстдорфа не появлялась. Как ни прикидывай, но без вмешательства высших сил тут не обошлось.

Этого невысокого офицера Леон видел несколько раз в обществе Штуммера и обычно не вступал с ним в беседу. Сейчас же, столкнувшись с ним, Леон ощутил в Вилли Дауме сильного противника. Многому научившись у своего опытного начальника, Дауме в то же время сумел сохранить непосредственность, которая подкупала. Он не меньше десяти раз выслушал один и тот же рассказ Леона, и каждый раз с таким видом, будто слушает его впервые.

- Что вы можете сказать о русской девушке? - спросил он в один из своих приходов. - Вы уверены, что она не замешана в этом деле?

- Убежден, - ответил Леон. - Она ведь не могла за пять минут до того, как я пригласил ее прогуляться по берегу, знать, куда мы направимся. Да и я, признаться, не думал, что ее приглашу. Это получилось как-то само собой... Просто мне захотелось поговорить с ней о нашем будущем.

- Понимаю!.. Понимаю!.. - согласился Дауме. - Музыка, чудесный вечер... Располагает. Я видел эту девушку и, должен признаться, хотел бы, чтобы она меня спасла.

- Вот видите! - В глубине души Леон посылал этого Вилли Дауме ко всем чертям.

Беседы, которые не представляли ничего нового, сильно утомляли. Но, очевидно, Вилли Дауме как раз и рассчитывает на то, что, потеряв над собой контроль, Леон проговорится и обнаружатся подлинные обстоятельства всего происшедшего.

В одно из посещений Дауме сообщил, что назначен на место Штуммера, но по всему было видно, что это назначение не принесло ему большого удовлетворения. Скупой на выражение подлинных чувств, он не мог все же скрыть от Петреску, что отношение к румынам изменилось к худшему.

- Вы оказались очень ненадежными союзниками, - сказал он как-то в своей шутливой манере. - Фюрер приказал вашим армиям оборонять подходы к Днестру. Но боюсь, что к тому времени, когда вы выздоровеете, прекрасные девушки из Черновиц будут недоступны.

- У вас что, в Черновицах есть девушка? - прищурился Леон.

- Вы очень догадливы, майор!

Как ни был уклончив Дауме, сводя любой вопрос к шутке, Леон все же понял, что Тоня исчезла, не оставив следов. Поэтому в представлении Дауме и фон Зонтага судьба Фолькенеца тесно переплелась с ее судьбой.

Где же она? Неужели направилась к линии фронта? Или, может быть, скрывается где-нибудь в Одессе и теперь уже никогда, никогда их жизненные пути не пересекутся? Только сейчас он почувствовал, какое огромное место в его душе незаметно заняла эта хрупкая на вид девушка. День за днем, шаг за шагом она все сильнее овладевала его помыслами. Сначала он относился к ней с подозрением, потом незаметно для себя привык к ней. Она скрашивала его одиночество, вслед за этим наступил новый этап - возможность дружбы. Может быть, в эти месяцы он ее полюбил, но не отдавал себе в этом отчета. Затем в дни тяжелого нравственного кризиса, когда он окончательно понял, что Антонеску предает Румынию, он сам стал искать у нее поддержки, стремясь оказать любую услугу. То, что она разведчица, он ведь понял давно!

Но никогда он не вел с ней игры, направленной на разоблачение. Наоборот, с тех пор как он принял решение порвать со всем тем, что ему стало ненавистно, он добровольно принял на себя ответственность за ее жизнь.

И вот теперь все кончено! Выпало важное звено между ним и организацией, которой он может быть полезен. Опять он одинок! Опять!..

В те самые часы, когда Петреску в одиночестве предавался невеселым думам, уткнувшись взглядом в белесый потолок, на другом конце города, в душной каморке театральных кулис, Тюллер терзался, выискивая способ поговорить с Петреску. Он хотел получить ответ на мучивший его вопрос. Появляться в госпитале нельзя - они никогда не были лично знакомы и такое повышенное внимание несомненно станет известно в гестапо. И все же, несмотря на тяжелые переживания, Тюллер ни на минуту не забывал, какая возложена на него ответственность. Нет, нужно выжидать. Когда-нибудь, возможно, он встретит Петреску, тогда обо всем расспросит.

После прихода Бирюкова Тюллер несколько раз принимал бром. Ночь казалась ему бесконечной. Уже в пять часов утра он был на ногах. Завтрак вызвал отвращение, выпил лишь стакан горячего чая.

Вышел из дому около девяти и долго, долго шел по Пушкинской, стараясь появиться в сквере у вокзала ровно к десяти. Бирюков дал приметы парня, который назначил ему свидание: невысокого роста, щуплый, серое потертое пальто, лицо узкое, тоненькие рыжеватые усики.

Ровно в десять он вошел в сквер и сразу же его увидел. Парень сидел на крайней скамейке и, казалось, смотрел куда-то мимо.

Тюллер подошел и молча присел рядом.

Парень хмуро смотрел в том же направлении, не проявляя к соседу никакого интереса.

- Здравствуйте, - наконец сказал Тюллер.

- Здравствуйте, - отозвался парень сдержанно и, как показалось Тюллеру, не очень любезно, и это сразу его еще больше сковало.

- Слушаю вас.

- Я к вам от Федора Михайловича.

- Что с ним?

- Он ранен.

- Нужны лекарства?

Егоров озадаченно наморщил лоб - вопрос, казалось, был задан к месту, но тоном, явно подчеркивающим отчужденность. Как поговорить о необходимых документах для Тони и не касаться того, что произошло на берегу?

- Не знаю. Он их не просил. - Теперь Егоров смотрел себе под ноги, ощущая рядом тяжелое дыхание немолодого человека. - Нам нужно заново легализовать одну девушку... Вы ее знаете... Она была... у вас с этим... с Петреску.

- Тоня?

- Да, Тоня.

- Она жива?!

- Жива.

В голосе Тюллера прорвалось столько человеческой боли, что Егоров вдруг понял, - не только должен, а обязан сказать правду. И все же это было трудно!.. Почему так случилось, что единственный человек, которого он убил, должен был оказаться его дочерью!

- Вы должны мне все рассказать! Все!.. - страстно проговорил Тюллер. - Федор Михайлович обещал мне, что этого не случится. Он же дал честное слово!..

- И этого бы не случилось... Мы не хотели!.. Но она убила одного из нашей группы... Вы слышали выстрел?

- Да!.. Да!.. Слышал. - Тюллер вспоминал все, что происходило в те тревожные минуты. - Но мне показалось, что сразу прозвучало три выстрела...

- Когда мы схватили Фолькенеца, она выстрелила в Михаила... Тут уже пришлось... Но первой выстрелила она...

- Как вы это докажете?

- Зачем же нам было поднимать шум! Мы старались провести операцию как можно быстрее... Силы у нас были маленькие, мы не смогли бы выдержать бой даже со взводом солдат.

- Пожалуй, вы правы, - проговорил Тюллер. - И я во многом виноват... Как вас зовут?

- Геня.

- Геня, запомните, что я вам сейчас скажу. Даже если случится так, что вам придется покинуть женщину, которую вы любили, никогда не оставляйте своего ребенка. Всегда будьте ему отцом!

Егоров словно перетаскал с места на место сто тяжеленных камней. Спина ноет, голова потная, ноги дрожат от слабости. Ему бы самому сейчас полежать недельку в лазарете. Но наконец-то все самое трудное в этом разговоре позади.

Он снова заговорил о документах для Тони.

- Не советую, - сказал Тюллер. - Скрыться в Одессе трудно. Особенно в порту. Кто-нибудь встретит, и тут же выяснится, что у нее липовые документы. Нет, нет!.. Надо придумать что-нибудь другое. Так и передайте Федору Михайловичу...

- Верно! - согласился Егоров. - Но как ей сейчас появиться?.. Ее ищут?..

- Я бы не сказал, что ее ищут. Она исчезла вместе с Фолькенецем, поэтому считается, что их постигла одинаковая судьба.

- Ах, вот как!.. - Егоров облизнул губы. - Значит, ее не считают участницей диверсии?

- По-моему, скорее одной из жертв.

Егоров поднялся.

- Спасибо!.. Спасибо! - проговорил он с чувством вины перед этим немолодым человеком. - Вы уж поймите... Простите нас. Не могли мы поступить иначе.

- Понимаю! - глухо отозвался Тюллер. - И не виню. Борьба!.. Если Федор Михайлович будет настаивать, приходите... А ему - здоровья... - Они помолчали. - Как на фронте-то? В "Молве" только победные вопли. Ходит слух, что наши уже Днестр перешли...

- Да, в катакомбах сводку Совинформбюро вчера приняли - наступление идет большое. Освобождена Умань! Уже нельзя ехать во Львов - железная дорога перерезана!

Они расстались.

Егоров возвращался в катакомбы сложным кружным путем, таясь от патрулей.

Но теперь он уже знал, как надо действовать.

План, конечно, рискованный, но в случае удачи Тоня сразу же сможет приступить к выполнению нового задания Савицкого.

Глава пятая

Жители одесских окраин уже привыкли к частым ночным заварухам. То кто-то отстреливался во время облавы, то полицаи гнались за убегающим в катакомбы, то вдруг начиналась такая кутерьма, что старики принимались вспоминать лихие времена Мишки Япончика. После каждой такой беспокойной ночи обычно оказывался разграбленным какой-нибудь магазин новоявленных капиталистов, а виновников так и не находили. Конечно, Дьяченко мог бы многое рассказать о том, как обогащаются некоторые его коллеги из полиции, но он бесследно исчез с той самой ночи, когда группа покинула лавку.

Вооруженная вальтером, "отобранным" у одного из охранявших ее подпольщиков, Тоня выбежала на поверхность земли. Влажный мартовский ветер ударил в лицо.

Стрелять!.. Стрелять!.. Нужно вести бой с преследователями. Пусть пули свистят над головой, пусть впиваются у ног в землю, - никто в темноте не увидит, что преследователи не очень-то пытаются нагнать свою жертву. Скорее бы наткнуться на патруль и попросить о помощи. Вот тогда уже ее бегство из катакомб будет официально зафиксировано. В нее стреляли, она стреляла в тех, кто стрелял в нее. Круг будет замкнут, и те, перед кем она предстанет в гестапо, должны будут выслушать ее сбивчивый и взволнованный рассказ о том, как ее похитили на берегу и как она героически действовала в катакомбах.

Этот план принадлежал Егорову. Когда он вернулся после встречи с Тюллером, он уже в общих чертах его продумал. Из катакомб нужно уходить как можно скорее. Лучше всего бежать!..

Однако существенные детали подсказал Федор Михайлович. Не просто бежать, а с боем!.. Ради чего?.. И вот здесь Федор Михайлович придумал главное. Тоня должна принести важнейшую новость - Фолькенец в катакомбах!.. Он взят как заложник для того, чтобы не были применены газы.

Они обсуждали этот вариант со всех сторон. Несомненно в гестапо сразу начнут серьезную проверку сообщения Тони, сделают все возможное, чтобы вызволить Фолькенеца. Несомненно среди военнопленных у них есть агенты. Правда, Федор Михайлович посоветовал командиру партизанского отряда разместить спасенных в отдаленных выработках и постепенно всех проверить, но полную изоляцию все же осуществить не удалось. Все время возникала необходимость посещения лазарета, кухни, общения на дежурствах.

Да и можно ли уследить за человеком в этих темных и мрачных лабиринтах, которые тянутся на десятки километров в разные стороны! Единственное, что удалось сделать, - выставить заградительные посты на наиболее вероятных направлениях, откуда может проникнуть враг, и завалить некоторые входы.

Однако при известных обстоятельствах недостатки могут обернуться и достоинствами. "Солдатский" устный вестник в катакомбах работал, как хорошо налаженный телеграф. Командование партизанского отряда научилось не только почти мгновенно подавлять провокационные слушки, которые распространяли гестаповские агенты, но, идя "по цепочке", доходить до первоисточника.

После долгой и тихой беседы с Федором Михайловичем командир партизанского отряда вернулся в свой отсек и сказал писарю Фокину:

- Слушай-ка, Сережа, позови сюда ребят вот по этому списку. А когда придут, в отсек никого не пускай! У нас будет важное совещание.

Когда пятеро надежных партизан собрались, командир объяснил им задачу: распространить слух, что в катакомбах находится немецкий полковник, которого схватили на берегу, и что он жив, здоров, даже поставлен на довольствие.

Через два часа уже все в отряде знали, что где-то в катакомбах спрятан немецкий полковник. Теперь, если даже один из агентов сбежит, его информация лишь подтвердит сообщение, принесенное Тоней.

События развивались почти так, как были задуманы. В какой-то момент Тоня наткнулась на патруль, выбежавший к перекрестку улиц, и тут ее чуть-чуть полицаи не ухлопали. В горячке они стали стрелять в ее сторону и перестали лишь тогда, когда она закричала, что своя, и указала туда, где находились ее преследователи.

Убедившись, что Тоня находится под защитой, партизаны оторвались от преследователей и вернулись назад.

Один из полицаев, лысоватый человек лет пятидесяти, долго вытирал большим носовым платком шею и блестящую лысину.

- Ты-то кто такая? - говорит он, удивленно рассматривая Тоню. - С пистолетом играешься? Давай-ка его сюда! Ты что в катакомбах делала?..

- Это не ваше дело, - сказала Тоня. - Ведите меня в гестапо!

- В гестапо захотела! - усмехнулся второй полицай, молодой парень лет двадцати пяти; Тоня особенно ненавидела этих молодых, как правило, дезертиров. - Не торопись!.. Туда всегда поспеешь!..

Они повели ее в полицейский участок, а уже оттуда, в то по ее настоянию, дежурный позвонил в гестапо и сказал, что задержанная во время стрельбы у катакомб сама требует, чтобы за ней приехал представитель. Дежурный гестапо спросил ее фамилию.

- Марченко! - крикнул дежурный в трубку и, бросив ее на рычаг, досадливо добавил: - Чтоб тебе ноги поломать, как ты русский язык коверкаешь! Вас ист дас? Кислый квас!.. Посиди, девушка, сейчас приедут. - И он погрузился в составление рапорта о происшествии.

Через полчаса за Тоней приехала машина, и молчаливый ефрейтор повез ее через всю Одессу к дому, который был привычно связан в ее представлении со Штуммером. Кто же теперь встретит ее в знакомом кабинете?

Офицер, который поднялся ей навстречу, несомненно знаком. Он встречался ей, очевидно, в одно из ее посещений Штуммера.

Пожалуй, он помоложе да и помягче, только вот его лицо чрезмерно бледно, заметны отеки под глазами - следы ночных допросов.

- Меня зовут оберштурмфюрер Дауме, - коротко представился офицер. - Штуммер был не только моим начальником, но и другом.

Тоня кивнула.

Дауме выслушал ее рассказ, не переставая по временам делать заметки на листе бумаги. Привычная бесстрастность покинула его на несколько мгновений, когда он услышал поразительную новость - Фолькенец жив и упрятан бандитами в катакомбы как заложник, чтобы партизан не отравили газами.

- Вы уверены, что он жив, фрейлейн Тоня?

- Об этом в катакомбах говорят все, я видела, как ему носили обед.

- Так!.. - Дауме помолчал. - А вы знаете точно, где он находится?

- Нет. Это держится в строгом секрете... - Тоня прикинула в уме. - Я могу указать только общее направление. Он находится примерно метрах в четырехстах от входа, которым я вышла.

Дауме покачал головой:

- Четыреста метров!.. Впрочем, можно попробовать... Вы едва сидите, фрейлейн?!

- Я столько пережила за эти дни.

- Однако вы очень решительны.

Тоня взглянула в глаза Дауме и выдержала его чуть насмешливый взгляд.

