Содержание
«Военная Литература»
Проза войны

Часть третья.

Западня

Глава первая

За долгие годы войны Савицкий привык, как он говорил, "думать за противника". Каждое сообщение он брал "на зубок", проверял и перепроверял, чтобы не стать жертвой умело подсунутой дезинформации. Сопоставляя и анализируя подчас противоречивые факты, он вел непрерывную незримую и изнурительную дуэль с противником.

Уже после того как Тоня успешно перебралась через линию фронта, Савицкий, допрашивая очередного пленного немецкого офицера, услышал фамилию Фолькенеца. Сначала он не обратил на нее особого внимания, но вскоре эта же фамилия прозвучала в радиограмме, переданной Тоней из Одессы: "Зинаида Тюллер встречается с немецким офицером Фолькенецем".

Опять Фолькенец?..

Савицкий почуял, что в его руки попал конец важной нити. А что, если ее потянуть? И он решил вновь допросить пленного.

Оказалось, что Фолькенец - офицер, близкий к командующему одесским гарнизоном. Отлично! Теперь Зинаида Тюллер, сама того не подозревая, будет играть одну из важнейших ролей в той операции, от выполнения которой зависит судьба целой группы разведчиков.

После освобождения Мелитополя на фронте наступило временное затишье - обе стороны укрепляли позиции и подвозили резервы. Но для разведки затишья не бывает. Для Савицкого передышка на фронте означала лишь то, что судьба дала ему возможность провести несколько операций, которые помогли бы получить к началу нового наступления важную информацию. Одна из групп, засланных Савицким в Одессу, сообщала обо всем, что делается в ремонтных доках. Другая, правда, менее успешно, но все же следила за железнодорожными перевозками. Ее пришлось укрепить. Но как получить информацию из первых рук о том, что замышляет в своем трудном положении немецкое командование?

План, который выработал Савицкий, был несомненно сопряжен с большим риском. По крайней мере, Корнев, выслушав его, долго чесал лысину, а потом буркнул нечто невразумительное, что можно было трактовать как угодно.

Несколько дней Савицкий внимательно изучал по крупномасштабной карте линию берега у Одессы и долго совещался с начальником военно-морской разведки. Тот сначала скептически отнесся к предложению Савицкого, но постепенно и сам увлекся его идеей. Они пригласили командующего группой подводных лодок и вместе с ним обсудили возможные варианты.

Подводник был человеком дела. Он попросил несколько дней для изучения возможности подхода подводных лодок к Одессе. Надо найти проходы через минные поля и определить, где именно удастся приблизиться к берегу на самое короткое расстояние.

Савицкий ждал. Высадка воздушного десанта откладывалась на более позднее время. К тому же Тоня уже передала Кравчуку распоряжение, и оно выполнено. Определены несколько участков.

Окончательный выбор можно будет сделать лишь перед самым началом операции.

Через неделю подводник сообщил, что берется помочь Савицкому, но при условии, если будет точно назван час операции. Есть возможность, не без риска, конечно, ночью приблизиться к берегу в районе Люстдорфа, но даже в погруженном состоянии лодка не может находиться долго.

Да, нелегкое дело решить такую задачку! "Что будем делать, Михаил Михайлович?" - строго спросил себя Савицкий. Себя он вправе был подвергать риску, но своих разведчиков? Нет, на это он решался с неизмеримо большими колебаниями.

По отрывистым сведениям, полученным от пленных, можно было понять, что между румынами и немцами назревает серьезный кризис. Отступая, немцы стараются подставить под удар румынские дивизии. Кроме того, румыны крайне недовольны тем, что немцы, по сути, взяли в свои руки управление Транснистрией. Если эти конфликты действительно назрели, надо постараться обострить их и этим ускорить процесс разложения отступающей армии.

А Одесса?.. Что гитлеровцы задумали сделать с нею? Не намерены ли полностью уничтожить перед отходом?

На фронте назревает новое сражение. Остается одно: заглянуть в секретные планы и приказы противника, как бы это ни было сложно. Голубая мечта каждого начальника разведки - заслать во вражеский штаб своего человека, но удается это редко и очень немногим. Можно, конечно, завербовать, но и на это требуется время, а главное, никогда нет уверенности, что этим каналом не воспользуется вражеская разведка, чтобы вести свою игру.

Короче говоря, план Савицкого состоял из двух слов: похитить Фолькенеца. И главным звеном в этом плане была Зинаида Тюллер. Савицкий точно знал из донесений, что она старается уклониться от выполнения каких бы то ни было заданий. Что поделаешь! Зато надежной приманкой она стала вне зависимости от того, хотела этого или нет. Но как сделать, чтобы Фолькенец в определенное время оказался на берегу моря в районе Люстдорфа? Как это сделать? Подготовка и осуществление операции возлагаются на Егорова, Дьяченко и Тоню. Им поможет Кравчук, который будет поддерживать связь со штабом по рации.

Изложенный суховатым военным языком, план деловит, как чертеж на кальке. Все линии прочерчены и, кажется, все важное предусмотрено.

Но никогда не знаешь, что придет в голову Корневу.

- А вы уверены, что этот самый Фолькенец заговорит? - спросил он, хмуро пожевывая мундштук папиросы.

Савицкий подумал о том, что нет на свете человека более земного, чем Корнев. Вот уж никому не даст взлететь к облакам!

- Ну хорошо, - сказал Савицкий, - я скажу, почему я уверен. Показания пленного помнишь?

Рыжеватые зрачки Корнева сузились, нижняя губа, выпятившись, подняла папиросу кверху.

Савицкий, сдерживаясь, отвел глаза.

- Ну так вот. Пленный говорил о Фолькенеце как о человеке, который делает карьеру.

- Но ведь у нас он ее не будет делать!

- Справедливо. Но такие люди обычно цепляются за жизнь. Кроме того, ты забываешь, что сейчас не сорок первый, а сорок четвертый год!

- Это, пожалуй, единственный убедительный довод. Но он слишком общий. А если Фолькенец все же верит в победу?.. Может быть, он убежден, что сумеет выкрутиться даже в случае поражения.

Савицкий несколько мгновений смотрел на Корнева радостным, просветленным взглядом. Так смотрят дети на птичку, которая попалась им в руки: они стараются держать ее осторожно, оберегая крылышки, но все же достаточно крепко, чтобы не дать вырваться.

- Вы считаете, что, попав к нам, он сумеет выкрутиться?.. Или будет считать, что выкрутился, раз уже находится у нас?

В результате долгого и шумного спора с Корневым, который поначалу всю эту затею считал чистейшей воды авантюрой, Савицкий прямо спросил:

- Значит, ты предлагаешь отказаться от этой операции? Так я тебя понял?

- Нет, не так, - возразил Корнев. - Просто я думаю, что спешить с этим делом нельзя - мы завалим и своих людей и подводников. Сначала наши "одесситы" должны на месте вступить в контакт с Зинаидой Тюллер, черт бы ее побрал! И тогда может возникнуть вариант более рациональный. Вот мое мнение.

Савицкий согласился и доложил командующему армией, что операция на какое-то время откладывается: "Будем надеяться, что не на столь уж длительный срок", - закончил он, покидая штаб.

