Содержание
«Военная Литература»
Проза войны

Часть четвертая.

Порт

Глава первая

Даже спустя много времени, когда Тоня вспоминала о событиях пережитой ночи, все случившееся казалось невероятным, - расскажи ей об этом кто-нибудь другой, она только бы улыбнулась выдумке...

Егоров! Егоров!.. Если бы он имел право, то вместе с Фолькенецем отправил бы на Большую землю и ее. Но приказ Савицкого, полученный в последний момент, предписывал им обоим уйти в подполье и ждать новых указаний.

Когда подводная лодка с разведчиками, увозящими Фолькенеца, растворилась во тьме, все, кто остался на берегу, были предельно измотаны. Из-за камней доносился стон. Надрывно стонала Зинаида. Невдалеке от нее неподвижно лежал Штуммер, уткнувшись лицом в гравий.

На вершине обрыва бегали автоматчики, очевидно решая, как блокировать берег, они уже понимали, что совершено нападение, хотя и не представляли себе всей значимости катастрофы.

- Ребята! - крикнул двум молодым парням из группы Федора Михайловича, стоявшим в тени, у камней, Егоров. - Быстрее уходите!.. На берег не подниматься!

- А ты? - донеслось из темноты.

- Мы за вами! - Над обрывом взвились две красные ракеты и, померцав над морем, рассыпались угасающими искрами. С разных сторон устрашающе ударили автоматы.

- Пошли! Пошли! - Егоров до боли сжал руку Тони и потянул ее за собой. - Сейчас сюда прибегут...

Но Тоня не двинулась с места.

- А Петреску? - прошептала она. - Леон, Леон! - Ее голос окреп. - Где вы?

Петреску возник из-за укрытия. В разорванном кителе он показался Егорову таким же, что и в далекой деревеньке, когда он впервые его увидел, - раненным и собирающим последние силы, чтобы держаться на ногах. И почувствовал, как им снова овладевает недоброе чувство. Опять этот румынский офицер на его пути! Что же с ним делать?.. Тоня!.. Сошла с ума!..

- Леон!.. Пойдем с нами, - проговорила она, подбежав к Петреску, - мы спрячем тебя в катакомбы.

- Нет!.. Нет!.. - услышал Егоров его взволнованный голос. - Иди!.. Спасайся!.. Я должен остаться здесь... Задержу погоню!..

- Но тебя же схватят!..

- Торопись!.. Уходи!.. Я останусь!..

Автоматные очереди прозвучали совсем близко. Приближались солдаты. Не слыша ответных выстрелов, они осмелели, и двое уже бежали во весь рост вдоль мерцающей кромки моря.

- Пойдем же! - Егоров вновь сжал руку Тони и уже не отпускал.

Тоня побежала вслед за ним, сбивая голые ступни об острые камни. Туфли она скинула, а сапоги так и не успела надеть...

Внезапно Егоров толкнул ее в небольшой грот под нависшим берегом и заслонил своим телом. Совсем рядом проскрипели шаги, двое солдат обменивались быстрыми репликами. О чем они говорили, Тоня не сумела разобрать. Слова заглушали шум беспокойного моря и тяжелое дыхание Егорова - в его груди что-то хрипело, и Тоня подумала: не ранен ли он?

А потом они опять долго бежали вдоль берега, и редкие выстрелы позади наконец совсем умолкли. Внезапно Егоров почти упал на плоский, с острыми краями камень, торчавший из воды, и, прижав к груди руки, зашелся долгим, надрывным кашлем.

Тоня нагнулась над ним и прикоснулась к его ладоням: пальцы судорожно дрожали, он задыхался.

- Что с тобой?.. - спросила она, чувствуя, как ее охватывает страх. - Ты ранен?..

- Ничего!.. Ничего!.. - ответил он, борясь с новым приступом кашля. - Пойдем!.. Сейчас пойдем...

И тут впервые Тоня заметила на его плече темное пятно - оно расползлось по рубашке, захватывая всю правую сторону груди.

- Ты же ранен! - крикнула она. - Ты ранен!.. Это пуля?! - Она невольно дотронулась до рубашки и содрогнулась, ощутив кончиками пальцев теплую клейкую кровь. - Дай перевяжу!..

Он пробовал протестовать:

- Не сейчас!.. Нам надо торопиться...

Но Тоня быстро скинула с себя гимнастерку и, разорвав ее на полосы, крепко стянула раненое плечо.