- Да, решительна, - сухо ответила она, - и Штуммеру это было известно!

- У вас как будто остался должок, фрейлейн!

- Да, - твердо сказала она, - теперь, после всего, что произошло, когда один из моих друзей погиб, а другой схвачен и страдает, я принимаю предложение и буду выполнять свой долг так же, как и до сих пор.

- Да, да, - Дауме внимательно вслушивался в каждое произнесенное ею слово, - Штуммер был доволен вами. К сожалению, Коротков убит. Он хотел вас обоих объединить. Кстати, фрейлейн, вам что-нибудь известно об обстоятельствах гибели Короткова?

Вопрос был задан как бы вскользь, но Тоня сразу же ощутила, что ей подсунули мину с часовым взрывателем и если сразу же не нарушить контакты, то через несколько секунд адская машина взорвется.

- Коротков сам посылал меня по одному адресу.

- По какому?

- На Малую Арнаутскую... Во фруктовую лавочку...

- Дальше!.. Дальше!.. - Во взгляде Дауме светился откровенный интерес. - И к кому же вы там обращались?

- Я должна была передать хозяину лавочки, что Коротков его будет ждать на другой день в шесть часов вечера.

- Где?

- В сквере на Соборной площади.

- И они встречались?

- Не знаю!

- Когда это было?

- С неделю назад.

- А точнее?

- В позапрошлый вторник.

- Сегодня четверг, - прикинул Дауме, - значит, десять дней назад. А убит Коротков в воскресенье... Спасибо! Многое проясняется... Вам есть куда пойти, фрейлейн?

- Да. Я мечтаю добраться до моего милого жесткого дивана. - С усталой улыбкой Тоня поднялась.

Они помолчали.

Дауме отпустил ее домой, не назначая точного срока свидания. Очевидно, у него были свои заботы, и пока для Тони в его планах не было места.

Глава шестая

С высоты Приморского бульвара Тоня долго вглядывалась в порт, черневший у ее ног. Вот у дальних причалов стоят большие корабли, по трапам снуют какие-то люди. Два крана загружают трюмы ящиками. Но какие названия у этих транспортов, что в ящиках, отсюда не разглядишь и не догадаешься. Нет, надо поскорее поступить на работу, буквально не теряя ни одного дня.

Газеты молчат о событиях на фронте, но сколько тыловых частей и штабов отступило в город!.. Как жаль, что нет Леона... Что случилось, когда он остался один? Может быть, он в тюрьме?.. Дауме, конечно, знает их историю, и интерес к судьбе румынского офицера с ее стороны не мог ему показаться неестественным. И все же лучше обойтись без информации из этого отравленного источника.

Она уже два дня жила у себя дома. Как все-таки приятно чувствовать себя окруженной привычными с детства вещами! Неужели же наступит день, когда снова соберется вместе семья? Отец!.. Жив ли он? А Катя? Кто знает, как сложилась ее судьба. Вот будет освобождена Одесса, но вернется ли она домой?..

Какой теплый этот мартовский день! И какой-то добрый. Нет, сегодня ей обязательно повезет. Должно. Сейчас она сбежит вниз по ступенькам Потемкинской лестницы и там, внизу, свернет направо... Паспорт при ней, в кармане пальто.

Смелее, Тоня!..

Когда она шла длинным сумрачным коридором к дальней двери с окошечком, куда направил ее дежурный, снова возникло теперь уже ставшее привычным напряженное ожидание того, что может произойти.

Это тревожное чувство, размытое, до конца не осознанное, его нельзя выразить словами, но в то же время оно липкое, какое-то низменное, оскорбительное. Иди, Тоня, иди. Не бойся. Это же всего-навсего отдел кадров порта!

Вот окошечко, оно прикрыто грязноватой дощечкой из фанеры, исчерченной разноцветными карандашами.

Тоня осторожно постучала согнутым пальцем. Дощечку отодвинули не сразу. Сидевший в комнате по ту сторону двери о чем-то весело говорил по телефону, но о чем, понять было трудно, да Тоня и не прислушивалась.

Наконец голос замолк, и дощечка медленно отползла в сторону. Теперь Тоня увидела человека, который мог решить ее судьбу. Он уже немолод, ему далеко за пятьдесят, но темно-синий морской китель его молодит, лицо его гладко выбрито, и он казался бы совсем симпатичным, если бы не выпуклые блестящие глаза, в которых застыло выражение неприятной цепкости.

- Тебе чего? - спросил человек, не отпуская края дощечки; очевидно, он сразу понял, что разговор будет коротким.

- Мне нужна работа, - проговорила Тоня.

- Грузчиком пойдешь? - спросил тот с издевкой.

- А что, разве нет другой?

- Нет! А девушек вообще не принимаем! - И дощечка наглухо захлопнулась, отрезав Тоню от огромного дымного порта.

Какая же она дура! Дура!.. Дура!.. Геня говорил ей, что следует обратиться за помощью к Бирюкову... Что же теперь делать? Сама все испортила. Идти к Дауме? Он, конечно, поможет, но, наверно, сразу же накинет петлю потуже той, от которой едва избавилась.

Что же теперь сообщать Савицкому? Сунулась в порт - и не пустили!.. Нет, второй такой самоуверенной дуры на свете нет. Надо искать выход! Самой, ни к кому не обращаясь.

Она стояла у входа в отдел кадров, на верхней ступеньке каменной лестницы. День уже не казался ослепительно счастливым. Люди и машины, как тени, скользили мимо, и она их не видела. Сосредоточенная на одной мысли, она не двигалась с места. Она должна! Ее не могут не принять на работу!..

По ступенькам лестницы медленно поднимался суховатый человек в морском кителе. У него было недоброе морщинистое лицо, и поджатые губы словно застыли в высокомерной усмешке. Если бы Тоня знала, кто этот человек, то, завидев его издали, постаралась бы не попадаться ему на глаза. Во всяком случае, не обратилась бы к нему за помощью.

Но она увидела его впервые и сразу определила, что он наверняка обладает в порту административной властью. Новый, тщательно отутюженный китель, хорошо начищенные ботинки, уверенная поступь человека, сознающего свое высокое общественное положение.

- Господин! - робко проговорила Тоня, когда моряк уже потянул на себя входную дверь.

Морщинистое лицо обернулось. Тоне показалось, что сероватые глаза словно чуть улыбнулись. Он задержал в руке дверную скобу.

- Что тебе, девушка?

- Вы, наверное, здесь начальник? - проговорила Тоня.

Неподдельное отчаяние, прозвучавшее в ее голосе, могло растопить и глыбу льда.

- В некоторой степени. А что случилось?

- У меня все погибли, господин начальник! И отец и мать... Я хочу работать. Мне надо работать!.. Помогите мне, господин начальник!

- Но почему именно в порту? Разве нет других мест? Иди на Дерибасовскую. Поступишь в какой-нибудь магазин продавщицей. Хорошенькие девушки везде нужны.

- Нет!.. Нет!.. Мой отец был моряком. Где и когда он погиб, я даже не знаю!.. Он был моряком на сухогрузе, господин начальник.

- Сколько же тебе лет?

- Двадцать один!

- Ты умеешь печатать на машинке?

- К сожалению, нет...

- Может быть, ты знаешь бухгалтерию?.. Ну, простым счетоводом ты можешь быть?

- Я этого никогда не изучала, - тихо проговорила Тоня, чувствуя, как рушатся последние надежды.

Моряк пожал плечами:

- Ну ладно, иди за мной. - И он быстро направился в противоположный конец коридора, к уже знакомой неприветливой двери.

Подойдя, он не стал стучать в окошко, а просто сильным ударом ладони откинул фанерную заслонку внутрь комнаты.

- Сколько раз я тебе говорил, Серегин, что надо сделать настоящую дверцу!

- Простите, Петр Петрович, - послышался знакомый голос. - Никак не соберусь.

- Вот что, Серегин, эту вот девушку, что стоит в коридоре, оформи уборщицей или посыльной.

- В управление?

- Куда хочешь. С завтрашнего дня. - Он повернулся к Тоне: - А про меня все тут говорят - изверг! - И, не простившись, направился к лестнице, которую Тоня заметила в начале коридора.

Через полчаса у нее в кармане уже лежал заветный документ - пропуск в порт. Посыльная. Самая лучшая должность! Весь порт - поле ее деятельности. Всюду ее появление вполне естественно. "Иван Иванович, вас требует к себе начальник!", "Сергей Сергеевич, вам пакет!"

Перед комендантским часом она оставила в "почтовом ящике", которым служило дупло дерева невдалеке от Ланжерона, сообщение для радистки, назначив ей свидание на Приморском бульваре у Пушки через пять дней в шесть часов вечера.

Она договорилась с Егоровым, что как только он наберется сил, то присоединится к ней, поступив в порт. Для этого ему придется постричься наголо, сбрить свои усики, которые, кстати, ему совсем не идут, и заменить документы.

Первые дни она просто ходила по порту, по причалам, вживаясь в новую обстановку. И действительно, стоя у парапета Приморского бульвара, с птичьего полета нельзя представить себе и десятой доли того, что можно рассмотреть вблизи. Сразу начинаешь понимать, в какую сторону дуют ветры войны.

Удивительно было то, что в порту почти не осталось румын. Как рассказала секретарша Петра Петровича Корабельникова, в помощь которой Серегин и определил протеже своего весьма строгого начальника, немцы в течение нескольких дней убрали из управления всех румынских специалистов и заменили их своими. А что касается Корабельникова, то в отношении него действовали совершенно иные нормы. Он остался в Одессе, прятался где-то, пока советские войска еще находились в городе, а как только власть взяли гитлеровцы, сразу же предложил свои услуги. В далеком прошлом, говорят, он был врангелевским офицером, но не отправился в эмиграцию, а остался, явился с повинной и был амнистирован, так как больших провинностей за ним не числилось. И вот этот затаенный враг дождался своего часа.

Сменялись начальники порта, а он оказывался незаменимым и при румынах, и при немцах.

Сначала грузчики еще терпели его жестокость, но когда он избил одного из них на причале за то, что тот уронил в воду мешок с мукой, ненависть к нему стала стойкой. Но тогда, как рассказывала секретарша, он был еще начальником хлебных складов. Вскоре после этого кто-то покушался на его жизнь. В виде поощрения его возвели в ранг заместителя начальника порта.

- Чудеса! - сказала Мария Семеновна, когда выслушала Тонину историю.

Это была пожилая женщина, уже бабушка. Дочь с детьми эвакуировалась, а Мария Семеновна как раз в эти дни тяжело заболела, и пришлось остаться.

Появление Тони ее насторожило - уж не готовит ли начальник замену? Но бесхитростный, открытый характер девушки ее подкупил, и постепенно они подружились.

О Петре Петровиче у нее было собственное мнение, отличное от установившегося.

- Он не добрый, - говорила она, - но и не сделает подлости. Нет, нет, на это он не способен. Где-то в глубине души он совсем другой. Поверьте, уж я-то в людях разбираюсь. Но он словно все время чего-то ждет.

- Как - ждет?.. Волнуется?

- Нет, все гораздо сложнее, Тонечка! Сколько раз я замечала, что, как только появляется незнакомый человек, Петр Петрович пристально следит за ним, изучает.

- Значит, любит новых людей.

- Нет, этого тоже сказать нельзя... Он быстро теряет к ним интерес... Что за натура такая, не пойму!..

Работы у Тони оказалось много. Корабельников управлял всем складским хозяйством, писал много распоряжений. К вечеру первого дня у Тони, как говорится, "гудели ноги". Она побывала на четырех самых отдаленных причалах, разыскивая всяких мелких начальников, которым и вручала под расписку запечатанные пакеты, и во многих других местах.

Да, первое же ее сообщение через линию фронта порадует Савицкого. В порту разгрузилась немецкая пехотная дивизия, прибывшая из Франции; двадцать одна самоходка и шестьдесят четыре орудия. Штаб дивизии на машинах отбыл на вокзал. Ночью в Варну выйдет корабль "Христина", груженный пшеницей и машинами; на верхней палубе - около трехсот раненых. В порту большое скопление самых разных грузов, в том числе подбитые танки, - их Тоня насчитала семьдесят шесть, искалеченные орудия, требующие капитального ремонта. Жаль, не сумела сосчитать солдат прибывшей дивизии. Разгрузка шла третий день, и многие части уже покинули порт. Впрочем, счет, конечно, мог быть только примерным. И все же он необходим.

Работа есть работа, и Тоня постоянно находила свои маршруты, стараясь сохранять силы и в то же время держать под наблюдением территорию порта.

Несколько раз лицом к лицу сталкивалась с Бирюковым. Он отводил глаза и торопливо проходил мимо. Что ж, конспирация прежде всего!

Когда на второй день вечером, измотанная непрерывной беготней, вернулась домой, на диване в столовой ее дожидался нежданный гость.

- Леон! - воскликнула Тоня. - Ты?!

Он встал и протянул к ней руки:

- Здравствуй, дорогая домнишуара!

Глава седьмая

Она сразу же заметила, что он прихрамывает, но пытается это скрыть. С его лица еще не сошла больничная бледность. Да, ночь на берегу всем обошлась дорого.

А все же, как здорово, что он жив! Пришел и сидит на своем любимом месте, на краю дивана, облокотившись о валик.

- Это чудо! - сказал Леон, рассматривая Тоню. - Ты цела и невредима!

- Цела и невредима, - улыбнулась она. - А ты, кажется, переусердствовал?

- Нет. Это шальная пуля... Правда, она мне помогла.

- Но зачем ты вышел из госпиталя? Тебе еще надо лечиться...

- Вышел? - Леон вздохнул. - Не вышел, а сбежал!..

- Сбежал? Тебя преследуют?

- Все обошлось. Фон Зонтаг далек от мысли, что я причастен к исчезновению Фолькенеца... Кстати, и твоего тоже... Объясни, почему ты дома?

- А почему ты сюда пришел, если считается, что я исчезла?

- Это мне сказал оберштурмфюрер Дауме, которого назначили вместо Штуммера. Он приходил ко мне в госпиталь.

- Значит, он тебя давно не навещал?

- Как тебе известно, он один из самых моих близких друзей. Я обожаю его так же, как Штуммера.

- Твоя ирония неуместна. Уже три дня, как я знакома с Дауме.

С лица Петреску сползла улыбка.

- Ты, конечно, пришла к нему не с пустыми руками?

- Ты угадал. Я оказала гестапо еще одну важную услугу.

- Какую?..

- Я сообщила, где находится полковник Фолькенец.

- Ты с ума сошла!

- Возможно. Но к тому, что Фолькенец находится в катакомбах, Дауме отнесся со всей серьезностью.

- Но ведь он наверняка сможет это проверить.

- Не думаю. Во всяком случае, если проверка начнется, я об этом узнаю. Следы Фолькенеца так заметены, что тот, кто начнет их разыскивать, неизбежно попадет в поле зрения моих друзей. - Она расставила на столе чашки и пошла на кухню, чтобы разжечь в плите огонь. - Леон, принеси кофе! Коробка в буфете.

Несколько минут покоя, пусть обманчивого. Какое это счастье, когда на плите закипает чайник, а в воздухе пряный аромат крепкого кофе! И никуда не надо спешить. Блаженное состояние!..

- Почему же ты все-таки сбежал? - спросила Тоня, когда они пили кофе. - Ты в отпуске?

Он некоторое время задумчиво помешивал ложкой кофе.

- Удивительно! - сказал он, тряхнув головой. - Прошло всего несколько месяцев, как за этим же столом я умолял тебя уехать... Мне казалось, что в этом твое единственное спасение.

- Что-то случилось, Леон?

- Да, случилось!.. Советские войска вышли на берег Южного Буга. Это значит, что они на пороге Николаева. А за ним очередь и нашего прекрасного города.