Глава вторая

Пересекая линию фронта, Егоров был предупрежден, что не должен искать убежища у Зинаиды Тюллер. А к Тоне ему разрешили явиться лишь в "самом крайнем случае". Оставалась явка в одном из домов близ Куликова поля, у инженера Ивана Антоновича Бориславского, служившего на судоремонтном заводе.

С утра Геннадий неторопливо бродил по городу, стараясь погасить нарастающее чувство тревоги. Да, все оказалось еще сложнее, чем он думал. Выходит, что даже там, в штабе армии, он был ближе к Тоне, чем сейчас. Прежде чем он сможет приходить к ней, не вызывая ни у кого подозрений, надо как бы заново выстроить отношения. Они должны будут "познакомиться" так, чтобы у посторонних не возникло и отдаленных подозрений. В конце концов, могла же такая девушка, как Тоня, приглянуться молодому специалисту по фруктам.

Нет, он не мог назвать себя просто "фруктовщиком" - какое-то старорежимное слово, а вот "молодой специалист" звучит совсем по-иному. На фруктовой базе, где он работал, его так и называли.

Утренняя Одесса показалась ему гораздо более приветливой. На углу Дерибасовской висел красочный плакат, извещавший о концерте русского певца Николая Лещенко. О, Лещенко! Когда-то на чердаке, в ящике разбитого граммофона, он нашел треснувшую пластинку с выцветшим ярлычком фирмы "Пате" - "Чубчик". Так неужели он жив, этот самый Лещенко?

Геннадий был голоден. Он зашел в небольшое кафе на Дерибасовской, присел за столик. За стойкой перетирал бокалы старый румын с тщательно расчесанной черной бородкой. Заметив вошедшего, он приветливо улыбнулся и кивнул официанту.

- Яичницу. И кофе, - сказал Егоров, незаметно оглядывая посетителей.

В углу за столиком о чем-то спорили двое пожилых мужчин. Один из них, в черном помятом костюме, держал в правой руке портмоне из крокодиловой кожи, а в левой - пачку каких-то бумаг с огромным двуглавым орлом.

- Слушайте, Николай Иваныч, - горячо говорил он, - я владею акциями Манташевских заводов, - голос звучал негромко, но с достоинством. - Взгляните сюда! Вот купчая! А вот акции "Кавказ и Меркурий". Все пристани в Нижнем Новгороде, Казани, Самаре и Царицыне, - все они принадлежат мне!

- Ну, это еще надо доказать! Мы же не знаем, у кого остальные акции и на какую сумму они были выпущены.

Егоров никогда ничего не слышал о компании "Кавказ и Меркурий", но с трудом сдержал улыбку, слушая, как два старых чудака всерьез спорят по поводу старых бумаг, которые и гроша не стоят.

Ровно через два часа Геннадий входил в сквер у Соборной площади. День, казалось, только и создан для того, чтобы, взяв Тоню за руку, бездумно прохаживаться по дорожкам, наслаждаясь покоем. Солнце светило так щедро, что, казалось, пергаментные щеки старухи, одиноко сидевшей на скамейке, порозовели и разгладились, как в молодости.

Пора было идти к Бориславскому. Там он переночует, выяснит, не имеет ли инженер своих людей в городском магистрате...

В разведотделе Егорову показывали фотографию Бориславского: человек лет пятидесяти, моложавый, с нервным, интеллигентным лицом. По описанию, худощав, всегда подтянут, на безымянном пальце левой руки - обручальное кольцо; он давно овдовел, еще в тридцать третьем году. Когда-то за это кольцо инженера обвинили в мещанской отсталости, но Савицкому как раз по душе пришлась эта верность памяти любимой женщине, она о многом ему сказала, внушила доверие.

Егоров настолько отчетливо представлял себе человека, с которым теперь его должна была связать судьба, будто они давно уже с ним знакомы.

Он пошел к Куликову полю - обширному плацу, примыкающему к вокзалу. Адрес был выучен наизусть, как молитва. Но как отыскать нужный дом среди руин, в которые превратился район вокзала от ночных бомбежек? Фасады разбиты осколками, номера почти везде сорваны, дома похожи на тяжелораненых, которые из последних сил стараются выстоять.

Словоохотливая старушка, которую никак нельзя было бы заподозрить в связях с гестапо, держа в руках хозяйственную сумку, вынырнула из подъезда дома, в котором добрая половина окон была забита листами фанеры, и через минуту Егоров уже точно знал, куда ему идти.

На углу приостановился, вынул папиросу и закурил. Мимо прошел высокий человек в черном пальто с каракулевым воротником, свернул вправо и стал удаляться.

Как труден последний шаг! Невозможно привыкнуть к враждебной тишине чужих подъездов - они словно затягивают в ловушку. Егоров приоткрыл расшатанную в петлях дверь и заглянул в сумрачную впадину. Пусто! Рядом с лестницей, у стены, валяется дохлая кошка.

...Квартира восемь. Очевидно, на верхнем этаже. Ну, вперед! Верил ли он в предчувствия?.. Скорее, в приметы. Во всяком случае, он облегченно вздохнул, заметив, что кошка рыжая и не лежит поперек дороги.

Может быть, пойти к Тоне? Нет, нет, он не имеет права. Надо привыкнуть к слову "нет", к тому, что вокруг враги и смерть рядом; она только отступает, когда он упрямо надвигается на нее, но стоит дрогнуть и побежать, как она нападет сзади.

Наконец он поднялся на третий этаж. На грязно-желтой, давно не крашенной двери неумелой рукой выведена цифра "восемь".

Он должен постучать. Когда Бориславский откроет дверь, надо снять шапку и как бы случайно ее уронить и сказать: "Извините, не знаете ли вы, в какой квартире живет доктор Федоров?" И услышать в ответ: "В квартире номер шесть, но он бывает дома поздно".

Как объяснил Егорову Савицкий, в шестой квартире, этажом ниже, действительно живет терапевт Федоров, так что вопрос не может вызвать подозрений, если его случайно услышит посторонний.

Кулак сжат до боли. Два удара, несильных, четких.

Тишина!

Потом осторожные шаги, приближаются к двери. Щелчок замка...

Нет, человек, который стоит за дверью в маленькой прихожей, не Бориславский. Он коренаст, на нем куртка защитного цвета, перешитая из румынского офицерского кителя, черные брюки заправлены в высокие сапоги. Лицо почти квадратное, темные волосы спутаны, словно он только что проснулся. А в темных глазах - колючая настороженность.

Почти автоматически Егоров приподнял шапку, уронил ее, тут же подхватил и спокойно, сам удивляясь своему спокойствию, произнес парольную фразу.

- Значит, вам нужно Федорова? - Человек стремительно шагнул через порог. - Заходите, молодой человек, в квартиру! Заходите. - Голос его звучал дружелюбно, но он явно загораживал лестницу, и в этом таилась опасность.

Сквозь распахнутую дверь Егоров заглянул в глубину квартиры. Никого не видно. Это немного успокаивало,

- Ну, заходите же... Не бойтесь... Поговорим...

- Простите!.. Но мне нужен доктор Федоров.

- Доктор на минуточку вышел. Он теперь живет здесь... Прошу!..