- Не так сильно!

- А ты хочешь истечь кровью?!

- Пойдем!.. Пойдем!.. - проговорил он и, собравшись с силами, с трудом поднялся; теперь ему была нужна опора, и Тоня осторожно обхватила его рукой, стараясь не касаться раны.

- Когда же тебя ранило?

- Когда?.. - Он кашлянул и со злостью выкрикнул: - Подольше бы ты со своим румыном болтала, так нас совсем бы прихлопнули!

В другое время Тоня стала бы защищаться, но сейчас она ощутила всю безмерность своей вины перед Егоровым. Все эти месяцы она держала его от себя на большом расстоянии не только для конспирации, но и потому, что Егоров сковывал ее своей постоянной утомительной заботой. Иногда она ловила себя на мысли, что, подавленное ежедневными, даже каждочасными тревогами, когда-то яркое чувство тускнеет, угасает.

И вот в эти минуты, темной ветреной ночью, на пустынном берегу, она вновь ощутила до боли нежность к Егорову. Нет, она не может, не имеет права его потерять. И если силы его окончательно покинут, и если он не сможет идти, она будет тащить его на себе, пока не иссякнут ее силы. А если их окружат, она знает, что сделает.

- Отдай револьвер! - сказала она.

Он пробовал отстоять свое право стрелять в случае опасности, но она решительным движением отобрала оружие.

- Слушайся меня, Геня!.. Обопрись о мое плечо... Идем, идем!..

Когда начало светать, они уже достигли небольшого перелеска позади Люстдорфа и спрятались в глубоком, заброшенном окопе.

Глава вторая

- Федор Михайлович! Но ведь Савицкий приказал действовать немедленно! Я не могу отсиживаться тут до конца войны.

- Отсиживаться? Выбирай слова!..

Тоня тяжко перевела дыхание. Она сидела рядом с Федором Михайловичем, который лежал на соломенном тюфяке в низком каземате, освещенном желтоватым светом "летучей мыши".

Раненный в грудь, он потерял много крови, и если бы не партизанский врач Колесов, до войны лечивший глаза в клинике Филатова, а теперь единственная надежда партизан в случаях, требовавших немедленного врачебного вмешательства, он бы наверняка погиб.

Когда Коротков сказал Тоне, что Федора Михайловича убили в заварухе у входа в катакомбы, он был уверен, что его пуля достигла цели. Конечно, он не хотел играть комедию "спасения", но на этом настаивал Штуммер, понимая, что человек, который с ним встречался, потребует новых и более глубоких доказательств связи с руководством одесского подполья.

Скорее, скорее бы отсюда выбраться! Как хорошо сейчас на берегу моря. Шуршат тихие волны. А где-то там, вдалеке, где светло-голубое небо сливается с морем, плывет белый корабль. Год жизни - за один только час... да где там - за одну минуту счастья посидеть на берегу, всматриваясь в даль, ощущая на своих щеках порывы теплого соленого ветра!

Когда-то, перед войной, - это время казалось ей невероятно далеким - она прочитала "Шагреневую кожу" Бальзака. Многого тогда не поняла, и только теперь ловила себя на мысли, что понимает искушение человека, решившего заплатить самую высокую цену за миг счастья.

Кто знает, читал ли Федор Михайлович эту книгу, а если даже читал, то вряд ли его можно смягчить ссылками на классические примеры. Он и носа не позволяет Тоне высунуть из катакомб. Монотонно текущее время давит невыносимо. А с Егоровым, за жизнь которого уже можно было не беспокоиться - сквозная рана плеча начала заживать, пуля, к счастью, не задела кости, - она уже договорилась о необходимости установить связь с Леоном Петреску.

Савицкому стали известны многие обстоятельства, связанные с планами обороны Одессы гитлеровским командованием, и в штабе армии были разработаны новые задания разведгруппе.

По мере отступления вражеских армий у них оставалось все меньше надежных коммуникаций, по которым могло поступать снабжение. Поэтому Одесский порт превратился в одну из ключевых баз для всех южных группировок. Сюда из Констанцы приходили корабли с войсками и техникой, отсюда те же корабли вывозили раненых, хлеб и награбленное имущество.

Знать, что делается в порту, советскому командованию крайне важно. А по мере наступления нашей армии эта необходимость возрастала с каждым днем.