- А ты не спросил, где я сейчас работаю.

- Где?

- В порту, дорогой Леон!.. Может быть, тебя посадить на корабль?

Он усмехнулся:

- Нет, нет уж! За это время я стал другим. - Он встал, обошел вокруг стола и положил руки ей на плечи. - Поклянись, - сказал он с неожиданной суровостью, - что ты сообщишь о том, что я тебе сейчас доверю, через линию фронта.

- Леон!..

- Это крайне важно!.. Речь идет о судьбе Одессы... Город в опасности. Его хотят разрушить!

- Разрушить? Каким способом?

- Не знаю. Очевидно, будут взрывать. Дауме намекнул на это. Но он еще более скользкий, чем Штуммер. Ничего конкретного я так и не смог у него выудить.

Она поднялась.

- Так что же, это слухи или реальная угроза? Что я должна сообщить?

- Ты все сводишь к элементарной арифметике... Я не могу тебе положить сейчас на стол планы Дауме. Если хочешь, нам еще надо потрудиться... Но я убежден, что порт - один из тех важных объектов, который не может быть ими не внесен в список...

- Ты прав, Леон, - сказала Тоня. - Я буду следить за всем, что делается в порту.

- Где твой друг, который тебя увел с берега?

- В катакомбах.

- Надеюсь, он здоров?

- Его тоже немного царапнуло.

Леон выпил остывший кофе.

- Ну, мне надо спешить.

- Когда ты появишься?

- Нашей армии приказано защищать Бессарабию. Штаб выехал из Одессы. Но здесь склады, а в Бухаресте крайне заинтересованы, чтобы они не достались немцам. Сегодня я выеду в штаб, чтобы получить благословение Манулеску. А дня через три вернусь с командой солдат... Склады большие, а кораблей мало, так что времени у меня будет предостаточно...

Он ушел, и Тоня увидела в окно, как он, уверенно шагая, переходил улицу. "Неужели же его решение твердо? - думала она, провожая его взглядом. - Тогда он еще поможет".

Она решила при первой же возможности осмотреть самые дальние участки порта - нет ли где-нибудь склада со взрывчаткой. Где он находится, можно понять по усиленной охране.

Но на другой день у нее не было ни секунды свободной. В порт непрерывно въезжали вереницы машин. Грузчики уже не успевали, им на помощь посылали солдат. Удивительно, как буквально в одну ночь все изменилось! Если еще вчера жизнь порта подчинялась определенному регламенту, то сегодня на огромной территории - вокруг причалов и складов, у железнодорожных путей, куда прибывали эшелоны без всякого расписания, - закручивался со все большей силой человеческий круговорот.

Солдаты тащили орудия, которые увязали колесами в железном хламе, разбросанном на дорогах, санитарные машины, пытаясь пробиться к транспортам, гудели надрываясь, но никто не уступал им дороги. Немецкие офицеры ссорились, доказывая свое право приказывать. На рейде появилось много новых кораблей. Они ждали своей очереди.

Это были первые отливные волны еще не объявленного отступления. В городских газетах истинное положение на фронте тщательно маскировалось искусно составленными военными реляциями, полными оптимизма. Жизнь на Дерибасовской, казалось, течет спокойно, и нет никаких признаков нарастающей тревоги немцев.

А порт, как зеркало, отображал все, что происходило на фронте. Да, Петреску был прав. Очевидно, удар на Южном Буге нанесен с такой силой, что у гитлеровского командования нет надежды удержать Одессу. А значит, опасность для нее действительно реальна и приближается с каждым днем.

Надо действовать! Но как?.. Конечно, через радистку, она сможет вызвать Егорова. Но он еще слишком слаб, для того чтобы таскать вверх по сходням мешки с зерном и накрепко забитые ящики с адресами, написанными густой черной краской. Федор Михайлович сейчас может помогать только советами. Дьяченко?! Где его разыщешь? Возможно, его уже и нет в городе. Леон?.. Конечно, он может сделать многое, но ей нужен человек, который будет в порту если не рядом, то, во всяком случае, невдалеке от нее, обладающий влиянием и связями среди грузчиков.

Как же это она забыла, что такой человек существует! Его и искать не надо - Бирюков! Он, наверно, сам ждет не дождется, когда обратятся к нему за помощью.

В этот день все пакеты Корабельникова доставлялись молниеносно. Когда он был ей не нужен, Бирюков встречался часто, а теперь, как назло, пути его были неисповедимы!

Наконец Тоня заметила его плотную спину в синей робе; он с группой грузчиков помогал немецким солдатам вытаскивать из кювета грузовик.

Проходя по обочине, Тоня незаметно ткнула его пальцем в бок. Он что-то кричал в это время, подбадривая грузчиков.

Пришлось подождать минут десять, когда наконец обоюдными усилиями машину вытащили на дорогу и, набирая скорость, она помчалась к одному из дальних причалов.

Бирюков неторопливо закурил и, пройдя мимо Тони, стал по другую сторону разрушенной стены.

- Здорово!

- Здорово! - отозвалась Тоня. - Бирюков, я тебя целый день ищу. Немцы хотят перед уходом взорвать Одессу.

- Знаю. Уже готовятся.

- А ты откуда знаешь?

Он показал в сторону железнодорожных путей, исчезающих за поворотом берега.

- Там бараки. Их отсюда не видно. В этих бараках уже неделю живут русские пленные.

- Зачем их пригнали?

- Рыть шурфы. Видела, наверно, на семнадцатом и двадцать втором причалах вчера работали?

- Разве не по ремонту?

- Какой ремонт! Роют ямы глубиной в два с половиной метра, шириной сантиметров семьдесят. Как раз туда поместится килограммов двести взрывчатки.

- А ты уверен?

- У нас есть такие спецы, их не проведешь.

Он закурил, подержал в коротких сильных пальцах коробок спичек, потом засунул его в карман.

- Слушай-ка, Тоня, нужны ночные пропуска. Штуки три. Режим с каждым днем все строже. У некоторых моих ребят пропуска отобрали, а у нас дело горит.

- Постараюсь. Но это трудно.

- Сам знаю - трудно. Но это приказ руководства. А легких дел сейчас, сама знаешь, не бывает.

- Постараюсь, - сказала Тоня.

- Когда встретимся?

- Завтра в десять, на этом же месте.

- Давно мне девушки свидания не назначают, - улыбнулся Бирюков.

В той спокойной уверенности, с которой он держался, Тоня, казалось, черпала силу. Только недавно она считала себя почти одинокой в этом огромном море человеческих страстей, а оказывается, рядом с ней действуют товарищи по борьбе.

Тоня вернулась в управление порта и до конца дня помогала секретарше: то варила шефу кофе, то регистрировала документы.

Корабельников только к вечеру вышел из кабинета и направился к начальнику порта Петри, кабинет которого был этажом выше.

Секретарша, сидя за машинкой, перепечатывала какой-то длинный список, а Тоня продолжала сортировать бумаги - это были накладные, циркуляры, распоряжения... Некоторые она проглядывала - ничего значительного: только расширялось число городов, из которых зондеркоманды направляли сюда демонтированное оборудование заводов и украденные музейные экспонаты.

Тишина. Дверь в кабинет приоткрыта, и если секретарша отлучится, то дело одной минуты войти в кабинет, быстро открыть средний ящик письменного стола и из голубой папки вынуть несколько пропусков. Это только бланки, печати на них ставятся в канцелярии Петри, но умелая рука Тюллера наверняка поспорит с подлинным оттиском. О том, что Корабельников держит в своем столе аусвайсы для тех случаев, когда необходимо срочно предоставить право движения по ночному порту кому-нибудь из служащих, она узнала случайно. В одном из складов лопнула водопроводная труба, нужно было немедленно вызвать слесаря, и секретарша при Тоне оформила ему пропуск. Тогда-то она и увидела голубую папку и заметила, куда ее прячут.

А может быть, взять пачку документов и войти в кабинет для того, чтобы положить их на стол? Это вполне естественно. Уже несколько раз она так поступала.

Нет! Из-за нескольких пропусков она не имеет права рисковать. Сегодня утром первая сводка о положении в порту - уже в штабе армии. Савицкий наверняка помянет ее добрым словом.

Бирюков поймет, что ее осторожность не сродни трусости. Есть дела, в которых она не только не должна, но и не имеет права принимать участие. А где взять пропуска, она скажет.

Глава восьмая

На другое утро она убедилась, что Бирюков сказал правду. Небольшие группы военнопленных под присмотром конвоиров копали шурфы во многих местах порта.

На первый взгляд ямы возникали в самом хаотическом беспорядке, образуя нечто вроде созвездий, в одном месте пять, в другом - семь, на самом же деле военнопленными руководили специалисты-подрывники. Лейтенанта Крайнца, который ими командовал, Тоня уже знала, по какому-то делу он приходил к Корабельникову.

Ровно в десять она подошла к развалинам склада, сгоревшего еще в начале войны. Через минуту появился Бирюков. Он был чем-то подавлен и угрюмо прислонился к стене так, чтобы его не было видно со стороны дороги.

- Плохие вести, Тоня: умер Федор Михайлович!

Она стояла молча, не в силах двинуться с места, забыв обо всем, что ее сюда привело. Неужели же она никогда больше не услышит чуть хрипловатого, но такого задушевного голоса!

- Это точно? - спросила она, понимая, что вопрос ее нелеп.

- Да, из катакомб ко мне приходил связной. Теперь я буду во главе группы.

- Бирюков! - сказала она. - Я убила того, кто его ранил...

Он с сомнением оглядел ее с ног до головы, как бы примеривая, способна ли она на это. Очевидно, решил, что не способна, ничего не сказал.

- Ну как? Удалось что нибудь сделать? - проговорил он.

- Аусвайсы у Корабельникова есть. Несколько штук лежит в его столе в голубой папке...

- Достать можешь?

- Опасно.

- Ну, а когда уходит секретарша?

- Часов в семь.

- Ты же можешь остаться после нее?

- Могу.

- Ну так вот! Выжди, когда этого типа куда-нибудь вызовут или он сам уйдет...

- Все равно опасно. Мне не разрешено входить в его кабинет без вызова.

- Так дело не пойдет, - рассердился Бирюков. - Тебе что, нужно персональное приглашение, напечатанное в типографии с золотым обрезом?

- Не могу. Не могу рисковать! Ты пойми, у меня свое задание. Помогать буду, не отказываюсь!

Девчонка, которая многим ему обязана, выступает как равная партнерша! Но она смотрела на него с такой непонятно откуда взявшейся силой внутреннего упорства, что он невольно опустил глаза.

- Ладно, - проговорил он, - достанем сами... Так, значит, секретарша в семь уже смывается?

- Иногда задерживается минут на десять.

- На сколько примерно времени Корабельников покидает свой кабинет?

- По-разному. Иногда минут на десять, а иногда на час, если, например, идет на причалы.

- Где он хранит папку?

- В среднем ящике стола... Но на бланках нет печати, - добавила она.

- А где их ставят?

- В приемной Петри, адъютант.

- Черт побери, как все запутывается! - На его широких скулах напряглись желваки.

- Может быть, поможет Тюллер, - подсказала Тоня.

- Возможно!.. Так вот, где окно приемной Корабельникова, я знаю. Давай договоримся о сигналах. Когда уйдет секретарша, ты откроешь форточку. Когда выйдет Корабельников, ты ее закроешь - и сразу же убирайся!

- Но он часто приказывает его дожидаться...

- Тогда уж тебе придется разыграть пострадавшую. Другого выхода нет.

- Ну, а если он быстро вернется?

- Уж не знаю. Все зависит от того, как он себя поведет.

- Он может закричать, и тогда услышат в коридоре.

- Все не так-то просто! Сначала он выйдет в приемную, а там будет его дожидаться посетитель с важным делом... Поговорив с ним, он войдет в кабинет. Посетитель - за ним и тут же ткнет ему в бок револьвер. Тут уже не до криков!

- Но ведь в любом случае кабинет будет заперт. Уходя вечером даже на несколько минут, он никогда не оставляет его открытым.

- Какой замок?

- Французский.

- Ну, так оттянуть одну половинку двери, поддеть язычок ломиком - секундное дело.

- А если он не уйдет и будет сидеть и час, и два? До позднего вечера?

- Тогда все переносится на завтра. Считай, обо всем договорились - выполнять все, как надо!

Тоня отошла на несколько шагов, потом обернулась;

- Только помни: для твоих ребят - мы с тобой не знакомы.

- Это ясно, - сумрачно улыбнулся Бирюков.

Тоня привыкла не задавать лишних вопросов, но из самой заинтересованности Бирюкова, готового пойти на крайний шаг, больше, чем из слов, поняла, что пропуска нужны для какой-то важной операции.

Возможно, Бирюков и посвятил бы ее в свои планы, но она сама опустила заслонку между ними.

У нее ведь много своих забот. Днем на рейде появился военный корабль, к нему на катере направился сам начальник порта, прихватив с собой офицеров. Наверняка в Одессу прибыл какой-то важный инспектор.

Вот бы его и поприветствовать бомбежкой!

В первые дни она требовала в своих донесениях усилить налеты авиации. Позавчера, на рассвете, три самолета бомбили порт. Когда Тоня проснулась от тяжких разрывов, ею овладело чувство радости - наконец-то! Призывы услышаны - значит, ее усилия не пропадают даром.

А утром в порту при виде глубоких воронок у причалов и разрушенных кирпичных складов возникло иное, сложное и противоречивое чувство. Враг все же уходит - нужны ли такие разрушения? Однако именно сегодня налет на рейд был бы весьма кстати. Но сводка для Савицкого будет положена в "почтовый ящик" для радистки только на следующее утро. А корабль не задержится и к рассвету уже исчезнет за горизонтом.

За один сегодняшний день у Тони накопилось столько наблюдений, что, пожалуй, радистке придется выходить на связь два раза в сутки.

Во-первых, срочное донесение о том, что гитлеровцы готовят взрыв в порту; во-вторых, в порт начинают прибывать с фронта потрепанные части эсэсовской дивизии; в-третьих, в семнадцать часов в открытое море вышел транспорт с солдатами, трюм его наполнен зерном.

К шести часам вечера она уже разнесла все пакеты и заняла свое привычное место за маленьким столиком в углу приемной - сюда она переложила документы, чтобы зарегистрировать в большой амбарной книге.

Корабельников и не требовал такого тщательного делопроизводства, но, заметив услужливую педантичность девушки, счел нужным отметить это поощрительной улыбкой.

В семь тридцать, когда за окном начало смеркаться, Корабельников вызвал к себе Марию-Семеновну. Разговор, очевидно, был очень важным, потому что оба говорили, понизив голос до шепота, так что, если бы Тоня не прислушивалась, можно было бы подумать, что за дверью полная тишина.

Через две минуты Мария Семеновна вышла и, сдерживая волнение, начала собирать вещи.

Нагнувшись над своей амбарной книгой, Тоня терпеливо вписывала в графу краткое содержание очередной бумаги. Полная сосредоточенность, ни одного взгляда ни на дверь, ни в сторону Марии Семеновны.

Наконец Мария Семеновна поднялась и направилась к двери. И в это мгновение Тоня подняла глаза, а Мария Семеновна обернулась.

Дуэль взглядов! "Что произошло?" - настойчиво спрашивали глаза Тони. "Могу ли я доверить тебе эту тайну?" - мучительное колебание выражали глаза Марии Семеновны.

Наконец одна из них победила. Тоня!..

Мария Семеновна быстро подошла к ее столу и нагнулась.

- Оставлен Николаев, - прошептала она. - Но это тайна! Смотри никому! Расстреляют!

- Что же делать? - также шепотом спросила Тоня.

- Пришла пора каждому подумать о себе!.. - Мария Семеновна постояла еще несколько мгновений, пальцы теребили сумку, выдавая охватившее ее смятение.