Человек мягко взял Егорова под локоть, и тот, едва почувствовав, как цепкие пальцы впились в его рукав, рванулся, но тут же кубарем влетел в квартиру от сильного толчка в спину.

Дверь захлопнулась. Грохнул крюк. В прихожей стало совсем темно.

Егоров вжался в стену. Он сильно ударился головой о косяк двери, но не чувствовал боли. Рука нащупала в кармане нож, но он не спешил вынимать его.

- Ну, чего стоишь? Иди вперед!.. - Гипнотизирующий своей жесткой властностью голос сорвался в смертельный вопль: - О-о-о!.. - И умолк.

Егоров оттолкнул от себя тяжелое тело и, на ходу пряча нож, бросился к двери. Кровь билась в висках.

Внизу, в подъезде, он разминулся с тем высоким человеком в черном пальто с каракулевым воротником, которого встретил на углу. Человек держал в руках булку и сверток с колбасой. Он удивленно посторонился, а затем, пропустив Егорова, внимательно посмотрел ему вслед.

Завернув за угол, Геннадий вспомнил о ноже и метнул его в развалины сгоревшего дома. Скорее бы дойти до следующего угла. Но бежать нельзя... Идти, спокойно идти!.. Никто не должен его заметить... Вот возвращается словоохотливая старуха. Она наверняка остановит. Быстрее!.. Свернуть за угол раньше, чем она начнет пересекать улицу.

Удалось! Как хорошо, что следующий поворот совсем близко! На углу - полицейский. Спокойнее, спокойнее!

Вдалеке, за домами, прогремел выстрел. Полицейский, топтавшийся на перекрестке, всполошился, огляделся по сторонам и рысцой бросился бежать в ту сторону, где стреляли.

Через несколько минут, узнав, в чем дело, полицейский вернется, - он наверняка запомнил приметы.

Скорее бы добраться до какого-нибудь оживленного места...

Через полчаса он наконец почувствовал себя в относительной безопасности. Переулки привели его к парку Шевченко.

Приближался комендантский час. Парк быстро пустел. Но Егоров прошел по его аллеям, свернул в кусты, долго пробирался по ним, пока не нашел старый окоп. Он забился в темный угол и стал прислушиваться к отдаленным шумам ночного города. А над головой в черном небе шарили прожектора, и где-то вдалеке били зенитки, и с моря доносились хрипловатые гудки кораблей.

Так провел он самую тягостную, самую длинную и жестокую ночь в своей жизни.

Тоня тихо ахнула:

- Геня! Не может быть!..

В измазанном пальто, из рваного плеча которого торчал клок пепельно-серой ваты, Егоров стоял на площадке перед дверью. А Тоня, позабыв обо всех правилах конспирации, бросилась ему на шею.

Покачиваясь от усталости, Геннадий повторял:

- Ну вот, я пришел... Я пришел...

- Снимай пальто! Быстрее!..

Он покорно разрешил ей снять с себя пальто. Молча выпил рюмку вина. Потом как-то странно посмотрел на нее сосредоточенным, невидящим взглядом и тяжело оперся грудью о стол.

Тоня решила, что он ранен, что он потерял сознание, но, вглядевшись в бледное лицо с подрагивающими веками, поняла, что у Геннадия просто иссякли силы и он мгновенно заснул...

- Другого выхода нет, - сказал он на другое утро, когда они сидели за завтраком. - Предложение Штуммера надо принять.

- Я так и решила, Генечка!

Он сидел в расстегнутой рубашке, и, взглянув на его грудь, еще темную от летнего загара, Тоня вспомнила, как они купались в Керченском заливе и она едва не подорвалась на всплывшей мине. Егоров оттолкнул мину таким спокойным, ленивым движением, словно ее короткие, начиненные смертью отростки были рогами глупой коровы, которой вдруг захотелось пободаться. А потом они, захватив одежду, взобрались на высокий обрыв, и Геня, внимательно оглядев кромку пустынного берега, зарядил винтовку. Он растратил почти всю обойму, пока метров с двухсот пятидесяти все же не угодил в мину. Ну и взрыв! Земля дрогнула и загудела. Кверху взлетел такой могучий столб воды, земли и дыма, что казалось, внезапно открылся вулкан и глубокие недра, миллионы лет сжатые толщами, наконец-то смогли перевести дыхание.

Утром, когда они уже обо всем переговорили, Егоров обратил внимание на бутылку дорогого вина, торчащую посреди стола, как пограничный столб. В ней было что-то нагловатое, она словно напоминала своим присутствием, что он, Егоров, не единственный, кто имеет право приходить сюда, сидеть за этим столом с глазу на глаз с Тоней. Подавив тяжелый вздох, он провел ладонью по шершавым щекам.

- Побриться бы... В этом городе можно купить бритву?

Тоня взглянула на часы.

- Можно. На Дерибасовской.

- Пойдешь купишь.

- Ну, как с десантом? - спросила она. - Уже район разведали.

- С десантом? Ты о нем командарма спроси. Вообще-то, наверно, десант будет, но не так скоро... Наступление задерживается... - Он помолчал, рассматривая ее с тем хитрым, испытующим выражением, за которым - она уже знала - последует нечто важное. И действительно, Егоров сказал: - По приказу Савицкого ты поступаешь в мое распоряжение. Мы должны создать группу. Ты пойдешь на явку к Федору Михайловичу и договоришься о нашей с ним встрече.

- А какое задание?

- Любопытство хорошо, когда ты будешь заниматься тем делом, которое нам нужно.

- Чем я должна заниматься?

- Придет время - скажу. А пока вот что: не можешь ли ты через этого румына познакомиться с одним немецким полковником? Его фамилия Фолькенец.

- Фолькенец?

Он заметил, как дрогнули Тонины губы.

- Ты его знаешь?

- Знаю! Ведь это он меня первым допрашивал... И потом...

- Что - потом?

- Леон сказал мне, что Фолькенец хочет меня завербовать.

- Не называй румына Леоном! - вдруг яростно воскликнул Егоров. - Тоже дружка себе нашла! Называй, как положено, Петреску, еще лучше дадим ему кличку: "Лобастый".

- Он, скорее, кудрявый.

- Пусть будет "Кудрявый", - сердито усмехнулся Егоров, - но чтоб я больше его имени не слышал. Мы тут дело делаем, а не... - С его губ едва не слетело бранное слово, но он вовремя удержался.

- Егоров! - За секунду до этого она даже не подозревала, что когда-нибудь сможет возвысить на него голос. - Ты думаешь, что перед тобой девчонка, которую можно обижать, когда вздумается, говорить ей все, что угодно, а она все стерпит?

- Я совсем этого и не думаю.

- Нет, думаешь! Ты мне еще не муж, Егоров!

Он никогда не мог даже за минуту предугадать, какое его неосторожное слово вызовет внезапный удар. Переход от, казалось бы, беспредельного послушания к ожесточенному и бурному протесту всегда мгновенен.

Егоров уже привык к тому, что постоянно ходил по минному полю и, как бы расчетливо, с внутренней опаской ни двигался по нему, время от времени подрывался, и все вокруг летело к черту. Его преданность и самоотверженность, постоянное желание добра, мужская забота, только что ценившиеся, мгновенно превращались в тлен, и он, Егоров, для нее уже не самый близкий и дорогой человек на свете, а чужой и неприятный, разрыв с которым давно назрел и неизбежен. Он смотрел в ее потемневшие глаза, и ему показалось, что вспышка угасла и она поняла, что сейчас не время ссориться.