Радистка сама принесла в катакомбы расшифрованную радиограмму, в которой Савицкий настаивал на ускорении начала операции в порту. Конечно, формально Федор Михайлович не мог вмешиваться в дела военных разведчиков, но все же он понимал, что после похищения Фолькенеца на ноги подняты и гестапо и сигуранца. Нужно, чтобы прошло время, которое позволило бы разобраться в обстановке и понять, как следует действовать.

По отрывочным сведениям, которые просачивались в катакомбы, лавочка подверглась настоящему разгрому. Очевидно, искали документы. Конечно, ничего найти не могли - документы Федор Михайлович хранил совсем в другом месте. Но несомненно все, кто к этой лавочке был причастен, внесены в список разыскиваемых.

Опасность велика! Прежде чем выходить из катакомб, следует во что бы то ни стало установить, как относятся в гестапо к исчезновению Тони. Связывают ли с ней то, что произошло на берегу? Разыскивают ли ее или решили, что она погибла?

Пока прошло всего два-три дня, она еще может появиться, объяснив, что пряталась и, боясь нового нападения, приходила в себя от нервного потрясения. Найти человека, который подтвердит, что Тоня пряталась все это время в его доме, не так уж сложно, однако с каждым днем эти объяснения будут терять свою убедительность, и через неделю Тоня уже не сможет показаться в городе.

Так что буквально каждый час дорог.

Нет, Федор Михайлович не настаивал на том, чтобы Тоня оставалась в катакомбах. Но ведь неизвестна судьба Петреску.

Удалось ли ему убедительно объяснить фон Зонтагу и тем, кто несомненно его допрашивал, куда исчез Фолькенец и кто убил Штуммера и Зинаиду?

Конечно, ни Тоне, ни Егорову нельзя появляться в Одессе, пока не будут получены ответы на эти вопросы. Главное, если даже гестапо и не считает Тоню ответственной за все происшедшее, то о планах Штуммера в отношении ее наверняка знают его подчиненные.

Что же делать?.. В истории с Коротковым Тоня проходила проверку, серьезную и глубокую. И выдержала! Даже ликвидировала предателя. А как не просто убить человека, даже если это враг, Федор Михайлович понимал. Значит, Тоня уже не та девочка, которая казалась ему беззащитной, когда увидел ее в утро трагической гибели Андрюшки Карпова. Подумать только, как много пережито за эти несколько месяцев.

Опасность велика!

Но кто может разыскать Леона Петреску?.. А что, если Тюллер? Он ведь оставался наверху, в доме, и, конечно же, его никто не мог заподозрить в соучастии. Да и радистка рассказала, что видела его издали на Пушкинской. Значит, с ним все в порядке. Жаль, конечно, старика, потерявшего дочь. Какими бы сложными ни были их отношения, но дочь остается дочерью. Ужасно, что не удалось выполнить обещанное - не нанести ей вреда. Кто может объяснить Тюллеру, что она сама виновата в этом? Впрочем, он не может не понимать, что путь, который она себе добровольно избрала, не имел будущего.

Вечером, а о том, что наступил вечер, в катакомбах можно было узнавать, только справившись у дежурного, Тоня и Егоров подсели к нарам, на которых лежал Федор Михайлович.

- Инвалидная команда в сборе, - улыбнулся он сухими, потрескавшимися губами и, трудно вздохнув, стал переворачиваться со спины на правый бок.

Тоня нагнулась над ним.

- Я помогу! Осторожно, Федор Михайлович! Еще повязку собьете...

- Чертов подлец! - Все поняли, что Федор Михайлович выругал Короткова. - Вот так!.. Хорошо!.. Присядь, Тонечка, поговорим...

Егоров опустился у ног Федора Михайловича на пустой ящик от снарядов, а Тоня примостилась с другой стороны, прислонившись спиной к шершавой каменной стене.

Некоторое время Федор Михайлович молчал и только комкал одеяло, то сжимая, то словно пытаясь оторвать его от груди. Не хватало воздуха.

- Федор Михайлович, а хотите, мы с Геней вас ночью вынесем? На носилках!.. Подышите чистым кислородом, - сказала Тоня. Ей очень хотелось сделать для Федора Михайловича что-нибудь хорошее, доброе.