- Вам чем-нибудь помочь? - тихо спросила Тоня.

Мария Семеновна улыбнулась, пожала плечами и вышла. Тоня подошла к окну - Мария Семеновна быстро направлялась к выходу из порта. "Странно, - подумала Тоня, - она так тщательно собиралась, словно решила никогда не возвращаться". Потом поднялась на цыпочки и распахнула настежь форточку.

В комнату ворвался свежий ветер. За окном темнели груды проржавевшего металла. Обрушившиеся стропила сгоревших еще в начале войны складов, брошенные орудийные стволы, броня подбитых танков, сваленные в кучу шестерни и коленчатые валы, похожие на изломанные руки, - все это казалось огромным мрачным кладбищем. У причалов замерли корабли. Там мелькали огни и двигались тени. "Что же будет?.. Что происходит? - тревожно думала Тоня. - О чем они говорили? Что он ей сказал? И почему так тихо в его кабинете?"

Едва только она присела за свой стол, как в приемную вышел Корабельников. В нем словно что-то сломилось, плечи были опущены, руки как-то безвольно висели вдоль тела. Увидев Тоню, он удивленно приостановился на пороге:

- Ты еще здесь? Что делаешь?

- Много работы, Петр Петрович, - привстала Тоня.

Он мельком взглянул на записи в амбарной книге.

- Пустым занимаешься делом!.. - Постоял в трудном раздумье, тяжко вздохнул. - Посиди. Схожу к начальству.

И все же не забыл выпустить язычок замка и прихлопнуть дверь.

"А что, если я уйду?" - подумала Тоня, понимая, что, как только она сейчас закроет форточку, возникнет цепь событий, которые она уже не сможет контролировать.

Нет, если она уйдет, это будет равносильно провалу. Корабельников наверняка обвинит ее в сговоре. "Терпи, Тонька", - сказала она себе и захлопнула форточку.

Она приготовилась ждать, но не прошло и двух минут, как послышались в коридоре быстрые шаги нескольких человек, кто-то, очевидно, остался для наблюдения, а в приемную вошли трое: Бирюков и двое незнакомых парней.

- Быстро! Быстро!.. - скомандовал Бирюков.

Один из парней выхватил из-за пазухи ломик и вогнал его между дверьми. Раздался треск, и дверь отскочила.

- Действуй! - строго крикнул Бирюков второму парню, с черными усиками.

Тот быстро связал Тоню и воткнул ей в рот кляп. Она не знала, сколько прошло времени. От волнения все, что происходило вокруг, теряло очертания, как бы растворялось в тумане.

Очнулась оттого, что ее кто-то сильно тряс за плечи, потом выплыло чье-то лицо. Сначала она не могла понять, чье оно, и вдруг разом, словно ее ударило током, сознание включилось, и она поняла, что лежит на полу, а над ней испуганное лицо Корабельникова.

- Жива?

- Жива, - прошептала Тоня.

- Подняться можешь?

Он помог Тоне подняться, ввел ее в кабинет, положил на диван, а сам присел рядом.

Полуприкрыв глаза, Тоня наблюдала за ним, стараясь понять, удалось ли Бирюкову, завладеть аусвайсами.

- Ты их знаешь? - вдруг спросил Корабельников.

Тоня молчала.

Он поднялся, подошел к занавешенному окну, постоял и вернулся назад.

- Какие дураки! - сказал он досадливо. - Столько дел натворили, а с завтрашнего дня форма пропусков меняется... - Он вынул платок и приложил его ко лбу Тони. - Компресс поможет...

Тоня тихо застонала, выигрывая время и стараясь понять, что он предпримет.

Он смочил платок холодной водой из графина и снова приложил ей ко лбу.

- Слушай, Тоня, - он впервые назвал ее по имени, - ты сейчас пойдешь домой, но ни одному человеку не проговоришься о том, что здесь произошло... Открой глаза!

Она открыла.

- Сядь.

Сделав усилие, она присела и, пораженная, на несколько мгновений забыла о том, что и ее голову не пощадили. Только сейчас она рассмотрела, что у Корабельникова окровавлены скулы, почти начисто оторван ворот рубашки, а пиджак лопнул на спине. Видимо, ему досталось крепко.

- Петр Петрович! - сказала она. - Надо заявить!..

Он поднял кулак и потряс им перед ее лицом:

- Я тебе заявлю!.. Молчи!.. И никому ни слова... Даже Марии Семеновне! Понятно?..

- Понятно.

- А если проговоришься, знай - это будет твоим концом... Иди!.. Ну, иди, говорю!.. Завтра на работу не опаздывай.

Тоня шла темной дорогой к выходу из порта, потрясенная неожиданным открытием: Корабельников не хочет предавать напавших на него. Почему?.. Кто он?.. На что он намекал? Неужели он подозревает, что она связана с подпольем?

Сейчас так был бы необходим Федор Михайлович с его добрым и острым умом...

Глава девятая

Молчание Дауме не означало, что он бездействует. Трижды он посылал своих агентов в катакомбы. Двое исчезли, а третий, особенно хорошо подготовленный, сумел выдать себя за парашютиста, направляющегося для связи штаба Третьего Украинского фронта с катакомбами.

Он разговаривал с командиром партизанского соединения и даже сумел добыть документ, в котором указан состав отряда и количество оружия. Однако при внимательном изучении в гестапо пришли к заключению, что к парашютисту отнеслись с недоверием и сводка составлена с целью дезинформации. Так или иначе, но агент подтвердил, что из случайных, подслушанных разговоров можно сделать вывод, что Фолькенец все же находится в катакомбах. Но как его оттуда вызволить? Он пытался связаться с теми, кто был переодет в красноармейскую форму и находился в катакомбах, но это не удалось.

К Тоне Дауме потерял всякий интерес: как агент она кончилась в момент бегства из катакомб. Конечно, она принесла важные сведения, но зато себя саморазоблачила. О том, что она поступила в порт и бегает с причала на причал, разнося пакеты, он знал и удивлялся тому, что ее так долго не ликвидируют люди из катакомб. А ведь у них связь с портом налажена.

С каждым днем напряжение в Одессе нарастает. Слухи просачиваются сквозь, казалось бы, самые надежные заслоны. На Дерибасовской закрываются рестораны и магазины. Поездами, через Кишинев на Бухарест и дальше, спешат уехать те, кто только недавно, казалось, уже надежно держал в своих руках бразды правления. А в то же время тысячи горожан целыми семьями уходят в катакомбы, присоединяясь к партизанам.

На совещании у начальника гестапо Гесслера Дауме получил серьезный выговор за бездействие. Необходимо срочно блокировать катакомбы, завалить шахты, через которые поступает воздух, взорвать выходы! Пусть все, кто там находится, погибнут.

А как же быть с Фолькенецем? На этот вопрос Дауме получил недвусмысленный ответ. Гесслер пробурчал, что, конечно, его волнует судьба полковника, но обстоятельства требуют принятия чрезвычайных мер.

Так в одну минуту была решена "проблема" Фолькенеца. Дауме со спокойной совестью принялся за подготовку операции.

Вернувшись от Гесслера, он пригласил к себе командира саперной роты капитана Таубера, они долго изучали план катакомб, решая, где нанести удар.

А к вечеру Таубер с двумя обер-лейтенантами поехал на рекогносцировку. Они выехали на шоссе и поехали в направлении Тирасполя. Здесь, невдалеке от города, особенно часто действовали партизаны. Недавно они убили шестерых солдат, которые везли на машине мясо.

Вот виднеются скотные дворы, постройки, силосные вышки, а за ними, среди оврагов, - шахты и входы в катакомбы.

Таубер вернулся в Одессу к вечеру, доложил Дауме план действий. Он сожжет все постройки в районе действия его группы, чтобы вырвавшиеся из катакомб не смогли найти себе убежище, а затем методическими взрывами начнет заваливать входы в шахты.

- Сколько солдат вы возьмете с собой? - спросил Дауме.

- Взвода вполне хватит, - ответил Таубер.

Если бы только они знали, что именно в эти минуты а глубине катакомб, в одном из глухих отсеков, заседает военный совет!

Здесь уже стало известно, что три немецких офицера бродили по оврагам и делали отметки на карте. И не надо было обладать особой прозорливостью, чтобы понять: нужно ожидать удара.

Один за другим выступали командиры. Все понимали, что, если выжидать и бездействовать, это приведет к гибели всех, кто находится в катакомбах. Они будут замурованы живыми. Но неизвестно, когда и какой дорогой пойдут подрывники. Сколько их будет?.. Вероятнее всего, что нападение будет совершено ночью. Ночь всегда союзница внезапности.

Егоров вызвался организовать разведку дорог, чтобы определить наиболее вероятное направление, по которому будут двигаться подрывники.

Несколько групп вышли из катакомб и разошлись и разные стороны.

Через несколько часов они вернулись, и командиры вновь собрались для окончательного решения.

Егоров доложил выводы. Наиболее удобный путь для противника - через совхоз, где можно организовать исходную базу. Поэтому он предлагает устроить несколько засад: на основном направлении, а также на тех дорогах, которыми противник может воспользоваться.

Обсуждение не продолжалось и десяти минут. Было решено немедленно собрать вооруженные группы и, когда начнут сгущаться сумерки, выйти к намеченным местам для засад.

Группу разведчиков, которые должны были сообщать, когда появятся гитлеровцы, возглавил Егоров.

Он должен был присоединиться к Тоне, но она передала ему через связного, что ему нужно на два дня задержаться: новые документы для него у Тюллера еще не готовы.

Глава десятая

Как только на другое утро Тоня вошла в приемную, то сразу поняла, что Мария Семеновна ушла навсегда. Папки, сложенные вчера вечером, лежали. Рядом с ними на столе валялась пачка кем-то небрежно брошенных документов. Надрывно звонили телефоны, и этот перезвон в пустой комнате лишь усиливал ощущение, что в сердцевине механизма, который еще недавно казался надежно слаженным, началось необратимое разрушение.

Дверь в кабинет, как всегда, закрыта наглухо, и по тому, что из-за нее не доносится приглушенного толстыми стеклами рокота начальственного голоса, Тоня поняла - шеф где-то задерживается.

Все, что вчера произошло, казалось ей странным, неестественным, так не совмещалось поведение Корабельникова с устоявшимся у нее представлением о том, как должен был бы он повести себя в данных обстоятельствах.

Судя по всему, он вернулся, когда группа еще находилась в кабинете. Но что между ним и Бирюковым произошло? Почему он приказал молчать?

Всю ночь она думала, думала. Может быть, не возвращаться в порт, а отправиться в катакомбы? Савицкий наверняка поймет, что она так поступила не из-за трусости... Но потом размышления незаметно перешли в другую фазу. Ну хорошо, если даже Бирюков арестован, то все равно он никогда ее не выдаст.

Идет Корабельников! Она уже привыкла к резкому стуку его подкованных каблуков.

Корабельников переступил порог приемной, подтянутый, спокойный, как всегда; убедился, что Марии Семеновны нет, и повернулся к Тоне.

- Зайди, - коротко приказал он.

Ссадины на его щеках были запудрены; очевидно, он старался скрыть следы вчерашней баталии.

Тоня вошла в кабинет и остановилась перед столом. Впервые она видела Корабельникова как бы отключенным от потока дел, неторопливо двигавшегося по кабинету. Он даже не прикоснулся к трубке зазвонившего белого телефонного аппарата. Тоня уже знала, что это прямая связь с начальником порта.

- Садись, Тоня... Нет, нет, поближе, - сказал Корабельников; в тоне его не было обычной раздраженности, которая отпугивала от него людей; сейчас он сосредоточился на какой-то беспокоившей его мысли.

И Тоня подумала, что Мария Семеновна все же знала его лучше, чем другие.

Корабельников вынул сигарету, закурил и ладонью медленно развеял облачко дыма.

- Ты давно связана с Бирюковым? - спросил он как-то очень буднично, словно не сомневаясь в том, что это так и есть, а лишь требуется небольшое уточнение.

- Вы говорите про того, кто меня ударил?

- Я не знаю, кто из них тебя ударил. Я говорю о том, кто их возглавлял. Ну, вот что, Тоня, поговорим откровенно. Давай подумаем, почему они тебя не... убрали. Ты ведь для них нежелательный свидетель.

- Но они... и вас не тронули? - Тоня улыбнулась, стараясь в то же время вникнуть в смысл его вопросов.

Он кивнул головой:

- Верно. И для этого были определенные причины.

- А может быть, меня хотели убить?

- Но ты осталась чудом жива? - Он насмешливо поклонился: - Поздравляю...

- Это было так неожиданно! Они вошли... и тут же один из них на меня напал.

Корабельников помолчал, рассматривая Тоню.

- Почему ты, уйдя отсюда, не донесла в гестапо?

- Вы же сами приказали мне молчать, - сказала Тоня, подняв на него удивленный и в то же время преданный взгляд.

- Только поэтому?..

- Я решила - вы поступите так, как нужно.

- А если бы я теперь попросил тебя об одной услуге? Разыщи Бирюкова и скажи ему, чтобы он зашел ко мне в два часа дня.

- А где его можно найти?

- Где-нибудь на железнодорожных путях. Ну, иди!.. И забудь все, о чем мы сейчас говорили.

Она вышла из его кабинета в еще более смятенном состоянии, чем вошла. Что же произошло в то время, когда она находилась без сознания? На какую причину он намекал? Кто он? Не новый ли вариант Короткова?

Она пошла в сторону железнодорожных путей. Только что прибыл санитарный эшелон, и началась разгрузка. Тяжелораненых сразу же на носилках переносили в машины, которые доставляли свой печальный груз к причалам, и там постепенно накапливалась длинная очередь у трапа корабля. Легкораненые сами ковыляли по дорогам и тропинкам, вытоптанным между груд ржавого железного лома.

Такого количества искалеченных людей Тоня еще не видела. Один солдат, у которого была почти по бедро ампутирована правая нога, ковылял на костылях и при этом умудрялся наигрывать на губной гармонике.

- Тоня!

Леон возник из-за нагромождения разбитых ящиков. На нем старая куртка, покрытая бурыми масляными пятнами. Но во всем остальном Тоня не заметила никаких признаков недавней изнуренности.

- Ты уже действуешь? - спросила она, невольно радуясь его внезапному появлению.

- Да. Теперь я интендант, - сказал Леон, - воюю за каждый квадратный дюйм места в трюмах... Идиотизм! Корабли уходят на Варну. Кто же будет оттуда доставлять грузы в Констанцу?.. В конце концов все заберут немцы.

- А ты можешь умерить свои старания?

- В том-то и дело, - поморщился он досадливо, - что я здесь не один. Манулеску создал оперативную группу. И не я ее возглавляю, а генерал... Ну, а ты? Куда ты спешишь, господин главный начальник?

- Дела! - вздохнула Тоня. - Леон, а ты помнишь наш разговор об одном аэродроме?.. Если забыл, я могу напомнить. Ты посетил его вместе с Фолькенецем, когда его еще строили.

- О, тебе и это известно?

- Известно.

- По-моему, я рассказал тогда довольно подробно.

- Ты был правдив. Я сама видела макеты самолетов.

- Проверяла?

- Нет, я выполняла задание... Теперь мне важно знать, сохранились ли там зенитные орудия. Продолжают ли немцы ждать в этом районе воздушный десант.

- Ты хочешь знать, действует ли еще ловушка?

- Ты догадлив!

- Хорошо, проверю. Но мне думается, что сейчас уже оттуда давно все ушли.

- Проверь, пожалуйста!

- Когда нужно?

- Как можно скорее.

Леон исчез, затерявшись среди потока раненых, а Тоня медленно пошла вдоль железнодорожных путей, высматривая синюю куртку Бирюкова.