- Ах, Генечка, - проговорила она уже спокойно и с сожалением, - неужели ты не понимаешь, что здесь ты не сможешь меня ни от чего уберечь... Сейчас я сильнее тебя, хотя бы потому, что у меня есть "Кудрявый", - она произнесла это слово с легкой усмешкой, - и неизвестно, что еще будет с тобой! Ты прожил в городе только одну ночь...

- У меня надежные документы.

- Но это еще не все! Мне придется пойти в комендатуру, и может так случиться, что мы с тобой не сумеем видеться... часто видеться, - уточнила она, заметив его протестующий жест.

Быстрым движением он налил из ненавистной бутылки рюмку, выпил одним глотком и резко поднялся.

- Что бы с тобой ни случилось, я за тебя в ответе, - сказал он, желая все же утвердить свое право старшего, - я должен знать о каждом твоем поступке.

- Это невозможно!

- Почему?

- Да потому, что мы не сможем часто видеться. Не сможем! Ты будешь ходить ко мне не на свидания, на явку...

Он медленно потер ладонью лоб и встряхнул головой, точно желая освободиться от мучительных мыслей.

- Ты права, - проговорил он. - Мне просто очень трудно.

- И мне тоже!..

- Подойди, - сказал он.

Она встала и обняла его. Никогда еще, кажется, Егорова не охватывало столь острое ощущение потери, как сейчас.

- Я рвался сюда, я так хотел быть рядом с тобою, - говорил он, стараясь подавить смятение. - Тоня! Нам надо пережить войну... Надо! А ты такая... такая хрупкая, незащищенная...

Внезапно она вздрогнула и отпрянула от него. Еще не понимая, что случилось, он попытался удержать ее, но тут же услышал стук в дверь.

- Кто это? - прошептал он.

- Не знаю, - едва слышно ответила она.

- Румын?

Она пожала плечами.

Егоров взглянул на часы. Одиннадцать утра. Что ж, в это время человек может зайти по делу. Надо только поскорее одеться.

Галстук путался, не хотел завязываться. Наконец он кое-как затянул его немыслимым узлом, влез в пиджак, машинально пощупал во внутреннем кармане свои "плодоягодные" документы потомственного фруктового магната...

Из прихожей донесся тихий голос Тони:

- Кто там?

Ответа Егоров не расслышал. Но тут же щелкнул дверной замок, и что-то тяжелое рухнуло на пол.

- Геня! - позвала Тоня.

Он бросился ей на помощь, сжав в руке столовый нож. Окровавленный, в растерзанном пальто человек лежал в глубоком обмороке, уткнувшись головой в старый сундук.

- Да ведь это Дьяченко! - только сейчас поняла Тоня. - Как он сюда попал?

Они с трудом дотащили мнимого "полицая" до дивана и, уложив, начали раздевать. Да, кто-то его основательно отделал. Под левым глазом синяк почти во всю щеку, на губах запекшаяся кровь. Куда делся тот Дьяченко, который произносил на собраниях громовые речи! Широкое румяное лицо, такое знакомое и в то же время что-то утерявшее. Тоня сразу побежала на кухню, смочила полотенце холодной водой и обтерла ему лицо.

Дьяченко, приоткрыв глаза, тихо застонал.

- Где это тебя? За тобой гнались? - склонившись над Дьяченко, спросил Геннадий.

Минут через десять Дьяченко пришел в себя и рассказал, что с ним случилось.

До города Дьяченко добрался благополучно, хотя несколько раз патрули проверяли его документы. А у вокзала он попал в облаву. Один из полицейских чинов долго и придирчиво рассматривал его командировочное удостоверение, и, когда Дьяченко уже решил, что сейчас его схватят, высокий чин строго приказал ему помочь оперативной группе. Оружия, конечно, ему не дали, но поставили в оцепление вокруг вокзальной площади, чтобы охранять группу задержанных. Вид у них был ужасный. Когда напарник Дьяченко на минутку отлучился в соседнюю лавку, чтобы выпить кружку кваса, Дьяченко - была не была! - подмигнул стоящему мужчине: беги, мол! Тот бросился наутек. Но остальные, не заметив поданного знака, решили, что безоружный полицай может им помешать. Напав на Дьяченко, они скрутили ему руки и приложили головой о стену. Еще бы немного - и крышка.

Когда к нему вернулось сознание, вокруг ожесточенно стреляли. Всеми покинутый, Дьяченко лежал на пустынной улице.

Кто-то посоветовал ему пойти в больницу, но он отказался. Хотелось одного: поскорее убраться подальше от Привокзальной площади. На углу одной из улиц он прислонился к тополю, чтобы собраться с силами, и вдруг, как в тумане, перед ним возникла прибитая к дому табличка: "Пушкинская". И само по себе вспомнилось: "дом двадцать семь".

В тот момент он забыл, что не должен, не имеет права идти к Тоне, он почти инстинктивно нарушил запрет и, лишь слегка опомнившись, начал сознавать всю меру своей вины.

- Вы уж простите меня, ребята! - бормотал он. - Виноват! Очень виноват! У меня словно все соображение выключилось.

Егоров неопределенно хмыкнул:

- Ну, ну!..

- Успокойся, Дьяченко, - строго сказала Тоня. - Подними голову... Вот так... Да не стони ты!

Она положила ему на лоб холодный компресс, потом сняла его, забинтовала голову - умело, как тогда Леону. Теперь он мог, как герой, явиться к своему начальству, которому несомненно уже известно о нападении арестованных на полицая.

Дьяченко оглядел комнату, стол, на котором стояли стаканы с недопитым чаем. Эта видимость домашнего уюта вызвала у него жалость к самому себе.

- Вот черти! - сказал он. - Неплохо устроились. А человека гоните на улицу!

- Не горюй, - усмехнулся Егоров. - Ты ж полицай! Будешь со своими дружками по кабакам шляться. А вот куда податься бедному подло-ягодному фабриканту?

Тоня расхохоталась:

- Ничего, и подло-ягодного пристроим!

Она вспомнила, что Федору Михайловичу нужен помощник. Почему бы ему не взять подручным в свою лавочку Геннадия Егорова?

Егоров жестом радушного хозяина налил рюмку и придвинул Дьяченко:

- Ну, тяпни для крепости духа французского коньячку и шпарь поскорее отсюда!

Тот опрокинул коньяк в рот, прищелкнул языком и закрыл глаза.

- Не хочется, ребята, идти! Ой, не хочется!.. Такая это грязная работа. - Он поднялся, взглянул на себя в потемневшее зеркало, висевшее в простенке. - Красавец! Ну не полицай, а звезда Голливуда!

- Особенно у тебя нос хорош, Дьяченко! - улыбнулась Тоня. - Раздулся и посинел, как луковица. Я, например, не люблю носы, которые словно между дверьми сжимали.

- Какой еще Дьяченко, фрейлейн? Перед вами Иван Данилович Макагоненко! Желаю здравствовать!