Поправляя одеяло, она невольно коснулась его пальцев и испуганно отдернула руку. Еще в детстве, от соседки, которая работала в больнице медицинской сестрой, она слышала, что когда у тяжелобольного холодеют руки, - значит, ему остается жить немного. Она просто не представляла себе, что он может умереть, он стал ей необходим, как отец, о котором почему-то она не могла теперь думать, не вспомнив тут же и этого недавно еще сильного, а теперь беспомощно лежащего человека.

- Федор Михайлович! Что с вами?..

- Ничего!.. Ничего, ребята!.. Я выздоровлю... Мы еще повоюем! Так вот послушайте, - и движением руки он заставил Тоню умолкнуть. - Конечно, мне отсюда скоро но выбраться... А оставить вас без совета не хочу. Ты, Егоров, действуй осторожней... Без разведки - ни шагу.

- Хочу разыскать Петреску, - сказал Егоров. - Меня-то на берегу никто не видел.

- Зато в моей лавочке - каждый день, - проговорил Федор Михайлович, - сразу и тебя и его накроют.

- Верно, - согласился Егоров. - Так как же мне на него выйти?

- Думаю, через Тюллера...

- Но ведь и Тюллер может быть под наблюдением, - сказала Тоня.

- Возможно, - согласился Федор Михайлович; его душило, он снова потерзал пальцами одеяло и тихо попросил: - Дай мне, Тонечка, воды. Немного, только пригубить.

Тоня поднесла к его рту железную кружку. Он отпил два небольших глотка и несколько секунд лежал молча, собираясь с силами.

- Мы пойдем... Отдыхайте, Федор Михайлович, - сказала Тоня.

- Нет!.. Нет!.. - Федор Михайлович удержал ее за руку. - Нам надо договориться... Тоня, помнишь Бирюкова?.. Ты ходила к нему перед операцией в плавнях.

- Помню, - проговорила Тоня.

- Расскажи Егорову, где он живет... Пусть Бирюков разыщет Тюллера и договорится... Пусть придет на явку... Ты, Егоров, понимаешь?

- Понимаю, Федор Михайлович. Конечно, идти к Тюллеру самому опасно.

- Так вот, ребята, условились! А теперь идите, я посплю!..

Тоня вышла из госпитального отсека с тяжким чувством приближения неотвратимой потери.

Когда через несколько часов, очнувшись от тревожного сна, она вновь пришла в лазарет, то увидела, что в углу, где лежал Федор Михайлович, глухая тьма.

Она опустилась на каменный выступ и долго сидела, ни о чем не думая. Все чувства словно оставили ее.

Кто сказал, что во время воины привыкаешь к смерти? Кто это сказал?!

Можешь привыкнуть к мысли, что убьют тебя, но смерть друга всегда невыносима.

- Тоня!.. Тонечка!.. - вдруг донесся из тьмы слабый зов.

- Федор Михайлович! Это я, Тоня!..

И услышала жаркий, заплетающийся шепот:

- Кто там бежит по насыпи?.. Бондаренко!.. Ложись!.. Ложись!.. Почему вода такая горячая?.. Тоня!.. Тонечка!..

Она не отходила от него всю ночь, меняя компрессы. К утру он очнулся.

- Еще поживем?.. А?.. - тихо сказал он.

Глава третья

Егоров выбрался из катакомб одним из запасных выходов часов в пять утра, сумел пробраться окраинными улицами к развалинам разбомбленного дома и там отсиделся до тех пор, пока не появились первые прохожие.

Тоня подробно рассказала, где живет Бирюков, как он выглядит, сообщила пароль, и Егорову к тому же повезло: когда он вошел в ворота дома на Военном спуске, человек, по всем признакам похожий на Бирюкова, одетый в рабочую робу, направлялся к нему навстречу из глубины двора.

От неожиданности, оттого, что Егоров приготовился к условному стуку в дверь и уже повторил на разные лады парольную фразу, чтобы добиться естественности интонации, оттого, что план мгновенно и круто менялся - принимать решение надо было немедленно, - Егоров не то что растерялся, но словно бы споткнулся и сразу же встретился с настороженно-внимательным взглядом приближающегося человека.

Когда тот с ним поравнялся, Егоров, неловко повернувшись, скорее не произнес, а выдохнул парольную фразу. И тут же ощутил пронзительно острую боль в забинтованном плече. Очевидно, человек заметил, как по лицу Егорова пробежала судорога.

- Что с вами? - спросил он, приостанавливаясь.

- Нет, ничего...