Где-то за вагонами пропел рожок, ответно рявкнул маневровый паровоз, звякнули сцепления, и состав медленно двинулся вправо.

И вдруг между проползавшими вагонами мелькнула знакомая куртка. Бирюков просигналил, машинист снова ответил коротким гудком, тормоза и вагоны, позванивая тарелками буферов, остановились. Тоня увидела, как Бирюков перевел стрелку и опять дал знак машинисту... Наконец-то состав уполз.

Бирюков сразу ее заметил и, перепрыгивая через кюветы, проложенные вдоль невысокой насыпи, направился в ее сторону.

Подойдя, он с улыбкой спросил:

- Ну как, все в порядке?

- Ничего!.. Корабельников считает, что я еще хорошо отделалась... Подозревает неспроста!

Бирюков хмуро кашлянул:

- Что ж, в этом есть своя логика!

- Но я сказала, что мы с ним были в равном положении.

- Довольно смело! Что же он тебе на это ответил?

- Он сказал, что для этого были свои причины. Свои причины! - повторила она. - Так вот, Бирюков, прошу объяснить, что это за причины?

Он даже опешил от внезапного напора.

- Допрашиваешь? Ты что?!

- Не допрашиваю, а прошу сказать, что между вами произошло... Я имею право это знать, после того как вчера чуть не отправилась на тот свет... Я слишком много поняла в этой жизни. Лишнего мне знать не надо. Но я уже видела одного... От его пули погиб Федор Михайлович. Я бы не хотела, чтобы другой, подобный, убил тебя...

- Не горячись, Тоня, - проговорил Бирюков. - Коротко расскажу. Когда я уже вынул из папки аусвайсы и засовывал их в карман, внезапно появился Корабельников...

- А я что, лежала на полу в приемной?

- Нет, тебя усадили на стул и повернули лицом в сторону окна... Рядом встал один из ребят, делая вид, что с тобой разговаривает.

- Сколько же времени это заняло?

- Две, от силы три минуты... Когда он вошел, ребята на него бросились... Но он жилистый, черт, ловко увернулся, успел выхватить револьвер и спрашивает, чего искали... Папка раскрыта, все улики... Деваться некуда, все равно обыщут, пропуска найдут! Повернулся и все ему выложил и сказал ему, какой он гад! А тут слышим - в коридоре шаги. Кто-то приближается... Заходит в приемную. Голоса!.. Двое!.. Но что это? Корабельников - р-раз! - револьвер к себе в карман и нам спокойно говорит: "Господа, прошу садиться!" Тут появляются полицаи из охраны порта. "Вам чего?" - спрашивает Корабельников. "Да вот, господин начальник, светомаскировочку пришли проверить, как окна занавешены". - "А что, с улицы не видать? Уходите, не мешайте работать, у меня важное совещание!" Сам стоит растрепанный и с лица платком кровь вытирает. Полицаи топчутся, удивленно смотрят на него, на нас, ничего не понимают... Корабельников говорит: "Это я в темноте споткнулся и лицо о железную балку оцарапал... Ступайте себе, ребята, не беспокойтесь". Ушли!..

- А вы?

- И мы ушли.

- Он вам еще что-нибудь сказал?

- Почти ничего... "Ну вот, говорит, и познакомились. Идите, вы свободны..."

- Ну, а сказал он, что пропуска, которые ты взял, действительны последний день?

- Не-ет! - удивленно протянул Бирюков. - Этого он не сказал.

- А мне сказал, когда я очнулась.

- Значит, знал, что его великодушие не стоит и гроша!

- Он послал меня за тобой... Просит, чтобы ты пришел к нему в два часа дня.

Бирюков удивленно взглянул на нее:

- Ты что-нибудь понимаешь?

- Не все. Но почему-то вчера он строго приказал мне обо всем, что произошло, молчать. А сегодня проверил, не донесла ли я в гестапо.

- Крутит! - решительно сказал Бирюков. - Понимает, что дело труба, и начинает вести двойную игру... А потом будет говорить: я молчал, участвовал, рисковал жизнью!.. Черта с два! Ему ничего не спишется! Ничего!.. В гитлеровских холуях так и подохнет.

- Так ты придешь?

- Что ж, для дела надо... Смотри!

Мимо них прошли два сапера. Они укладывали по дну узких и неглубоких канавок два провода, один в изоляции, другой оголенный, медленно переходя от одного шурфа к другому. Несколько солдат, вооруженных лопатами, двигались следом и, тщательно закопав провода, утрамбовывали канавки сапогами.

- Что они делают? - спросила Тоня.

- Шурфы соединяют.

- Для чего?

- Где-то установят рубильник - и всё разом!.. - Он вскинул руку кверху.

- Сколько уже вырыто шурфов?

- Сосчитал больше четырехсот и сбился{4}. К взрыву готовят не только причалы, склады, но и железную дорогу.

- А ведь исчезли военнопленные?

- Свое дело они уже сделали. Вчера ночью их погрузили на баржи.

- И куда отправили?

- Обычно в таких случаях вдалеке от берега или расстреливают баржу из орудий, или просто открывают кингстоны. Команда спасается на баркасах, а все остальные... - Он глубоко затянулся дымом. - Ну, "кукушка" ползет, - сказал он, прислушиваясь к нарастающему стуку колес. - Давай расставаться. Приду без опоздания...

Глава одиннадцатая

- Да, я знал, что сегодня все виды пропусков будут заменены.

- Спасибо!

- Благодарить пока не за что.

- Нет, почему. Могли бы всех нас полицаям выдать!

В кабинете Корабельникова накурено. Если бы сейчас вошел Петри, он задумался бы над тем, кто же был один из его ближайших помощников все эти месяцы. Но начальник порта с самого раннего утра ходит по причалам, держа в руках карту, и решает какие-то сверхсекретные вопросы с командиром саперного отряда.

- Вы курите поменьше, - проговорил Корабельников, поднялся и, подойдя к окну, приоткрыл раму.

- Сигнализируете?

Корабельников в бешенстве обернулся. Когда его захлестывала злость, он становился словно невменяемым. Глаза его белели, и в такие минуты он мог натворить бед. Но сейчас он все же держал себя в руках.

- Знаете что? Вы провокатор!

- Я? Похоже?

- Да!.. Признаться, когда я застал вас здесь, решил, что это штучки гестапо.

- Зачем гестапо старые пропуска?

- Дело не в пропусках, а в том, как я себя поведу.

- Значит, я смахиваю на предателя?

- Я видел предателей, похожих на священников. Они посылали на смерть с благостными улыбками... Признаюсь, я всю ночь ждал, что за мной приедут.

Бирюков помял сигарету и мотнул головой.

- Ну, если откровенно, то эту ночь я тоже не спал...

Впервые они взглянули друг на друга без вражды.

- Действительно, я много накурил, - сказал Бирюков. - Вы уж извините!.. Конечно, когда на платанах люди висят, трудно сразу поверить...

Корабельников испытующе взглянул ему в глаза.

- Наконец-то, - проговорил он, - наконец-то мы прорвались друг к другу... Можем разговаривать... А хотите вы поверить мне еще больше?.. Вы, конечно, поняли, что порт готовят к взрыву?

- Давно понял!

- И все же вы всего не знаете. Замысел гораздо более ужасен, чем можно предполагать... В шурфы будет заложено около трехсот тысяч килограммов тола. Взрыв такой огромной массы динамита не только уничтожит порт, но и вызовет колебания почвы. Одни здания на Приморском бульваре рухнут, другие провалятся в обрушившиеся катакомбы. Будет уничтожена и Потемкинская лестница, и памятник Дюку, мы больше уже не войдем в Оперный театр... Вот что ожидает наш город!..

- Что же вы предлагаете?

- Этому надо помешать!

Бирюков долго молчал. Молчал и Корабельников. Было слышно, как вдали проехали машины. Кто-то, очевидно на причале, командовал лающим голосом. На рейде прогудел сиплый гудок. За окном порт продолжал жить напряженно; израненный, он уже знал, какая ему уготована тяжкая участь, и все же его мускулы были напряжены до отказа. Он не сдавался!

Сколько там, в сгущающихся сумерках, единомышленников Бирюкова! Где-то его напряженно ждут...

- Ваше предложение - цена, которую вы платите за то, чтобы вас простила Советская власть?

Эти слова прозвучали негромко, но достаточно внушительно.

Корабельников подался вперед, - казалось, ему огромных трудов стоит сдержать себя, чтобы не закричать.

- А вы убеждены, Бирюков, что я виноват перед Советской властью?.. Что вы обо мне знаете?

- Все, что я знаю, не за вас.

- Давайте условимся: сейчас объединим наши усилия. А в день освобождения я сам найду тех, от кого зависит решить мою судьбу.

- Как вы представляете наше сотрудничество? Можете вы указать место, откуда будет произведен взрыв?

- Нет. Это держится в строжайшей тайне... Петри даже близко не подпускает меня к своей карте порта.

- Так что же остается?

- Мы должны рвать провода, которые соединяют шурфы.

- Когда?

- В ночь эвакуации. Когда начнут уходить последние корабли.

- Вы, конечно, уйдете с последним?

- Бирюков!.. Я уже вам сказал, я останусь...

- Но ведь порт будет охраняться?

- Да, и еще сильнее... Я об этом подумал. Когда станет ясно, что кризис наступил и остаются считанные часы, я вручу вам надежные бланки с самыми последними отметками. Сколько вам надо?

Вопрос снова всколыхнул, казалось, уже угасшее недоверие. А что, если все, что Корабельников говорил, не что иное, как камуфляж, а подлинная цель - узнать состав группы и разгромить, чтобы никто не помешал осуществить то самое злодеяние, о котором он рассказал? И его откровенность - тщательно продуманная игра гестаповца, убежденного, что последний выстрел за ним.

- Это я скажу вам позднее, - сказал он, подымаясь с места.

- Хорошо! - с сухой деловитостью согласился Корабельников. - Давайте условимся: связь будем держать через Тоню.

Он проводил Бирюкова до двери.

- Сейчас не до психологии, - сказал он, кладя руку на дверную скобу, - но, если доживем до спокойного часа, я расскажу вам, как Тоня невольно помогла мне разобраться в обстановке... Ну, идите!..

Когда через несколько минут Тоня зашла к нему с пачкой документов, Корабельников поднял на нее свои желтоватые, под тяжело набрякшими веками глаза и коротко сказал:

- Мария Семеновна уволилась. Будешь моей секретаршей... Без разрешения не отлучайся.

Глава двенадцатая

Скорее бы кончился этот длинный день! Ему как будто не будет конца. Но то, что делается в порту, уже нельзя назвать даже неразберихой - это самый настоящий хаос. Где прославленные немецкие порядок и аккуратность? Бегут по улицам Одессы, по дорогам порта - скорее, скорее вверх по трапу, чтобы почувствовать под своими ногами твердь спасительной палубы. Но впереди - открытое море! И какие опасности еще ждут, известно лишь господу богу.

Сегодня восьмое апреля. Поток отходящих воинских частей нарастает. Уже все баржи, которые могут держаться на воде, взяты на буксир. Уже бросается на берегу груз, который несколько дней назад наверняка был бы запрятан в трюм. Каждый квадратный сантиметр на учете. Корабли снимаются с якоря, набитые людьми до отказа, как трамваи в часы "пик".

Тоня не могла найти и половины адресатов, которым следовало вручить пакеты с распоряжениями. Одни, улучив для себя выгодный момент, уже попрощались с Одессой, другие метались с одного места на другое, стараясь навести порядок, и застать их где-нибудь в определенном пункте не было никакой возможности.

Что ж, значит, уже недалек день, когда она предстанет перед Савицким!..

Теперь она встречается с радисткой рано утром и вечером, после работы. Если ее что-то задерживает, она оставляет донесение в "почтовом ящике". Для большего удобства ящик устроен в одном из подъездов в конце Пушкинской, под лестницей, где Тоня нашла незаметное для постороннего взгляда углубление.

Уже донеслись до нее первые значительные отзвуки ее работы - везде на причалах говорят о том, что два транспорта пущены ко дну советскими бомбардировщиками.

Вечернюю сводку нужно оставить в ящике до шести вечера - радистка уже высказала ей свое недовольство: добираться на десятую станцию пешком - не близкий и опасный путь, трамваи начали ходить с перебоями, много патрулей, документы проверяют.

Тоня свернула на дорожку, в сторону управления порта, как вдруг заметила между большими станинами каких-то ржавеющих машин сутуловатую фигуру Корабельникова. Странно! Он всегда избегал закоулков, где могли возникнуть опасные встречи, а на этот раз избрал не самый лучший для себя путь. Но что это? Он как будто прячется и в то же время непрерывно проглядывает все подходы к зданию. Ну, пусть. Она не будет вмешиваться в его дела, а обойдет стороной.

Наверно, в приемной уже шумят немецкие офицеры, ожидая, когда им укажут точное время и место погрузки. К тому моменту, когда Корабельников вернется, она сумеет навести относительный порядок. Обычно на офицеров производит большое впечатление, что русская девушка безукоризненно говорит на их родном языке.

Она свернула левее, устремилась к уже виднеющемуся входу в здание, как вдруг услышала за своей спиной быстрые шаги и приглушенный знакомый голос:

- Тоня!.. Остановись!.. Не смей туда ходить!

Она обернулась. Корабельников стоял в тени большого железного барабана от камнедробилки.

- Поди сюда!..

Тоня приблизилась, чувствуя, как в груди тяжелым грузом начала давить тревога. Главное заключалось не в том, чтобы казаться смелой, а в том, чтобы сохранить самообладание и в критической ситуации не совершить ошибки, которая может стать для нее роковой.

- Петр Петрович, я уже возвращаюсь!.. Вы знаете, что на причалах творится... Говорят, что Бауэр еще утром сел на корабль, а Вольф...

- Чего кричишь? Замолчи сейчас же! Иди поближе! - Его глаза, и без того запавшие, казалось, провалились еще глубже; руки все время находились в движении, словно он искал опору и никак не мог найти. - Тебе нельзя возвращаться в управление... За тобой пришли.

- Кто?

- Гестаповцы. Ждут уже целый час.

- Что случилось?

- Разве ты не знаешь? Вчера ночью на Тираспольском шоссе, в районе катакомб, разыгралось целое сражение. Много солдат убито. В городе начались аресты...

Тоня молчала.

Все понятно!.. Дауме выбрал удобный момент, чтобы разделаться с нею. Возможно, ему все же удалось выяснить, что Фолькенеца в катакомбах нет.

- Мне надо уходить из порта!

- Нет, это опасно. - Корабельников огляделся вокруг. - Тебе нельзя нигде показываться. - Он заглянул внутрь барабана. - Вот что, залезай сюда. Когда стемнеет, я за тобой приду и переведу в более удобное место... Ну, быстро! - строго прикрикнул он, и Тоня невольно подчинилась его приказу.

Внутри барабана тесно, больно врезаются в ноги острые, мелкие камни, но, прикрытая железной заслонкой, она почувствовала себя в безопасности.

- Пакеты возьмите! - крикнула она, когда он уже уходил.

Но Корабельников не вернулся. Тоня сложила пакеты вместе и положила на камни.

Что же дальше? Она летела, летела, и вдруг бац - охотник выстрелил, но с первого выстрела промахнулся... А пока не прозвучал второй, она скорее в кусты! Теперь все будет зависеть от охотника, сумеет ли он ее найти. Если сумеет, дело ее плохо.

А вообще-то говоря, Дауме разделался бы с ней гораздо раньше, если бы не поверил на какое-то время в ее сообщение, подкрепленное перестрелкой в момент ее бегства из катакомб. Но теперь ее окончательно решили убрать, ведь она может знать кое-кого из группы Короткова, а его людей наверняка оставят в Одессе как диверсантов, на длительное время. А кроме того, гестапо вообще не любит оставлять в живых неудобных свидетелей.