- До свиданья, господин Макагоненко, - в тон ему сказала Тоня.

- Вот что, - предложил Егоров. - Давай-ка на всякий случай назначим сегодня встречу - ровно в шесть у памятника Дюку!

Дьяченко застегнул пальто, надвинул на уши фуражку, чтобы прикрыть повязку, и взялся за ручку двери.

- Хорошо, когда существуют на свете родные души! - искренне сказал он на прощанье, решительно распахнул дверь и вышел.

В глубине прихожей звякнула щеколда, и все стихло.

- А теперь уходи и ты, - сказала Тоня.

- Куда? - Егоров сидел на диване с опущенными плечами.

- Куда-нибудь! Сюда может прийти Петреску. Вы не должны встречаться. Да и мне, собственно, пора к Федору Михайловичу, в лавочку. Встретимся через два часа в сквере на Соборной площади.

Глава третья

С Федором Михайловичем она договорилась в одну минуту. Он согласился пока что укрыть Егорова в своем доме на Пересыпи.

Конечно, Тоня могла бы добраться до Соборной площади и минуя комендатуру, но она так спешила встретиться с Егоровым, так боялась, что, не дождавшись ее, он уйдет и тогда все опять усложнится и запутается, что решила пойти ближайшим путем.

Еще издали увидела она ненавистный подъезд, около которого прохаживался часовой. Невольно замедлила шаг, захотелось повернуть обратно. Впрочем, чего бояться? Раза три за эти десять дней она благополучно проходила мимо этого мрачного дома и никого не встретила. Пройдет и сейчас,

- Наконец-то, фрейлейн Тоня! Вы, конечно, спешите ко мне?

Офицер, тот самый, с которым она однажды беседовала, приветливо улыбался ей. Суховатые, в синих прожилках щеки его раскраснелись, он тяжело дышал. Очевидно, догонял ее, а это было ему уже не по силам.

- Зайдемте, зайдемте, фрейлейн Тоня. Нам есть о чем поговорить. - И, взяв под локоток, Штуммер настойчиво повел Тоню к парадному входу.

"Теперь конец", - подумала Тоня, поднимаясь по лестнице вслед за офицером, который шел впереди, позвякивая ключами, собранными на колечко.

Все эти дни она только и думала о том, что Штуммер и Фолькенец сами оставят ее в покое. Но нет, как видно, ее все время держат на прицеле; не случайно же так обеспокоен Леон - он, вероятно, все знает, но не может ей этого сказать.

Опять знакомая комната со стульями, напомнившими учительскую.

- Садитесь, фрейлейн! Снимайте пальто. Нам надо поговорить не спеша.

Тоня продолжала стоять у двери. Совсем близко, в двух кварталах отсюда, по скверу мечется Егоров, и каждая минута ожидания кажется ему вечностью, и скоро он поймет, что с ней стряслась беда.

- Раздевайтесь, фрейлейн! - повторил офицер с вежливой настойчивостью.

Тоня медленно сняла пальто, повесила его рядом с шинелью на круглую деревянную вешалку и, пригладив волосы, осторожно присела на край стула.

- Я вижу, фрейлейн, вам нелегко живется, - проговорил офицер, сочувственно оглядывая ее с ног до головы. - Петреску должен был бы о вас позаботиться - ведь вы спасли ему жизнь! Но... к сожалению, румыны не всегда бывают джентльменами. Ничего, - уже весело сказал он, - мы это исправим! А теперь давайте познакомимся. Меня зовут Генрих Штуммер... - Он снял трубку зазвонившего телефона и коротко сказал: - Штейнбах?.. Уже здесь? Пусть зайдет!

Несколько мгновений Штуммер молчал, сосредоточенно глядя в глаза Тони. Она старалась выдержать этот взгляд, но вдруг поняла, что, собственно, Штуммер вовсе не на нее смотрит, а как бы сквозь нее - на дверь.

В тревожном ожидании она невольно оглянулась. Кто же это должен зайти?

Никогда еще время не тянулось так долго. Сколько раз она слышала о том, что главное для разведчика - выдержка, умение ждать, ждать и ждать. Но как мучительна неизвестность! Сейчас распахнется дверь, и это может означать конец ее жизни.

- Фрейлейн Тоня, - услышала она вновь голос Штуммера, - попрошу вас быть переводчиком. - И он поднялся навстречу человеку, который, осторожно приоткрыв дверь, вошел в комнату.

Господи, да это же Камышинский! Тоня узнала его мгновенно. То же серое заношенное пальто, седые волосы торопливо примяты, свисают на лоб, во взгляде блеклых глаз - невероятная усталость, а на морщинистом лице - тюремная желтизна. И, кажется, если бы Тоня не знала, что именно из-за этого человека погиб Андрей, она прониклась бы к нему сочувствием.

Камышинский остановился около стола и коротко кивнул Тоне.

- Зетцен зи зих! - Штуммер показал рукой на свободный стул у стола, и Камышинский присел, крепко сцепив на коленях пальцы.

Штуммер молча и неторопливо перебирал на столе бумаги, а Тоня тем временем рассматривала Камышинского. Нет, он как-то не производит впечатления человека, который доволен тем, что предательством купил себе жизнь. Он явно испуган и насторожен. Его короткие пальцы с неровными ногтями непрерывно в движении - то сжимаются в кулаки, то расслабляются, то вдруг, крепко сжав ладони, Камышинский начинает щелкать подагрическими суставами. И лишь изредка, когда его взгляд устремляется за окно, где ослепительно сияет солнце, в глубине погасших глаз вспыхивают и тут же гаснут искорки.

- Познакомьтесь, фрейлейн, с господином Петровым, - сказал Штуммер со сдержанностью хозяина дома, представляющего друг другу своих гостей. - Господин Петров будет весьма полезен в том деле, которое мы намерены вам поручить. Но себя вы можете ему не называть.

Ах, Петров! Значит, Штуммер не хочет, чтобы она знала подлинное имя Камышинского! Значит, игра началась?

Только что Тоне казалось, что силы ее на пределе, а оказывается, это лишь начало испытаний.

Совладав с собой, она повернулась к Камышинскому и по-русски сказала:

- Нас с вами знакомят, господин Петров.

Камышинский хмуро кивнул. Штуммер поднялся, обошел вокруг стола, придвинул еще один стул и сел между Камышинским и Тоней, показывая этим, что разговор должен быть доверительным и дружеским.

- Фрейлейн Тоня, - начал он, положив руку на спинку ее стула, - господин Петров знает многих из тех, кто тайно нам вредил. Мы ему многим обязаны, и только ради сохранения его жизни, ради того, чтобы оградить его от возможной мести, временно изолировали от внешнего мира. Сейчас нам стало известно, что в Люстдорфе - не правда ли, я тоже стал одесситом? - так вот, в Люстдорфе появилась группа, которой руководит Илья Коротков. Мы знаем о нем немногое. Сейчас он пытается связаться с партизанами. Что это такое, надеюсь, вы понимаете. Господин Петров до войны знал Короткова и может рассказать о нем подробнее.

- Но чем же я могу быть вам полезна? - спросила Тоня, стараясь не глядеть на Камышинского, продолжавшего сидеть с таким отрешенно-равнодушным выражением лица, что, казалось, он не слышит Штуммера. Впрочем, да - он ведь не понимает по-немецки.