- Идите за мной... Вот в те двери. По лестнице, дверь направо... Я пойду первым, а через три минуты... Хорошо?

Егоров только перевел дыхание. Он уже не видел ни двора, ни окон, все плыло перед глазами... "Только бы не потерять сознание", - думал он, напрягая все душевные силы. Пристально смотрел в спину Бирюкова и никак не мог зафиксировать взглядом темную впадину двери в глубине двора - она перемещалась то вправо, то влево. И Бирюков направлялся к ней замысловатым крутым зигзагом.

Сколько минут он простоял под аркой? Три, пять, а может быть, и десять. Наконец боль начала успокаиваться, и сознание прояснилось. Вот она, дверь!.. До нее ведь напрямик не больше десяти метров.

Он поднялся по узкой и грязной лестнице на второй этаж, ощущая ломоту во всем теле, и, увидев приоткрытую дверь в квартиру, вошел в длинный темный коридор.

- Приляг! - сказал Бирюков, вводя его в свою небольшую комнату. - У меня еще есть минут десять... Ты что, ранен...

- Так... царапнуло, - усмехнулся Егоров, но все же опустился на старый, потертый диван, который тяжко вздохнул под ним всеми своими скрипучими пружинами.

- В грудь?

- Нет, в плечо... Вот сюда. - И Егоров дотронулся до отворота пиджака.

- Ты что же, хочешь у меня отлежаться?

- Нет, нет! - Егоров чувствовал, что без передышки хотя бы в два-три часа добраться обратно у него не хватит сил. - У меня совсем другое дело.

В комнате нависло молчание. Егоров смотрел в остро мерцающие зрачки Бирюкова и словно чего-то выжидал. Эта затянувшаяся пауза начала Бирюкова раздражать.

- Слушай!.. - грубовато произнес он. - Я ведь человек рабочий... Мне к восьми... А у тебя, вижу, время девать некуда.

- А ты действительно Бирюков?..

- Ах, вот ты о чем! К кому, значит, в гости пришел? - Бирюков улыбнулся и произнес парольную фразу: - Марией Михайловной интересуешься?.. Нет ее дома, ушла на рынок... А ты, парень, совсем что-то плох! Хочешь, сотворю яичницу?

- Не надо, - проговорил Егоров, чувствуя, как накатываются волны слабости; он отдал бы десять лет жизни только за то, чтобы остаться здесь на несколько часов. - Я пришел от Федора Михайловича.

Бирюков нахмурился.

- Как - от Федора? Он же ведь погиб. Об этом даже было напечатано в "Молве".

- Нет, он жив! Но тяжело ранен...

- А где он сейчас?

- В катакомбах.

Бирюков глухо кашлянул. В его взгляде Егоров уловил настороженность.

- Ты пришел оттуда? - спросил Бирюков, как бы заново присматриваясь к сидящему перед ним молодому парню. "Уж не хитро ли это расставленная ловушка? - как бы спрашивали его глаза. - А не из гестапо ли ты, братец?"

Егоров уловил перемену настроения.

- Федор Михайлович был ранен в грудь, - сказал он, - у самого входа в катакомбы. Его удалось вынести из-под огня...

- Ну, а как пленные?.. Их-то удалось спасти?

- В основном всех... Трое убиты... Пять ранены...

- Так... Так... - Бирюков прищелкнул языком. - Этот эшелон как раз моя бригада формировала. Среди пленных было много доходяг.

- Да уж, они не в лучшем виде...

Снова помолчали.

- Ну ладно, выкладывай, - сказал Бирюков, - что у тебя.

Егорову вдруг пришла идея: нельзя ли при помощи Бирюкова упростить задачу? Отказаться от всей сложной цепи Бирюков - Тюллер - Петреску и еще от кого-то, пока неизвестного, кто поможет Тоне поступить на работу в порт. Может быть, достаточно одного Бирюкова? Да и дело для Тони нужно не бог весть какое: стать посыльной или уборщицей. Главное - постоянный пропуск в порт и право появляться на разных причалах по своим служебным обязанностям. А сколько солдат и офицеров прибыли последним рейсом из Варны, сколько танков, орудий выгружали из трюмов на берег, не очень сложно запомнить, так же как и название корабля, и время, когда он покинул порт. Нет, совершенно не надо проникать в сейфы во вражеском штабе, чтобы овладеть строго оберегаемыми секретами. Достаточно одного внимательного опытного взгляда, и короткая сводка, переданная через линию фронта, поднимет в воздух звено бомбардировщиков, которые найдут в открытом море свою цель.