И вдруг она подумала о том, что ведь спас-то ее Корабельников... Вот разберись, кто он и на кого работает. А что, если они ищут и Бирюкова? И Петреску?.. Как дьявольски темно в этом барабане!.. И холодно!.. Она подняла воротник пальто и засунула ладони в рукава. Наверно, ее уже ищет Леон... Что с ложным аэродромом? Может быть, его и не успели заминировать? Во всяком случае, если там нет зениток, то ближе к лиману прекрасное ровное место: рядом шоссе, десант в несколько минут займет выгодные рубежи.

И она не сумеет передать в штаб ни слова! И для Бирюкова она тоже исчезнет... О! Что же делать? Ее словно ударило током: Егоров! Он же наверняка придет к ней домой. И, возможно, сегодня вечером. А если засада? Не дождавшись ее в приемной, Дауме наверняка пошлет своих агентов к ней.

Нет! Нет!.. Спасать свою шкуру, когда может погибнуть Геня!.. Рискнуть? Попробовать выбраться из порта. Есть лазейки!.. Ну, а дальше? Где она может спрятаться вблизи от своего дома, чтобы вовремя увидеть Егорова и суметь предупредить? И с ужасом все больше понимала, что одной с этим ей не справиться. Ей бы пришлось непрерывно перемещаться от угла одного квартала к другому перед окнами своей квартиры. Через пять минут она будет схвачена. Кого же попросить?.. Кто знает в лицо Егорова?.. Но как же с ним связаться? В этом проклятом барабане она если не задохнется, то замерзнет!..

Дожидаться вечера - равно предательству. Надо рисковать. Добраться до железной дороги и разыскать Бирюкова, пока еще не кончилась его смена.

Она толкнула железную крышку вверх и прильнула глазами к щели. Безмолвное кладбище машин... Ни одного человека поблизости. Это придало ей смелости. Минут через сорок она вернется, и Корабельников ничего не узнает.

Где синяя куртка?.. Тоня уже больше километра прошла вдоль путей, прячась, когда навстречу ей попадались военные. Иногда ее окликал часовой, но она поднимала вверх пропуск. Где же, где же он? Неужели уже ушел?.. А что, если арестован?

- Бирюков, Бирюков, как ты мне нужен! - шептала она, как заклинание.

Внезапно она увидела его совсем близко, по ту сторону железнодорожных путей. Он пил воду, прильнув к водоразборному крану.

Но прежде чем она успела его окликнуть, гремя колесами и окутывая землю шипящими клубами густого пара, между ними врезался маневровый паровоз. Беда!.. А когда наконец он прополз и пар рассеялся, Бирюков исчез.

У Тони пересохли губы. Она готова была выбежать на середину путей, оттуда удобнее просматривать порт и самой стать заметнее. Бирюков не мог далеко уйти. Но любой часовой имел право ее тут же застрелить...

В какую же сторону бежать?

- Бирюков! Бирюков! - Она закричала громко, отчаянно, так что невольно привлекла к себе внимание и часового и группы рабочих, которые ремонтировали пути.

Один из них привстал, махнул ей рукой и, нагнувшись, исчез под товарным вагоном состава, застывшего на параллельном пути.

Почти сразу же оттуда возник Бирюков.

- Что случилось? - спросил он. - Нельзя же так громко кричать!

- У меня нет выхода, - быстро сказала Тоня. - Меня ищет гестапо.

- Кто предал?.. Корабельников?

- Нет! Он меня предупредил и спрятал. Но я ушла, чтобы тебя увидеть... Возможно, у меня дома они устроят засаду, а я жду Егорова. Надо его перехватить...

- Постараюсь. А как тебя найти?

- Через Корабельникова.

- Значит, ты ему веришь?

- Верю!

- Смотри, Тоня! Может быть, тебе не следует возвращаться. Я сумею вывести тебя отсюда. Мы найдем более верное укрытие.

- Я ему верю, Бирюков!.. А кроме того, мое место здесь. Приди к Корабельникову, ты мне будешь нужен для связи...

Она вернулась в барабан с чувством выполненного долга. Но тревога уже не за себя, а за Бирюкова ее не оставляла. Не опоздает ли он? А что, если Егоров появится перед самым комендантским часом, когда Бирюков вынужден будет прервать наблюдение?

Она прислушивалась к доносившимся шумам, стараясь по ним определить, чем живет порт. Лязгали краны, то нарастал шум автомобильных моторов, то удалялся. Крики, крики, крики!..

Ах, как не хватает бомбежки! И чтоб одна из бомб как раз угодила бы в гестапо. Где Дьяченко?.. Неужели погиб?

В этом барабане как в леднике!.. Скоро ли вызволит ее отсюда Корабельников? А что, если его арестовали?..

Сколько времени она провела, прислушиваясь и регистрируя предельно напряженным слухом каждый доносящийся до нее шум? Целую вечность.

Шаги!.. Приближаются... Кто-то остановился рядом. Тяжело дышит.

Тихий голос:

- Тоня!

Она приоткрыла крышку.

- Петр Петрович! Они ушли?

- Пока... Да!

- Действительно хотели арестовать?

- Нет, пригласить в театр! Как раз сегодня я отправил в Констанцу самого Лещенко. Ты его слышала?

- Нет.

- А мне приходилось... Ну, вылезай. Только осторожно!.. Я нашел надежное место.

- Сколько же я там просижу?

- Я не доктор, но могу поставить диагноз: больше трех дней больной не протянет.

- Через три дня Одесса будет освобождена!.. Как бы дожить!..

- Молодость, - улыбнулся Корабельников.

Они обошли вокруг здания и по узкой лестнице спустились к плотной, обитой железом двери. Корабельников отворил ее большим ключом, и они вошли в низкий, темный коридор. Вспыхнул электрический фонарик.

- Тут, наверно, много крыс, - сказала Тоня.

- Полагаю, что есть, - согласился Корабельников, - но для тебя я подыскал маленькую кладовку с небольшим оконцем, туда как будто крысам не проникнуть. Впрочем, посмотрим...

Они прошли метров двадцать, свернули направо, и Корабельников осветил широкую дверь.

- Сюда!

Комнатка действительно была небольшой, но довольно обжитой. В углу на нарах лежал кусок толстого брезента, и на небольшом столике стоял алюминиевый котелок, рядом лежал нож с деревянной ручкой.

- Я бы не сказал, что это лучший номер "Лондонской", - сказал Корабельников, - но могу ручаться за полную безопасность, если ты будешь вести себя разумно: не зажигать огня, не петь песни и не пытаться отсюда выйти. С сегодняшнего вечера порт усиленно охраняется... - Он вдруг приник к окошку. - Смотри-ка!..

Через его плечо Тоня увидела облако густого черного дыма, ползущего в сторону причалов.

- Снова горит нефтегавань! Да уж теперь они окружат порт со всех сторон!

- А "Мадонна" уже вышла в море?

- Да, вышла.

- А самоходные баржи?

- Уйдут ночью... С тремя тысячами солдат.

- Если к вам придет Бирюков, вы сможете его провести ко мне?

- Не знаю. Какая будет обстановка. - Он вынул из кармана револьвер и положил его на нары: - Оставляю. На тот случай, если со мной что-нибудь случится... Если завтра до двенадцати не приду, принимай решение сама.

За окном глухо залаяла собака. Под тяжелыми сапогами затрещали камни. Мужские голоса. Говорили по-немецки. Наконец все затихло.

- Патруль! - проговорил Корабельников. - Теперь они будут ходить до самого рассвета.

Он ушел и минут через десять вернулся с буханкой хлеба, термосом с горячим чаем и несколькими банками тушенки.

- Банку откроешь ножом, - сказал он. - Свет тебе не нужен... До утра!..

Он ушел.

Тоня взяла в руки револьвер и вынула обойму. Заряжен! Все патроны! Ну что ж, будем драться... Последний патрон для себя. А может быть, и для врага!..

Но как мучительно тянется время!..

Глава тринадцатая

Удивительно! Как только затихли шаги Корабельникова, ей показалось, что время сразу же со стремительного бега перешло на шаг... нет, стало ползти медленнее улитки. Час одиночества бесконечен, и можно сойти с ума от ожидания утра.

Крысы вели себя очень прилично. Правда, они повизгивали за стеной, что-то грызли, но ни одна из них не посмела заглянуть в ее закуток.

Она прилегла на жесткий брезент, от которого пахло табаком и потом, и накрылась пальто. Очевидно, время от времени в этом подвале находили убежище постояльцы, которым нужно было переждать опасные дни.

И вдруг она подумала о том, что, может быть, гестаповцы за ней пришли, чтобы отвести к Дауме. Возможно, в последний момент было решено принудительно вывезти ее из Одессы, как вывозят многих, кто еще может быть полезен.

Маловероятно! Скорее всего, для Дауме она не представляет никакого интереса. И если он все же о ней вспомнил, то для того, чтобы бросить ее в душегубку.

Можно прожить тысячу лет, но так и не научиться разбираться в людях. Каким презрением окружен Корабельников!

Если бы не постоянное ощущение нравственной поддержки, которую она получала от Федора Михайловича, от Егорова, от сознания, что за линией фронта существуют Савицкий и Корнев, сумела ли бы она выдержать все тяготы борьбы?..

Зинаида погибла не на морском берегу, а гораздо раньше, в тот момент, когда дрогнула. Стреляя в Михаила, она защищала не Фолькенеца, а себя, свой маленький мирок, свою маленькую жизнь, свои мечты о вилле под Мюнхеном.

Подумав об этом, Тоня невольно улыбнулась. Конечно, у нее никогда не будет даже собственной дачи под Одессой; может быть, построит вместе с Егоровым небольшой курень на берегу лимана, и будет ее Генька ловить с баркаса рыбу.

Слово Родина всегда ей казалось немного высокопарным, пригодным скорее для речей, чем для негромкого сердечного разговора между близкими. Но сейчас, глядя в маленькое оконце, за которым где-то в вышине подрагивала светящаяся звездочка, она подумала, что сумела пройти через все испытания, ни разу не сорвавшись, и у нее так много друзей потому, что за всем этим большая цель - спасение Родины. Она связана со своей землей, со своим народом тысячью нитей, о существовании многих из них можно даже не подозревать, но они существуют и в нужный момент удержат в жизни, не дав свалиться в пропасть.

Корабельников! Разве это не та нить, которая оставалась невидимой, но существовала! Кто знает, что у него на душе, какая сложная и трудная судьба?.. Что бы о нем сказал Федор Михайлович?

"Мама!.. Как же можно было об этом не вспомнить? Вчера мне исполнилось двадцать один!" Тоня даже привскочила на нарах. Первый раз в жизни она забыла о своем дне рождения.

Что же она сделает, когда Одесса будет освобождена? Ну конечно, война еще не кончена, и у Савицкого найдутся для нее другие задания, но после того, как будет утвержден отчет о работе их группы, она попросит у Корнева и Савицкого рекомендации для вступления в партию.

Федор Михайлович был коммунистом, Бирюков тоже коммунист. А те, кто погибли в застенках гестапо и сигуранцы? И еще погибнут за эти дни! А Егоров и Дьяченко?! Их приняли в партию незадолго до того дня, когда они окончили разведшколу.

Она вновь и вновь пересматривала свою короткую жизнь. Ведь она еще ничего не сумела сделать. Все впереди, в еще не осуществленных свершениях!..

- Проснись! Проснись!

Очнувшись, она затуманенными глазами старалась разглядеть в сумеречном свете человека, будившего ее.

Рядом стоял Корабельников. На его неулыбчивом лице застыло пытливое выражение внимания.

- Ночь прошла спокойно?..

- Да, вполне. - Тоня чувствовала, как ломит кости, но об этих пустяках и говорить не следует. - Что нового?

- Много! Я выяснил, откуда они будут взрывать порт.

- Из парка?

- Нет. На Карантинном молу выкопан блиндаж, и в нем установлен рубильник. Будет взрывать лейтенант Крайнц. А потом будет догонять своих на моторном баркасе.

- Как же вы об этом узнали?

- Путем анализа самых разных фактов. Блиндаж я нашел довольно легко - к нему ведет длинная канавка, в которую зарыт провод. Зондерфюрер Петри приказал мне выделить Крайнцу баркас. Саперному лейтенанту! Да зачем ему баркас?

- Правда, зачем? - сказала Тоня.

Ей стало вдруг зябко. Она надела пальто в рукава и отодвинулась поближе к окну, чтобы Корабельников мог присесть рядом.

- Они долго еще меня ждали? - спросила она.

- Почти до самого комендантского часа. Потом начали ругаться.

- Я их сильно подвела, - улыбнулась Тоня.

- Стали требовать, чтобы я тебя разыскал. Пришлось пожаловаться Петри. Он пригласил их к себе, и они не возвратились... Но сегодня утром уже был звонок - справлялись.

- Сколько же сейчас времени?

- Уже девять, детка! - Впервые с его губ сорвалось нечто вроде шутки.

- Что же, мне так и сидеть в этой тюрьме?

- Иди, иди!.. - уже строго взглянул на нее Корабельников. - Ты можешь покинуть это убежище в любую минуту, хоть сейчас... Пожалуйста! Двери открыты!

- Петр Петрович, ну мне просто дико сидеть без дела!.. В такие дни...

Он закурил сигарету и присел рядом, ссутулившись и сразу потеряв барственную осанку. И Тоня подумала о том, что в кабинете он актер, играющий на сцене роль, а здесь как бы кулисы, где он становится самим собой, готовясь к следующему выходу. Он посмотрел на нетронутые консервные банки, потом поднял термос и подержал его на весу:

- А есть-то все-таки надо.

- Успеется, - проговорила Тоня. - Как бы мне найти Бирюкова? Он сам к вам не приходил?

- Нет. А зачем? Еще не время.

- Но вы понимаете... Я не вернулась домой...

- Сердечные дела? - Корабельников поднялся. - Это меня не интересует.

- Да какие же сердечные! - Тоне хотелось рассказать о своих тревогах, ведь Корабельникову она обязана жизнью, но не решилась.

- Хорошо, - сказала она. - Если все же Бирюков придет или вы его случайно встретите, спросите, удалось ли ему... Он все поймет...

- Хорошо. Я приду в семь вечера. Но не умри с голоду!.. Как крысы?

- О, они ведут себя вполне воспитанно!

- Но тем не менее я бы не советовал приоткрывать двери в коридор...

Опять одиночество! Но днем оно не кажется таким страшным. Только бы узнать, сумел ли Бирюков предупредить Геню? А если нет?.. Она закрыла глаза и старалась представить, как его допрашивает Дауме в кабинете Штуммера. Нет, Бирюков наверняка пошел не один и сумел Геню предупредить.

Надо ждать!.. О, этому искусству она научилась. Терпение... В нем объединено много подчас самих противоречивых чувств. И осторожность, и воля, и проницательность, и, если угодно, хитрость, расчетливость. А возможно, все эти определения следует заменить всего двумя словами: "здравый смысл".

Нет! Нет!.. Здравому смыслу чужда человеческая теплота. Сколько предательств удобно прикрывалось этой выспренне звонкой фразой.

Терпение - это прежде всего сплав мужества с ответственностью за дело и судьбу товарищей. Опрометчивость подчас гибельна и для тех, у кого сдали нервы, и для тех, кто оказался невольной жертвой.

Ждать!.. Когда пребываешь в неизвестности, когда тебя окружают толстые старые стены и ты их пленник, - это испытание характера, сходное с тем, что происходит с железными валами, подвергающимися большим перегрузкам. Чем надежнее сварен металл, тем дольше он не чувствует усталости. Ведь существует и такое понятие - усталость металла! Вдруг не выдерживает, на куски разлетается вал, которому, казалось, износа не будет вечно.