- Надо сделать так, чтобы Коротков вам поверил, - сказал Штуммер и дотронулся до ее плеча. - О, это не будет трудно! Мы задержали одну связную, девушку вашего возраста, и получили от нее пароль и явку. Коротков ее никогда не видел, но она знает его по фотографии. К сожалению, у меня этой фотографии нет, и потому... - Штуммер улыбнулся и с шутливой сокрушенностью пожал плечами, - потому нам приходится вновь просить господина Петрова об услуге: он нарисует вам то, что называется словесным портретом. Попросите его об этом, фрейлейн.

- Господин Петров, - начала Тоня, - вас просят описать, как выглядит Коротков.

Камышинский внезапно резко вскинул голову.

- А ты спроси его!.. - произнес он с такой нескрываемой яростью, что Тоня испугалась. - Господи, когда же все это кончится? Скажи ему, что мне надоели и его сигареты, и вонючий шнапс, и заботы о моей жизни. Все мне надоело!..

- Господин Петров, успокойтесь! - прошептала она, быстро сообразив, что все обстоит не столь просто, как это могло показаться.

А Камышинский вдруг спрятал лицо в ладонях и глухо зарыдал.

- Черт побери! - рассвирепел Штуммер. - Каждый раз истерики!.. - И, налив из графина воду, он протянул стакан Камышинскому: - Тринкен зи!

Крупная рука Камышинского дрожала, и стакан позвякивал, ударяясь о зубы. Какие горькие слезы! Неужели после всего этого человек может жить? Ведь вскочить на подоконник, разбить стекла и выброситься на мостовую - дело нескольких секунд.

Тоне показалось, что именно это сейчас и произойдет. Плечи старика продолжали конвульсивно вздрагивать, а воспаленные глаза, в которых возникло дикое, полное отчаянной ненависти выражение, действительно все чаще скашивались в сторону окна.

Но Штуммер оставался совершенно спокойным.

- Потерпите, фрейлейн Тоня, - сказал он, снова наливая из графина воду. - Его норма - три стакана. Потом он успокаивается и становится человеком. В общем-то, он неплохой старик, но несколько истеричен.

Через несколько минут Камышинский перестал метаться. Он сидел, прикрыв рукой набрякшие веки, и покусывал губы.

- Скажи ему, - обратился он к Тоне, - что о Короткове я почти ничего не знаю. И пусть меня отправят в камеру.

Тоня перевела эти слова. Штуммер был непреклонен:

- Пусть скажет хоть то, что знает.

- Скажите то, что знаете, - попросила Тоня, вновь вспомнив о Егорове. "Где он? Что с ним? Скорее бы все это кончилось!" - Быстрее говорите, - прибавила она от себя, уже строго. - Не тяните.

Камышинский шумно перевел дыхание.

- Коротков росту под сто девяносто. Лысоватый... Носит очки... Три передних зуба металлические... До войны жил на пятой станции. Оставался ли в подполье, не знаю... Вот и все... И скажи ему, что я устал. Я хочу в камеру!.. Сейчас же! - крикнул он, теряя самообладание. - И еще скажи, что больше он не вытянет из меня ни слова!

Штуммер небрежно махнул рукой, показывая, что Камышинский может убираться вон.

Старик тяжело встал, закашлялся и, резко повернувшись, быстро направился к двери.

Встала и Тоня.

- Теперь и мне можно идти? - спросила она, чувствуя, что больше не в силах здесь оставаться.

Штуммер слишком напоминал ей Фолькенеца - та же обманчивая изысканность манер, прикрывающая жестокое лицемерие. А что, если бросить ему в лицо, что ей известно подлинное имя доносчика? Пусть не думает, что перед ним наивная девчонка!.. Шальная мысль!.. Тоня тут же справилась с собой. Нет, нет, ни одного лишнего слова.

От Штуммера не ускользнула перемена в ее настроении, но он был далек от подозрения, что эта худенькая девушка знает больше, чем он этого хочет.

- Да, фрейлейн, - проговорил он, - я понимаю ваше состояние. Жить нелегко. Очень нелегко! Особенно вам, совсем еще юной. Но я сделаю все, чтобы оградить вас от опасностей. Поверьте, поручение, которое мы вам даем, связано с совсем небольшим риском. Вы очень недолго будете связной между Коротковым и теми, с кем он действует. А потом мы поможем вам уехать из Одессы. В мире есть уголки и получше. Австрийские Альпы, например! Я родился у их подножия... Вы когда-нибудь держали в руках букет эдельвейсов? Нет? Они растут в горах... Я и сам устал от этой войны, - вдруг сказал он, но тут же словно спохватился и вернулся к делу. - Запомните, пожалуйста: завтра утром вы отправитесь в Люстдорф, разыщете дом Мирона Стороженко... Этот дом всем известен. Отсчитаете от него в сторону моря еще четыре дома и войдете в пятый. У того, кто вам откроет, спросите: "Можно ли купить ставриду?" Вам должны ответить: "Ставриды нет, но есть бычки". После этого вы скажете, что пришли от Лугового, район, где можно перебраться к партизанам, выбран. Нужны два надежных человека, по возможности минеры. Вы должны задержаться в этом домике хоть несколько часов, послушать разговоры и, вернувшись, все мне рассказать... Дело, как видите, довольно несложное. А для того чтобы свести риск к минимуму, я установлю за домом наблюдение. Если ваша жизнь подвергнется хоть малейшей опасности, мои люди моментально придут на помощь.

- Но почему же нельзя просто арестовать Короткова? - искренне удивилась Тоня.

- О! Это была бы грубая ошибка! Нам нужно схватить их всех вместе. Не скрою, фрейлейн, мы не знаем, кто такой этот Луговой. Арестованная, оказывается, тоже его не знает. Приказ она получила через так называемый "почтовый ящик". У них неплохая конспирация!

- Значит, вы не знаете, что они замышляют?

- В том-то и дело! Мы не знаем ни места, ни времени. Нам неизвестен человек, скрывающийся под фамилией Луговой. По наведенным справкам, среди служащих железной дороги человека с такой фамилией не было и нет. Поэтому мы не торопимся с арестом Короткова - хотим выявить всю его группу. Вам все понятно, фрейлейн?

- Да, все...

- С вами легко работать. Теперь я понимаю, почему вам удалось спасти Петреску.

Штуммер подошел к несгораемому шкафу и, щелкнув ключиком, раскрыл массивную дверцу. Тоня подумала, что сейчас он предложит ей деньги, но он достал небольшой бланк, долго заполнял многочисленные его графы, а затем протянул бумагу через стол Тоне:

- Поставьте внизу свою подпись, фрейлейн. Никто, кроме меня и еще одного-двух человек, не будет посвящен в вашу тайну.

Бланк лежал перед ней на столе, а Штуммер, раскрыв папку с бумагами, занялся своими делами.

Тишина! Если смотреть в небо, то кажется, что весь мир щедро залит солнцем и в нем нет ни смерти, ни горя, ни предательства. Мерно шумят морские волны, а в сквере ждет ее...