- Можно устроить в порт одну девушку? - спросил Егоров.

- Девушку? Это какую же?.. Не ту ли, что он ко мне присылал, когда эшелон освобождали?

- Ту самую, - сказал Егоров.

- Помню. Славная... Ну, как, сумела она тогда топоры в машины забросить?

- Забросила! - Егорову доставляло удовольствие слышать, как незнакомый человек тепло говорит о Тоне.

- Так что же нужно сделать? - деловито переспросил Бирюков.

- Устроить ее на работу в порт. На любую... Конечно не мешки таскать.

- Задачка.

- А как у нее с документами?.. - спросил Бирюков. - В отделе кадров порта сидят такие мерзавцы, где они только таились, когда Советская власть тут была? Чуть маленькое подозрение - сразу "стучат"... И забирают в гестапо... - Бирюков взглянул на часы. - Опаздываю уже на десять минут!..

- Подожди! - сказал Егоров. - Тогда давай решать иначе... Ты знаешь Тюллера?

- Нет.

- Он работает художником в театре. Пойди к нему, передай привет от Федора Михайловича и спроси, как я могу с ним увидеться. Скажи, что его хочет видеть очевидец того, что произошло на берегу. Он все поймет... Что говорят в городе о Люстдорфе?..

- Что там была какая-то перестрелка... Говорят, напали на немецкий штаб?

- Да не на штаб, - усмехнулся Егоров, - там у одного немецкого полковника было нечто вроде свадьбы, ну и...

- Понимаю!.. - Бирюков вновь взглядом ощупал его плечо. - Значит, во время этого дела тебя и царапнуло?

- Нет, не совсем там, - сказал Егоров; он решил, что не будет сообщать Бирюкову излишние подробности. - Ну как же?.. Можешь помочь?

- А ты где будешь ждать? - спросил Бирюков и, прочитав во взгляде Егорова безмолвную мольбу, строго сказал: - Ну ладно, оставайся!.. Но никуда до моего возвращения не выходи. К окну не приближайся... И вообще веди себя тихо, как мышь... А захочешь есть, в шкафу под окном вареное мясо, соленые огурцы, хлеб в буфете. После работы зайду в театр... Очевидно, все же до комендантского часа вы встретиться не сумеете. Придется тебе тут заночевать.

Бирюков вышел во двор, и, приподнявшись, Егоров видел в окно, как он идет к воротам, твердо ступая сильными ногами. Во всей кряжистой фигуре Бирюкова было что-то надежное, такие не предают.

А потом он долго сидел в тишине, прислушиваясь к монотонному звуку капель, падающих из крана на кухне.

Проснулся он поздно вечером, когда его растормошил Бирюков. Проспать почти десять часов, да еще днем!.. Ну и ну!.. Он пошевелил плечом, боль как будто бы поутихла...

- Прихватила меня какая-то холера!.. - извиняющимся тоном сказал он, присаживаясь на диване. - Никогда еще днем не спал.

- А я очень люблю, особенно после обеда, - улыбнулся Бирюков. - Да разве при такой жизни поспишь!.. Ну, был я у Тюллера в театре... Обходительный мужчина. Он что, немец?..

- Да, из колонистов.

- Чем-то очень расстроен... Говорит, согласен встретиться завтра в десять утра в сквере у вокзала. Ты его знаешь?

- Узнаю!.. Мне о нем много рассказывали.

- Когда я сказал ему насчет берега, он даже в лице изменился.

- Да уж! - Егоров сумрачно помолчал: он никогда не сможет признаться Тюллеру, что убил его дочь, но должен сказать правду, которая если не облегчит его душевное состояние, то, во всяком случае, снимет с совести тяжелое чувство личной вины. - Ну, как дела в порту? - спросил он.

- Судя по приметам, у немцев дела неважны. Раненых много грузят.

- А хлеб?

- Хлеб само собой... А главное - машины, даже заводы наши демонтируют. Конечно, понимают, что положение у них шаткое... Румын из порта поперли. Теперь немец командует... По фамилии Петри.

- А как охрана?

- По ночам с овчарками патрулируют. Тем грузчикам, которые работают в ночную смену, дают специальные аусвайсы.

- Боятся, значит?..