Когда думаешь, то даже вынужденное бездействие не столь утомительно, а особенно когда ощущение непосредственной опасности несколько уменьшилось. Так или иначе, но гестаповцы уже не дежурят в приемной. Дауме может только гадать, кто ее предупредил. Впрочем, с каждым часом он должен все больше и больше думать о собственном спасении.

Наконец она ощутила голод, и банки тушенки как не бывало. Чай за ночь остыл, но все же термос сохранил его теплым. Теплый чай для Тони всегда был отвратителен, она признавала только заваренный на крутом, урчащем кипятке. Но сейчас выпила и еще раз оценила заботу Корабельникова. А ведь и времени у него было в обрез, и мог побояться слежки...

Вдруг она услышала, как в начале коридора глухо стукнула дверь, затем приглушенные голоса. Идут! Приближаются! Сколько их? Двое?.. Трое? Она не сдастся! Как только первый откроет дверь, сразу же выстрелит!..

Но что это? Знакомый голос!.. Несомненно знакомый! Она прильнула ухом к двери и, вдруг распахнув ее, выбежала в коридор.

Перед ней стоял Генька, живой!.. До него можно было дотронуться. Из-за его плеча выглядывал Бирюков, а еще дальше - Корабельников. Она сразу перехватила его неодобрительный взгляд, но ей было уже все равно.

- Что за телячий восторг! - Корабельников не давал ни минуты передышки. - И вообще - веди себя потише!

В каморке сразу стало тесно. Егоров прижался к противоположной стене, уступив место на нарах Корабельникову, а у двери встал Бирюков.

- Спасибо тебе, Бирюков! - сказала Тоня.

Бирюков досадливо мотнул головой:

- Ну ты и задала мне работу!.. Зря ребят мотал целый вечер... А пришел он ко мне утром. И домой.

- Я же не знала!.. А засаду видел?

- Как ее увидишь? В подъезд не заходил...

- Ну, а что же произошло с Федором Михайловичем? - спросила Тоня. - Он ведь начал поправляться.

- Рано встал. Произошло внутреннее кровоизлияние, - сказал Егоров.

Только сейчас она его рассмотрела. В скупом свете угасающего за окном дня его лицо ей показалось очень старым. Вокруг рта прорезались глубокие морщины, и как-то изменилась манера держать плечи - они опущены так же, как у Корабельникова.

Она смотрела на Корабельникова, который вынул из внутреннего кармана кителя большой лист толстой бумаги и, расстелив его на коленях, начал вычерчивать какой-то план, и никак не могла отвязаться от мысли, что своим въедливым, дотошным характером он кого-то ей напоминает. Кого же? И внезапно засмеялась. Мужчины недоуменно переглянулись. Странный смех, и в самое неподходящее время.

- Ты чего? - удивленно спросил Егоров.

- Так, вспомнила, что, оказывается, вчера у меня был день рождения, - вывернулась она, а сама думала: "Это же вылитый Коренев! То же полное отсутствие юмора и железная деловая хватка".

- Поздравляем! - в один голос сказали Егоров и Бирюков.

- Прошу внимания! - Корабельников не отреагировал на Тонино заявление; на его коленях лежал план порта, довольно точно исполненный, испещренный многочисленными значками.

Действуя тонко отточенным карандашом, как указкой, Корабельников стал объяснять задачу.

- По моим расчетам, основная масса войск и техники уже эвакуирована, - сказал он, - горячка спадает... В порт прибыл отряд из дивизии "Крым - Кубань". Эти солдаты любят хвастаться тем, что их, мол, в плен не берут. Им поручено охранять порт до самого последнего часа, когда в открытое море уйдет "Герцог Карл", на который они погрузятся... Вот эти крестики - места, где наиболее удобно перерезать провода, соединяющие шурфы.

- А они протянуты над землей? - спросил Егоров.

- В том-то и дело, что лейтенант Крайнц перехитрил самого себя! Он решил закопать провода, чтобы спрятать их подальше, а на самом деле он очень нам помог. Если мы будем действовать осмотрительно, то никто не узнает, что где-то нарушены цепи...

- Я уже знаю, как это сделать, - вдруг подал голос Бирюков. - В порту валяется много арматуры. Я найду несколько железных прутьев и сделаю большие крюки. Ими мы будем поддевать провода, а разрезав, загнем концы в разные стороны, чтобы не было случайного замыкания, и снова утопим в землю.

- Действовать надо немедленно. Как только стемнеет.

- Не рано ли? - с сомнением спросил Бирюков. - А вдруг Крайнц завтра начнет проверять, все ли цепи в порядке?

- Не сможет!.. - решительно взмахнул своим планом Корабельников. - Сотни соединений. На это нужна неделя. - Корабельников вновь нагнулся над схемой. - Рвать провода нужно поближе к причалам. Спасти причалы - это главное.

Он замолчал и положил план на край столика. Тоня, Егоров и Бирюков молча рассматривали значки, прикидывая, как же действовать.

- Надо для каждого определить зону, - сказал Бирюков.

Егоров усмехнулся:

- Не надо только наступать на пятки друг другу.

- Да! Да! - сказал Корабельников. - Чем дальше друг от друга будут разрывы, тем большая вероятность, что мы выключим целые сектора...

Все ясно! За окном уже совсем стемнело. Бирюков отправился за крючьями и через десять минут принес четыре отличных крюка.

- Теперь решим главное, - сказал Корабельников, - как будем действовать, если патруль обнаружит кого-нибудь из нас?

- Все его прикрывают, - сказал Бирюков.

- Только так, - поддержал Егоров.

- Раненых не покидать! - сказала Тоня.

С моря донесся протяжный гудок. Корабельников взглянул на часы:

- "Альба" снялась с якоря. Двадцать три часа... Пошли... Постарайтесь запомнить места порезов, чтобы я смог их завтра утром нанести на план. Все усвоили свои зоны?

Из подвала выходили по одному и сразу скрывались во мгле.

- Будь осторожнее! - шепнул Егоров и ушел так стремительно, что Тоня не успела ответить.

Она пробиралась к ближайшим причалам. То и дело ноги наступали на предательски гремящие железки. Когда скрежетало особенно сильно, ноги сами останавливались, и она замирала, прислушиваясь.

Вдалеке глухо лаяли псы, кого-то обнаружив. Тоня ждала, что сейчас раздастся выстрел, но собачий лай замер, и она облегченно перевела дыхание: значит, обошлось.

Патруль! Тоня прижалась спиной к широкой станине и затаила дыхание.

Двое солдат, тихо переговариваясь, прошли, затем вернулись. Тоня видела в прорезь станины, как поблескивают их автоматы. К счастью, с ними не было собаки.

И опять тишина. Нет, не во всем порту, а в том микропространстве, которое ее окружает. Здесь свои законы движения.

Вот она, узкая серая полоса канавки, уходящая во тьму.

Горячечными, быстрыми движениями Тоня вонзила крюк в землю и тут же выдернула... Надо глубже... Глубже... Теперь повернуть... Зацепилось!.. Кверху!.. Где же нож?! Теперь разогнуть концы. Так! Так! Совсем просто и безумно трудно. Вот земля и приглажена.

Теперь к следующему причалу. Ей вдруг показалось, что совсем близко кто-то притаился. И тут же в нескольких шагах от нее пробежал человек, кто?.. Она успела разглядеть - молодой, высокий парень.

Снова тишина.

Ох ты!.. Какая дикая боль!.. Она даже присела, не в силах двинуться. Провод! Зацепила за него ступней, едва не вывихнула ногу.

Но все же она находит силы приглядеться к проводу, который едва ее не искалечил. Да это же соединительный!.. Кто же вырвал его из земли? Парень, которого она вспугнула? Вот как! Значит, не только они одни бодрствуют эту ночь!

Она порвала провод еще в трех местах...

Собирались так же, по одному... Коротко докладывали номер причала и в каких местах разрезали провод. Корабельников отмечал на плане. А когда с записями было покончено, аккуратно сложил бумагу, спрятал в металлический портсигар и, выкопав рядом с входом в подвал ямку, опустил в нее этот небольшой сейф.

- Каждое дело требует отчета, - сказал он. - Кто доживет, тот за всех отчитается.

До утра просидели в каморке, съели тушенку, и Тоня даже немного вздремнула.

Мужчины обсудили положение. Полная схема электросоединений не известна. И несмотря на то что цепи нарушены, взрыв может произойти, а при взрыве пострадает и здание управления. Нужно уходить. В катакомбы нельзя - на подступах к входам можно наткнуться на засаду. Квартира Тони также исключается. К Бирюкову опасно.

- Хорошо, - сказал Егоров. - Я знаю место. Наша радистка живет над самым берегом, а метрах в двухстах от нее - старый погреб, остался от сгоревшего дома... Я там уже раз ночевал... Прекрасно!..

И еще прошли длинные, длинные сутки. Бирюков, Тоня и Егоров старались не покидать свое новое и последнее убежище.

Тоня один раз зашла к радистке, и та сообщила, что армейская станция работает где-то совсем близко и она сама передала обстановку.

Корабельников оставался в порту, а Леон, естественно, не мог о себе сообщить.

Днем девятого апреля Егоров сходил в ближайшую булочную купить хлеба и принес газету "Молва", напечатанную на желтой оберточной бумаге.

- Слушайте приказ "боевого коменданта города Одессы", - объявил он, появляясь на пороге погреба.

- А тише не можешь? - Бирюков только что видел, как невдалеке от погреба прошли два полицая, и ему было не до шуток.

- Такие приказы читаются на площадях!.. Слушайте все: "В последние дни увеличились нападения цивильных особ на лиц, принадлежащих к немецкой и союзной армиям. Поэтому воспрещается всем цивильным гражданам оставлять свои квартиры. Окна должны быть закрыты, двери тоже, но не на ключ. Кто появится на улице или покажется в окне или у открытых ворот, будет расстрелян на месте. Это предупреждение вступает в силу сегодня с пятнадцати часов".

- Учтем, - сказала Тоня. - Не будем оставлять своей квартиры и показываться в окне. И на ключ запираться не будем.

На рассвете они услышали взрыв.

- В порту! - прислушался Бирюков. - Еще один!

- По частям взрывают, - сказал Егоров.

- Значит, все же сорвали их план!

- Ребята, а как вы думаете, где Леон?

- О каком Леоне она спрашивает? - удивился Бирюков. - Румын, что ли?

- Да тут один офицер, неплохой парень, - сказал Егоров, - помог нам кое в чем...

Тоня понимала, чего стоило Егорову даже это признание, и с благодарностью взглянула на него.

А утром они прошли по ожившей Одессе, с трудом проталкиваясь в толпах людей, приветствовавших советские танки.

С Приморского бульвара смотрели на порт. Он сильно пострадал, многие причалы были взорваны, но все же лучшие здания Одессы уцелели. Гордость города, пережившего страшные годы оккупации и снова воспрянувшего!..

А потом в толпе они встретили и Корабельникова. Он помахал им рукой издали, но не приблизился и свернул за угол Дерибасовской.

Они повернули на Пушкинскую, и Тоня пригласила всех к себе домой.

- А может быть, нас ждет засада! - шутливо сказал Егоров.

И их ждала засада. Как только Тоня распахнула дверь, квартиру огласил радостный вопль:

- Леон!..

Все собрались вместе, и, веселясь, каждый понимал, что в этом доме они только гости, а завтра расстанутся, и кто знает, перекрестятся ли вновь когда-нибудь их пути.

Глава четырнадцатая. Эпилог

Если вы одессит, то безусловно знаете этот крепкий трехэтажный каменный дом на Пролетарском бульваре. Ну, а если вы давно не были в Одессе, то можете поверить, что он стоит там, где его поставил какой-то купец лет сто назад, и еще будет стоять двести. Крепкие, в пять кирпичей, стены, могучий фундамент и такие глубокие подвалы, что сам черт, наверно, никогда туда не заглядывал. В этих подвалах в годы войны погибло немало подпольщиков.

Так вот, когда директор консервного комбината Геннадий Семенович Егоров проходит мимо этого дома, ему неприятно на него смотреть. И не только потому, что в его памяти с ним связаны тяжкие воспоминания, но и потому, что дом этот в марте сорок четвертого был приговорен к смерти. Он должен был погибнуть вместе с гестаповцами, занимавшими его, но он остался жив, этот дом. Каким чудом?

Конечно, глупо мстить дому. Но из-за этого дома Егоров потерял человека, с которым когда-то его связывали и общее дело, и общая судьба. Ведь собственными руками Егоров зарядил мину замедленного действия. Она должна была взорваться, но так и не взорвалась.

Что случилось? На этот вопрос Егоров не получил ответа и после окончания войны.

Один из подпольщиков сообщил, что Дьяченко сумел проникнуть в подвал, вскоре вылез оттуда, о чем-то поговорил с немецким часовым у ворот и неторопливо ушел в сторону Приморского бульвара.

Ушел и исчез...

Вернувшись вскоре после войны в Одессу, Егоров сделал все возможное и невозможное, чтобы узнать о судьбе Дьяченко. Наводил справки, опросил всех, кто только мог помочь в поиске, но ни малейшего следа не обнаружил.

Злые языки поговаривали даже о предательстве, но этим слухам Егоров решительно не верил. Дьяченко не был его закадычным другом, но не мог стать предателем! Значит, скорее всего, он погиб.

А потом прошли годы, и стали забываться многие когда-то близкие имена. Да и кто, собственно, кроме нескольких человек, мог помнить лейтенанта Дьяченко? Савицкий? Он погиб в боях за Берлин, Корнев давно на пенсии и живет неизвестно где.

Но вот спустя ровно двадцать лет после победы Геннадий Сергеевич снова вспомнил о Дьяченко. И вдруг ему припомнился давний уговор в каморке позади фруктовой лавчонки: если останутся жить, во что бы то ни стало встретиться через двадцать лет в полночь под Новый год у памятника Дюку.

Сумасшедшая, наивная, фантастическая мысль! А ведь действительно через неделю - ровно двадцать лет. Надо будет отправиться на площадь хотя бы ради того, чтобы не нарушить клятву. В ту торжественную минуту, когда зазвучат куранты и вся страна поднимет бокалы, надо быть только там...

...Вместе со своими друзьями Геннадий за шумным, веселым, нарядным от красивой посуды и всевозможных яств столом проводил старый год и, поставив свой пустой бокал, тихонько вышел в прихожую. Он надел пальто, стремительно сбежал с лестницы и выскочил на улицу, по-мальчишески радуясь тому, что его не успели хватиться. Волнуясь, посмеиваясь над самим собою и все равно веря в невероятное, он бежал по пустынным улицам, мимо домов, из окон которых вырывалось новогоднее веселье, бежал к условленной двадцать лет назад явке и должен был оказаться там в ноль часов ноль минут, чего бы это ему ни стоило.

Он был у памятника за пять минут до назначенного срока. В ночной тишине и тьме Дюк казался печальным и одиноким.

"Эх, Дюк, - мысленно сказал Геннадий Семенович, осматриваясь вокруг. - Как жаль, что ты окаменел! Иначе выпили бы мы с тобой за Федора Михайловича, за Дьяченко, за тех, кто погиб, защищая твою Одессу. Но я пришел к тебе, и пусть это будет знаком нашей старой дружбы..."

Произнося эту сентиментальную речь, Геннадий Семенович, сам того не замечая, непрерывно оглядывался по сторонам. Все окна горели огнями люстр и елок, изредка пробегала по площади какая-нибудь запоздавшая парочка, промчалась машина со стороны Сабанеева моста. И опять тишина, полное безлюдье.