Она внезапно вспомнила памятник Дюку... Окровавленную голову Андрея... Но что же это они сделали с Камышинским? Ведь подпольщики доверяли ему. Он был честным. Почему же его оставило мужество, когда он оказался в этой комнате? Нет, все же быстро соглашаться не следует. Пусть он видит, что она не так уж покладиста.

Какая мертвая тишина! Даже не слышно шагов за дверью.

- Фрейлейн Тоня, - тихо спросил Штуммер, - вы все еще колеблетесь?

- Видите ли, - тихо заговорила Тоня, - когда я помогала Петреску, я поступала так, как подсказывало сердце... Но пожалуйста, прошу вас, не заставляйте меня подписывать эту бумагу...

- Вы не хотите с нами сотрудничать?

- Нет, я буду делать все, что вы скажете, но...

- А что же вам мешает оформить наш "брак"? - Штуммер улыбнулся и, подписав какую-то бумагу, захлопнул папку.

- Вы же говорили, что я должна выполнить всего несколько заданий. И я выполню их, я выполню все обязательства, о которых говорится в этом бланке, и все буду держать в строжайшем секрете. Мне некуда деваться! У меня есть только один друг...

- Петреску не должен знать о нашей встрече, - прервал Штуммер, уверенный в том, что именно его она имеет в виду. - Если только вы ему проговоритесь, я не ручаюсь за вашу жизнь. Ну ладно, - вздохнул он, - я еще подожду. Давайте бланк. Мы вернемся к этому делу в следующий раз, а сейчас расстанемся... Значит, завтра вы в Люстдорфе, а послезавтра я ожидаю вашего подробного письменного доклада. - Он поднял палец и повторил: - Письменного! Но сюда больше не приходите. Вас могут заметить. У меня есть квартира для встреч. Знаете улицу Петра Великого?

- Знаю.

- Дом тридцать семь. Первый этаж. Как войдете в подъезд, сразу направо. Позвоните шесть раз. Запомните: ни на пять, ни на семь вам не откроют. Жду ровно в четыре часа дня. Будьте точны.

Она быстро направилась к Соборной площади, чтобы хоть издали взглянуть, не ждет ли ее в сквере Егоров. Конечно, она к нему не подойдет: Штуммер мог послать ей вслед своего человека.

Часы на углу показывали без четверти пять. Пустынный сквер проглядывался насквозь. По дорожке бежал мальчишка. На скамейке у входа сидели две пожилые женщины. И всё. С ощущением гложущей тоски и полного одиночества Тоня медленно прошла мимо ограды.

Глава четвертая

Она думала, что не будет спать всю ночь.

За окном изредка раздавались шаги. Тоня вскакивала и, откинув занавеску, прижималась лицом к стеклу, вглядывалась в сумеречную пустоту ночной улицы.

Потом она все же заснула, да так, что, если бы даже Егоров и постучал в ее окно, вряд ли она услышала бы.

В половине седьмого Тоня тщательно умылась, оделась, позавтракала, и все это с обстоятельностью спортсмена, собирающегося на соревнования.

Все, о чем говорил Штуммер, представлялось сейчас в ином свете. Возможно, он ее испытывает и никакого Короткова на самом деле нет, как нет и Лугового. Так или иначе, но нужно следить за каждым своим словом, за каждым поступком. Ведь возможно, что все это просто-напросто проверка.

Она вышла из дома. Ее встретило светлое, спокойное утро. Мелкие облачка, казавшиеся расплывшимися дымками от разрыва зенитных снарядов, медленно ползли со стороны моря, пронизанные несмелым весенним солнцем.

Тоня решила идти пешком. Люстдорф довольно далеко, но к десяти она наверняка доберется...

К тому времени, когда началась война, она знала, что фашизм величайшее зло. В школу, где она училась, приезжал немецкий политэмигрант Гуго Штейнгарт и рассказывал о том, как Геринг со своими штурмовиками поджег рейхстаг; она любила слушать песни Эрнста Буша - в них звучала убежденность в победе над нацизмом.

А вот теперь она сама втянута в борьбу, и, если останется жива, будет чудо. Как ожесточен Камышинский! Конечно, он не фашист и ненавидит Штуммера, но сломлен...

Звонко цокают каблучки. Тоненькая девушка спешит. На ее щеках румянец от быстрой ходьбы. Пальто расстегнуто. Кто бы мог подумать, что она, молодая девушка, такая с виду беззаботная и "домашняя", в действительности олицетворяет собою великую силу народного мщения, непреклонную, страшную силу!

Тоня ловила взгляд каждого встречного. "Наблюдаешь? Ну-ну!" - с нарастающим ожесточением думала она.

Еще не поздно было свернуть в один из переулков и, попетляв, убежать от преследователей, если они за нею наблюдают, добраться до Федора Михайловича и с его помощью исчезнуть в катакомбах.

Исчезнуть!..

Она представила себе темные своды, тускло освещенные керосиновыми лампами и свечами. Постоянное напряженное ожидание часа ночной вылазки, когда после спертого, пропахшего дымом и испарениями воздуха подземелий никак не можешь надышаться. За эти недели она уже много слышала о катакомбах - о том, что там скрывается взбунтовавшийся отряд словаков. Этот отряд не дошел до фронта. Вскоре по прибытии в Одессу словаки связались с подпольщиками и перебили немало немецких офицеров. Теперь, совместно с другими группами, они громят немецкие эшелоны и склады.

"Иди!.. Иди!.. Иди!.. - твердила она себе. - Вдруг можно будет найти возможность осторожно предупредить Короткова о нависшей над группой опасности, ведь тогда многие будут спасены".

На пустынном шоссе ее остановил патруль. Молодой солдат в неопрятной, видавшей виды шинели бегло взглянул на ее паспорт и, уверенный в том, что русская девушка не понимает по-немецки, весело сказал своему напарнику:

- А у девчонки неплохие глазки!..

Потом она долго шла темными, изрытыми полями. Заброшенные окопы уже осыпались. Линия обороны! Так писалось в газетах. Последняя линия. Теперь ее и не разглядеть. Вдалеке, среди поля, валяется остов военной повозки, перевернутой взрывом. На колесе сидит ворон. Удивительно, как много здесь этих птиц! Она невзлюбила их еще в детстве, когда увидела в учебнике репродукцию с картины Верещагина: унылое поле, усеянное телами убитых солдат, и над павшими - стая черных воронов.

Вот и Люстдорф. Небольшой, прижатый к морю поселок. Почти все дома сохранились - крепкие, обжитые, построенные еще в прошлом столетии немецкими колонистами.

Мирон Стороженко... От дома, в котором он живет, надо отсчитать четыре и войти в пятый. А вдруг Коротков все же знаком с той девушкой, которая арестована, что тогда?..

От волнения кружилась голова, но она понимала, что теперь уже за каждым ее движением наверняка следят. Может, даже сам Штуммер наблюдает из какого-нибудь окна.

Кого спросить? Из-за поворота выбежал мальчишка лет десяти, озорно подпрыгнул, что-то крикнул девчонке в сером пальтишке, понуро стоявшей у крыльца дома с небольшим узелком в руке, и устремился навстречу Тоне. Она уже хотела его остановить, но, не добежав нескольких шагов до нее, он круто свернул направо, перемахнул через канаву и исчез за калиткой.