- Конечно. Через порт знаешь сколько каждый день солдат и снаряжения проходит! Девушке твоей будет много работы... Так когда же ты ее положение выяснишь?

- Да вот после встречи с Тюллером.

Они поужинали вареным мясом, попили чаю, и Егоров снова заснул крепким сном. "Ну и нервы у этого парня, - думал Бирюков, ворочаясь на своей жесткой постели, - мне бы такие... Сбросить бы десятка полтора лет... Вот она, молодость".

До глубокой ночи он напряженно прислушивался и даже раза два выходил во двор. Почему ничего не слышно? Почему? Неужели что-то помешало?!

И вдруг уже в предрассветной тишине со стороны порта донесся тяжелый удар. Затем после паузы - второй взрыв, более сильный.

- Та-ак! - прошептал Бирюков. - Интересно, сколько же цистерн полетело к чертовой бабушке?

Сон так к нему и не пришел.

Глава четвертая

Он оказался на берегу единственным живым. Прибежавшая охрана нашла его лежащим среди камней невдалеке от трупа Штуммера. В правом боку - сквозная огнестрельная рана, не опасная для жизни, но все же лишившая возможности сопротивляться. Глубокая царапина на правом виске свидетельствовала о том, что, падая, Петреску сильно ушиб голову, и последовавшая за этим потеря сознания объясняла, почему он ничего не может сказать о бесследно исчезнувших Фолькенеце и Тоне.

Трое автоматчиков с трудом втащили его по каменной тропе на вершину обрыва и внесли в раскрытые двери дачи.

Встревоженный Тюллер ожидал на пороге. Он уже догадался, что с Зиной случилась беда. Когда следом за Петреску внесли ее и положили на диван в той самой комнате, где полчаса назад играла музыка и танцевали гости, он опустился на стул и долго сидел молча, старчески сутуля плечи.

Леон лежал в соседней комнате на узкой кровати. Ефрейтор из охраны деловито наложил на рану бинт, умело затянул узел и предложил коньяку.

- Дайте! - согласился Леон.

Ефрейтор налил из бутылки половину рюмки и протянул ее Леону.

- Господин полковник, говорят, сто капель коньяку создают литр крови! - пошутил он, сверкнув крепкими белыми зубами.

Леон выпил и устало откинулся на подушку. Ни на секунду не забывать, что каждое произнесенное слово, каждое движение, каждое проявление чувств могут стать свидетельствами "за" или "против" него.

Он не имеет права ошибаться ни в одном из своих показаний.

Так как же развивались события? Он спустился с Тоней к морю, чтобы объясниться ей в любви. Конечно, он ничего не знал о том, что она связана со Штуммером, и не догадывался о причинах его нервозности. Штуммер весь вечер ухаживал за Тоней, и это стало одной из причин, почему надо было увести ее на прогулку. Но все же Штуммер не оставил их в покое и пошел за ними. Втроем некоторое время они гуляли на берегу. За ними следовал автоматчик из охраны. Потом Штуммер предложил позвать Фолькенеца и Зину и настоял на том, чтобы за ними пошел он, Петреску. Чтобы не осложнять отношений, пришлось подчиниться. Когда Фолькенец и Зина уже спускались к берегу, он поспешил вперед, чтобы устроить жениху и невесте шутливую встречу. Однако на том месте, где он оставил Штуммера и Тоню, их не было. Тогда он поспешил дальше, к большим камням, решив, что, может быть, Штуммер захотел от него избавиться. И вдруг споткнулся о его тело.

Штуммер лежал на песке ничком. Тони рядом не было. Он нагнулся, чтобы выяснить, что с ним стряслось, но в этот момент совсем близко, почти в упор, из-за камней прогремел выстрел, обожгло правый бок.

Падая, он ударился головой о камень и, теряя сознание, услышал еще выстрелы. Вот и все, что он может показать на следствии.

Где Фолькенец и куда делась Тоня, он не знает.

Фон Зонтаг, едва добравшись до штаба, где уже знали о событиях в Люстдорфе, отдав несколько неотложных распоряжений, сразу же помчался назад. Он едва успел позвонить в гестапо, чтобы оттуда на место происшествия выехали сотрудники Штуммера.

Он мог ожидать чего угодно, но не столь трагической развязки прекрасного вечера, который он провел в избранном кругу.

Конечно, фон Зонтаг знал о том, что Штуммер ведет сложную игру с русской девушкой. Но ведь как будто эта девушка доказала свою преданность не только спасением офицера, но и тем, что сумела выполнить несколько серьезных заданий.