Нет, Егоров нисколько не жалел, что пришел сюда. Люди слишком часто подчиняются обстоятельствам, условностям, и то, что он, Егоров, сумел заставить себя отправиться на свидание со своей молодостью, как бы и впрямь возвратило ему двадцать прожитых лет.

По аллее приближался человек в шинели. Наверно, милиционер. Несет, бедняга, свою новогоднюю службу.

И вдруг над городом ударили куранты. Один... два... три... Полночь!

- С Новый годом, Дюк! - сказал Геннадий Семенович.

- С Новым годом! - подходя, откликнулся военный.

Он был невысок, полноват. На плечах - полковничьи погоны, в руке - небольшой чемоданчик.

Полковник остановился, неторопливо вытащил из кармана шинели коробку папирос, раскрыл ее, взял одну и спросил:

- Не дадите ли огонька?..

- К сожалению, некурящий.

- Прекрасно, - сказал полковник. - И давно бросили?

Геннадию Семеновичу послышалась в тоне полковника лукавая усмешка, но он не стал отвечать. Он уже спешил обратно домой, где оставил за праздничным столом гостей и свою жену, которая, вероятно, места себе не находит от волнения. Ведь даже ей он постеснялся сказать, что встретит полночь у памятника Дюку Ришелье.

- С Новым годом, Егоров, - тихо сказал полковник и, бросив свой чемоданчик на асфальт, сгреб Геннадия в сильные, как клещи, объятия...

Пока шли к дому, Дьяченко успел рассказать все, что можно было рассказать.

Мина, заложенная им в подвал здания гестапо, не взорвалась в положенное время. Выждав несколько часов, он решил еще раз спуститься вниз, и тут-то его схватили. На счастье, он еще не добрался до мины, и о ней так никто и не узнал. Но его уволили из полиции, продержали в гестапо, а потом угнали в Германию. Но после войны ему удалось вернуться на Родину, и теперь он живет на Дальнем Востоке, командует отрядом саперов, взрывающих скалы на больших стройках.

- Слушай, Геня, - сказал Дьяченко, замедляя шаг на углу, который они пересекали, - как звали старика, у которого, помнишь, дочка за немецкого офицера выходила замуж? Ее ведь тогда на берегу застрелили.

- Я знаю. Но Карл Иванович жив. Я встречаю его изредка на Приморском бульваре.

- Интересно! А о Фолькенеце что-нибудь слышно?

- Как же! Он в Западной Германии. Имеет свои магазины.

- А Тоня? - робко, как бы с опаской, спросил Дьяченко. - О ней ты что-нибудь знаешь?

- Кое-что...

- Наверно, давно замужем?

- Да, уже лет двадцать.

- Хорошая была девушка! Не забыл?

- Разве такую забудешь?

- А сам ты женат?

- Женат.

- И все же вспоминаешь Тоню! Отчего же на ней не женился? Вы ведь друг друга любили, я, помнится, даже завидовал вашей любви.

- А кто сказал, что я не на ней женился? С чего ты это взял?

Дьяченко растерялся.

- Да с того, - сказал он, помолчав, - что вот ты пришел, а она нет. Уговор-то у нас был общий...

- Верно, - согласился Геннадий Семенович. - Но у нас сегодня гости. Я и сам-то сбежал тайком...

Когда уже подходили к дому, Геннадий Семенович спросил:

- Дьячеяко, а почему все-таки она не сработала?

Дьяченко сразу понял, о чем он говорит.

- До сих пор ломаю голову. Ведь все как будто было в порядке.

- А ты воды в нее налил?

- Налил.

- Может быть, забыл? Вспомни-ка.

- Да что ты, как я мог это забыть!

- Ничего не понимаю, - проговорил Геннадий Семенович, - и взрывчатка как будто хорошая была...

Они уже поднялись на верхнюю площадку подъезда, как вдруг остановились.

- Егоров!.. - проговорил Дьяченко, и Егоров понял, что они подумали об одном и том же.

- Еще лежит? - спросил он тихо.

- Вполне вероятно!.. Я так ее упрятал, что могли и не найти...

- Но ведь дом много раз ремонтировали...

Несколько мгновений они испытующе смотрели друг на друга, борясь с противоречивыми желаниями скорее добраться до стола и в то же время проверить совершенно невероятное предположение, которое одновременно пришло им обоим в голову. Первое полностью исключало второе, а второе на неопределенный срок откладывало первое.

Однако, пораздумав, они нашли выход. Ввалились в квартиру, где уже стоял невообразимый шум и где о том, что хозяина нет, гости, признаться, как-то позабыли.

Тоня обняла Дьяченко, сказала ему, что он совсем не изменился, и это было для него самым лучшим новогодним подарком. Им налили по "штрафной", а когда они отказались, помня строгий закон саперов, им уже досталось от гостей как следует!.. Но они мужественно вытерпели и пока ограничились салатом и пирожками с мясом, а часика через полтора, когда веселье было в полном разгаре, заявили, что выйдут на улицу глотнуть свежего воздуха.

- Идите, идите, старые черти! - крикнула им вдогонку Тоня. - Я вижу, вы стали забывать свою молодость.

- Оставь их, Тоня, в покое, - сказал худощавый старик, седой и неулыбчивый, - пусть идут куда хотят!

- Петр Петрович! Вы их не защищайте!

Корабельников положил руку на плечо Тоне.

- Я хочу, Тоня, в этот новогодний вечер тебе кое-что напомнить. Если бы не твой Егоров, я никогда бы так и не доказал, что меня в Одессе оставила наша разведка. Человек, который меня оставлял, погиб, связные ко мне не пришли, и я оказался изолированным... А твой Егоров разыскал документы, в существование которых никто уже не верил. Я никогда этого не забуду. Он восстановил мое доброе имя... Пусть идут ребята, не задерживай их!.. Они не забудут своей молодости!

Минут через десять Егоров и Дьяченко уже стояли перед злосчастным домом, который казался уснувшим - ни одного освещенного окна. У входа тускло поблескивала дощечка. Учреждение!

Дьяченко вошел в ворота и заглянул во двор.

- Там должна быть железная лестница... Точно... Вот она!.. По ней я спускался в подвал... Егоров, - вдруг вспомнил Дьяченко, - а ты слышал что-нибудь о Петреску? Жив ли он или нет?

- Жив. В прошлом году я ездил в Плоешти. Выпили вместе бутылку вина. Он директор мебельной фабрики.

Они спустились по выщербленным каменным ступенькам, осторожно придерживаясь, чтобы не свалиться в темноте, за ржавые железные перила, и вот перед ними плотная дверь, когда-то обитая стальными листами.

- Куда она ведет? - спросил Геннадий Семенович.

- В котельную, - ответил Дьяченко и рванул скобу.

Дверь распахнулась, в лицо ударила волна теплого воздуха. Несколько мгновений они стояли в нерешительности.

- Ну, раз пришли, так пошли, - наконец сказал Дьяченко.

За дверью оказалась маленькая площадка, от которой вниз вела еще одна лестница, более узкая и крутая.

С площадки была видна наглухо закрытая печь котла парового отопления. Ее жерло прикрывала черная заслонка, но было слышно, как за ней бушует пламя.

- Где истопник? - спросил Дьяченко, внимательно оглядывая сумрачные своды подвала.

Но истопника не было. Очевидно, заправив печь углем, он поднялся к себе в квартиру. Несомненно, однако, что время от времени он наведывался сюда, чтобы добавлять в печь уголь и следить за температурой.

Да, им повезло, обошлось без свидетелей. Дьяченко быстро спустился вниз и направился к дальнему углу подвала, по стене которого изгибались толстые водопроводные трубы.

- Вот здесь, - сказал он и согнутыми пальцами постучал по стене.

- Ты уверен?

- Конечно! Только тогда здесь стены были обшиты деревянными досками, толстыми, правда, но я, оттянув одну из них, спрятал мину в углубление стены.

- Да, - проговорил Геннадий Семенович, - дело усложняется. Ведь теперь стены оштукатурены. Может быть, те доски давно уже убраны.

Дьяченко молча нагнулся к стене и стал ее внимательно рассматривать.

- Нет, - сказал он, - взгляни. Вот здесь отпал кусок штукатурки и видны доски. Их могли и не отдирать.

Жизнь выдвигала перед ними довольно опасную, рискованную задачу. А если там уже никакой мины нет?.. Вернется истопник, увидит, как два старых чудака ломают стену, и поднимет крик. Неизвестно тогда, чем для них кончится это предприятие.

- Ну, что будем делать? - спросил Дьяченко, выстукивая стену.

- Начинай! - сказал Геннадий Семенович решительно. - Действуй!..

Однако Дьяченко явно не торопился приступать к делу.

- Знаешь что? - сказал он. - Давай позовем местное начальство... А то еще в самоуправстве обвинят.

- Прекрасное предложение! - сказал Геннадий Семенович. - Комендант сразу побежит в милицию, и до утра мы будем оправдываться. Пойдем-ка лучше домой!..

Но Дьяченко только сердито кашлянул. Эту чертову мину он решил достать, не откладывая до завтра. Приказав Геннадию Семеновичу дожидаться, он быстро поднялся по лестнице и исчез за дверью.

Егоров остался в подвале один... Пламя гудело за черной плотной заслонкой, словно старые ведьмы собрались толпой и шумели, недовольные новогодним весельем.

Минут через десять во дворе послышались быстрые шаги, возбужденные голоса, и в проеме двери появился невысокий плотный человек в накинутом на плечи пальто. Очевидно, он так торопился, что не успел даже надеть его в рукава. Едва он стал быстро спускаться по лестнице, как тут же за ним устремился Дьяченко.

- Туда, туда, за котел! В самый угол! - говорил он быстро. - Вон туда, где обвалилась штукатурка.

Человек прошел мимо Егорова, и он успел разглядеть его круглое усатое лицо с выражением глубокого недовольства. Несомненно, Дьяченко вытащил его из-за стола.

Подойдя к стене, человек остановился.

- Ну, что вы тут такое заметили? - сказал он, не сдерживая раздражения. - Что за спешка? Порядочные люди в такую ночь не лазают без дела по подвалам!..

- А у нас как раз дело! - сказал Дьяченко. - Понимаешь, Иван Дмитриевич, - он успел уже узнать его имя и отчество, - за этой стеной одна маленькая игрушка спрятана.

- Ну ладно! - рассердился Иван Дмитриевич. - Это что, новогодняя шутка? Пошли ко мне, раз вам деваться некуда...

Тут Дьяченко стал растолковывать Ивану Дмитриевичу, какую игрушку он намерен достать. Тот долго слушал и вдруг засмеялся.

- Да что вы придумали! Никакой тут мины нет и быть не может. Я сам этот подвал лет пять назад ремонтировал. А уж в минах я толк понимаю. Пять эшелонов на моем счету. Два полка с немецкой пехотой под откос пошли.

- Ну вот, еще одного сапера встретили! - воскликнул Геннадий Семенович. - Теперь дело пойдет. Разрешаешь пару досок оторвать? Я тебя, Иван Дмитриевич, как коменданта спрашиваю...

Иван Дмитриевич хмуро взглянул на Егорова.

- А этот тоже с тобой?

- Со мной. Мой друг, знакомьтесь. Можно сказать, один из авторов самой мины.

Кивнув Егорову, Иван Дмитриевич подошел к стене и тоже стал долго ее выстукивать.

- Ну ладно! - сдался он наконец. - Раз уж вы ее ставили, конструкция вам знакома. За безопасность ручаетесь?

- Ручаюсь, - сказал Геннадий Семенович. - Не взорвется!..

- Давайте! - махнул рукой Иван Дмитриевич. - Только поосторожней.

Дьяченко нагнулся, подобрал валявшуюся около печки длинную железную кочергу и стал отбивать ею штукатурку. Куски извести сыпались на пол, обнажая старые доски, прибитые большими гвоздями. Конечно, штукатуры не отдирали их, и глупо было бы это делать.

- Осторожнее! Осторожнее!.. - то и дело повторял Иван Дмитриевич. - Тише стучи!..

Дьяченко молчал. Только слышалось его усталое дыхание и повизгивание отдираемой доски.

Наконец она треснула и отодвинулась. Иван Дмитриевич сорвался с места, ему очень хотелось заглянуть в щель.

- Не мешай! - прикрикнул на него Дьяченко.

Он засучил рукав и засунул в углубление руку. Геннадий Семенович пристально следил за выражением его глаз, стараясь угадать, нашел ли он мину. И вдруг по удивительно спокойному выражению, которое приняло его лицо, понял, что нашел. Иван Дмитриевич это тоже понял.

- Осторожней! Осторожней! - тихо стонал он. - Сильно не рви!..

Рука Дьяченко начала что-то медленно-медленно раскачивать за доской. Туда-сюда... Еще раз и еще раз. Он знал свое дело. Руки сапера похожи на руки часовщика, привычны к ювелирной точности. И вот наконец его пальцы, измазанные известкой, начали медленно вытаскивать какой-то большой предмет, обернутый в газету.

Геннадий Семенович сразу узнал ее - это их мина, в ящике из-под турецких сладостей, конечно, уже почти сгнившем.

Дьяченко держал в обеих руках смертоносный заряд, который когда-то в одно мгновение мог уничтожить весь этот дом.

- Быстрее тащите отсюда, ребята!.. - крикнул Иван Дмитриевич. - К морю! Подальше! А там подорвите...

Дьяченко пошел вперед, осторожно неся мину, Геннадий Семенович - за ним.

Так они поднялись на верхнюю площадку. Здесь Иван Дмитриевич еще раз внимательно осмотрел мину и деловито спросил:

- Химическая?

- Химическая, - ответил Геннадий Семенович.

Теперь Иван Дмитриевич немного успокоился.

- Черт подери, она как раз под моей кроватью лежала!.. Вот мое окно, на втором этаже... Ну, ребята, топайте. Да поскорее возвращайтесь. Выпьем по стопке!..

Дьяченко и Геннадий Семенович вышли на улицу, завернули за угол и почти бегом направились к парку Шевченко, подальше от людей.

В самом деле, куда им было деваться в этот ночной час с заряженной миной, которая неизвестно почему не взорвалась?

Через два квартала Геннадий Семенович отобрал у Дьяченко опасную ношу и понес ее сам.

Наконец они достигли парка и на отдаленной скамейке присели, чтобы обсудить положение. Куда девать мину? Пойти к морю и бросить ее в волны? Где гарантия того, что они не выбросят ее на берег.

- Стоп! - сказал Дьяченко. - Надо ее разрядить.

- А ты помнишь, как заряжал?

- Век не забуду! - И, нагнувшись над миной, Дьяченко стал медленно и осторожно приоткрывать крышку. - Ты лучше уйди, - сказал он Егорову.

Но тот продолжал топтаться рядом и заглядывать Дьяченко через плечо при сумрачном свете фонаря.

Надо приоткрыть крышку, и с левой стороны будет так называемый ударный механизм. Длинная игла, отделенная от револьверной гильзы, прикрепленная так, чтоб острие могло разбить пистон. Но для того чтобы разбить пистон, острие должно прорваться сквозь пластинку туалетного мыла. А чтобы туалетное мыло пропустило сквозь себя острие, его должна была размыть щелочная вода.

Дьяченко поднял кверху трухлявую крышку, и она, сразу отвалившись, осталась в его руках.

Теперь оба склонились над миной. Им хорошо был виден весь тот механизм, который должен был сработать и не сработал, - одного взгляда было достаточно, чтобы понять, кто тому виновник.

- Сукин ты сын! - сказал Дьяченко. - Какое мыло ты сюда положил?

Геннадий Семенович виновато молчал. Он отлично помнил, что, не имея хорошего мыла, отрезал ломоть трофейного немецкого эрзац-мыла, которое не поддалось щелочной воде, не размягчилось, и острие ударника завязло в нем навсегда.

1968 - 1972 гг.
Примечания
Место для рекламы