Фон Зонтаг одобрял эти планы. Обстановка усложнялась, и получение максимальной информации о нарастающем сопротивлении в городе было крайне необходимо.

Однако то, что произошло в Люстдорфе, было происшествием чрезвычайным, которое, конечно, бросало тень на него лично и могло отразиться на его карьере.

Сейчас все эти планы Штуммера не то что рухнули - они мгновенно забылись под ударами, последствия которых для себя фон Зонтаг даже не мог предвидеть.

Когда фон Зонтаг мчался по темному шоссе к Люстдорфу, то еще надеялся, что Фолькенеца найдут живым или мертвым где-нибудь на берегу.

Он даже предполагал, что Фолькенец преследует группу бандитов и через некоторое время или сам явится, или даст о себе знать.

Когда в синеватых лучах фар призрачно заметались фигуры солдат, блокировавших дорогу при въезде в Люстдорф, он приказал шоферу остановить машину.

Однако здесь еще ничего толком не знали. Подбежавший лейтенант испуганно доложил, что только что к берегу промчалась машина с эсэсовцами и ему приказали у всех тщательно проверять документы. "Удивительно, - подумал фон Зонтаг, - где же они меня обогнали?"

Когда он переступил порог дачи, двое эсэсовцев уже допрашивали Тюллера и Петреску.

Худощавый эсэсовец с узким лицом и голубоватыми глазами сидел перед Тюллером, упорно смотревшим в одну точку, и выспрашивал подробности происшедшего.

- Господа, я ничего не знаю, - говорил Тюллер. - Все шло прекрасно! Была помолвка, моя дочь должна была выйти замуж... Господин Фолькенец ведь ее очень любит... Все ушли на берег, а я остался здесь... Заваривал кофе... А потом мою дочь убили!..

- А где полковник?..

- Разве его нет? - Тюллер впервые поднял глаза, встретившись с испытующим взглядом эсэсовца.

- Нет!.. И русской девушки тоже нет!.. Она была подругой вашей дочери?

- Да, они дружили... Говорят, эта русская девушка оказала немецкой армии большие услуги.

Эсэсовец собирался задать еще какой-то вопрос, но громкие шаги фон Зонтага заставили его обернуться... Он быстро поднялся.

Фон Зонтаг подошел к Тюллеру, протянул ему руку:

- Господин Тюллер, примите мои соболезнования. Мы сделаем все, чтобы покарать убийц. Я прикажу их публично повесить... Где Петреску? Что с ним?..

- В соседней комнате, господин генерал, - сказал асэсовец и распахнул дверь в спальню,

- Боже мой! Боже мой!.. - проговорил фон Зонтаг, мельком взглянув на Зинаиду.

Он вошел в спальню и прикрыл за собою дверь.

- Оставьте, пожалуйста, меня с моей несчастной дочерью наедине, - сказал Тюллер эсэсовцу. - К тому, что я сказал, не могу прибавить ни одного слова...

Эсэсовец встал и вышел на веранду. Он кого-то позвал, ему ответил из тьмы хриплый голос. Эсэсовец перелез через барьер веранды, спрыгнул на землю и тотчас заспешил к берегу. За ним устремилось еще несколько человек.

Тюллер подошел к окну - вдалеке подрагивали огоньки карманных фонариков. Эсэсовцы тщательно осматривали берег.

"Что же там случилось? - мучительно думал Тюллер. - Почему погибла Зинаида?.."

Он вспомнил свои разговор с Федором Михайловичем. Конечно же, если бы он руководил операцией, этого не случилось бы.

Скорее бы ушел фон Зонтаг, тогда он сможет еще раз поговорить с Петреску, возможно, без свидетелей. Пусть скажет правду, самую жестокую, но правду, как в последний момент вела себя Зинаида!

Но произошло то, чего меньше всего ожидал Тюллер. Фон Зонтаг решил не ожидать санитарной машины и доставить раненого в госпиталь на своей.

Второй эсэсовец и солдат из охраны провели Петреску мимо Тюллера, поддерживая его под руки. Когда Леон увидел распростертое тело Зины, он невольно остановился.

- И ее?! Какое несчастье!

Потом медленно побрел дальше, сопровождаемый фон Зонтагом.

Отправив Петреску в госпиталь, генерал поехал от