Тоня подошла к девочке и дружелюбно обратилась к ней:

- Здравствуй!

Девочка взглянула на незнакомку серьезно и даже настороженно и инстинктивно покрепче прижала к себе узелок.

- Где тут живет Стороженко? Мирон Стороженко. Не знаешь?

- Зачем он вам? - с откровенной неприязнью спросила девочка и не по-детски испытующе взглянула в глаза Тоне.

Тоня растерялась.

- Что это ты такая сердитая? Не хочешь - не говори.

- Нету больше моего дедушки Мирона! - горестно вздохнула девочка. - В этом вот доме он жил...

- А теперь?

- В тюрьму его увезли... Вот передачу ему несу.

Так вот почему Штуммер дал ей именно этот ориентир! Ведь весь поселок знает об аресте Стороженко, и, конечно, незнакомый человек, интересующийся им, невольно привлечет к себе внимание, а Коротков заведомо отнесется к такому человеку с доверием.

Тоня медленно шла вдоль улицы. Первый... второй... третий... четвертый...

Вот и пятый дом. Ничем не приметный, обычный, поблекший от времени и невзгод. Щербатое крыльцо в три ступеньки, дверь в дом приоткрыта, во дворе позванивает цепью рыжеватый пес, обросший свалявшейся клочковатой шерстью.

Заметив Тоню, пес беззлобно тявкнул и тут же нырнул в свою конуру.

Улица пустынна, но Тоня чувствует, как со всех сторон ее пронзают затаенные взгляды. Ей показалось, что к окну рядом с крыльцом прижалось бледное лицо. Но, может быть, только показалось. Ее внутреннее напряжение достигло предела.

Спросить о ставриде? Какая глупость! Почему о ставриде? Никаких признаков того, что в доме живет рыбак.

Калитка тихонько скрипнула. Тоня медленно прошла по дорожке, поднялась на крыльцо. Из-за приоткрытой двери тянуло кислым запахом грязи и запустения.

Тоня не успела постучать, как дверь широко распахнулась, и она увидела очень высокого человека в шапке, в сером свитере и синих лыжных брюках. Поджарый, длинноногий, он показался ей даже красивым, несмотря на сероватую бледность лица.

- Заходи! Заходи! - сказал он с неожиданным радушием и улыбнулся.

Так встречают хорошо знакомого человека. Вот сейчас она произнесет парольную фразу, и он все поймет. Что же будет тогда?

- Ну, заходи же... Смелее! - В его голосе слышалась подкупающая приветливость.

Тоня переступила через порог и остановилась у двери, не в силах сделать дальше и шага.

Ее взгляд остановился на продолжавшем улыбаться лице хозяина, на тускло поблескивающей стали его передних зубов. Боковым же зрением она прощупала комнату, в которой как будто никого, кроме них, не было.

Хозяин небрежным, торопливым движением смахнул с головы шапку и бросил ее на стол, где стоял закопченный котелок, а на расстеленной газете лежала неровно обломанная краюха черного хлеба.

Удивительно, но, увидев этот голый, сужающийся к темени череп, Тоня чуть ли не огорчилась. Хозяин постарел сразу лет на пятнадцать.

Несомненно это был Коротков. Из светлых глаз его исчезла улыбка, на узкое лицо, отяжеленное крупным подбородком, легла тень настороженного недоверия.

- Нет ли у вас продажной ставриды? - спросила Тоня сдавленным голосом, и у нее перехватило дыхание.

- Еще чего захотела!.. - почти весело воскликнул хозяин дома и снова сверкнул металлическими зубами. - А бычков не хочешь?.. Ну, не жмись к двери! Садись...

Она присела на старый венский стул с расшатанными ножками, придвинутый к столу, и только теперь внимательно оглядела комнату.

В углу стояла железная кровать, покрытая серым солдатским одеялом, на подушках - ситцевые наволочки в желтых цветочках. У двери - платяной фанерный шкаф "под дуб" с поцарапанной дверцей. И с этой случайной, бедной обстановкой совершенно не вязался портрет в черной полированной раме в простенке между окнами. На нем был изображен старичок, одетый по моде времен "Броненосца Потемкина", в белом пикейном жилете, с благообразной, тщательно расчесанной седоватой бородой, а из кармана свисал черный шнурок пенсне.

Коротков перехватил ее взгляд.

- Бедно живу! Но по нынешним временам - вполне даже прилично. Работаю счетоводом у районного налогового инспектора... - Он сумрачно усмехнулся. - В такую богадельню никто лишний раз носа не сунет... Ну, рассказывай, с чем пришла? - прервал он самого себя и требовательно глянул на Тоню.

- Луговой просил передать, что надо подобрать двух надежных людей... Лучше минеров. Район, где можно перейти к партизанам, уже определен.

В светлых глазах Короткова возникло напряженное, жестокое выражение. Он прошелся по комнате, постоял у окна, глядя вдаль, потом повернулся к Тоне и спросил с неожиданным раздражением:

- У него что, своих людей нет? У меня провал за провалом... Третьего дня Стороженко забрали. Ко мне подбираются... Скажи, что нет у меня сейчас такой возможности и не предвидится...

- Хорошо, - проговорила Тоня, - передам...

- Слушай! - вдруг словно спохватился он и подсел к столу. В голосе его возникли властные нотки. - А как ты, собственно, меня нашла? Ведь Луговой знает старую явку, а с нее я ушел. Как же ты меня нашла?

Он не сводил с нее острого, недоброго взгляда, и Тоня боялась даже моргнуть, чтобы не выдать себя. Ей хотелось сразу во всем ему признаться и кончить эту мучительную игру. Ведь она должна, она обязана предупредить Короткова об опасности. Ведь она же не Зина Тюллер! Надо сказать Короткову правду, и вдвоем они сумеют придумать, как ей быть со Штуммером, как обмануть его.

- Сначала я пришла к дому Стороженко, - начала Тоня, чувствуя, как его взгляд становится все более и более подозрительным, и уже не имея сил продолжать ту низкую игру, которую ей навязали.

- Ты заходила в его дом? - перебил Коротков.

- Нет.

- Но как ты узнала, что я здесь?

- Мне сказала девочка.

- Какая девочка?

- Внучка Стороженко.

- Что сказала?

- Дедушка, говорит, арестован. Иду, говорит, в тюрьму, отнесу ему передачу.

- Но почему ты именно сюда пришла? Это девочка тебя послала?

- Нет.

- Слушай, девушка, как тебя зовут?

- Тоня.

- Так вот, Тоня, ври, да знай меру! - Он тяжело поднялся, подошел к двери и запер ее на крюк.

Тоня подавленно молчала. Слова признания сами рвались с ее губ, все предметы вокруг расплылись, она видела лишь бледное, отчужденное лицо Короткова, его глаза, ненавидящие и страшные.

- Признавайся, кто тебя послал, - сказал он требовательно.

- Луговой...

Он усмехнулся:

- Долго будешь лгать?

- Луговой сказал, чтобы я отсчитала от Стороженко четыре дома и вошла в пятый...

- Так прямо и сказал?

- Да. Так и сказал.

Он снова подошел к окну, тревожно оглядел улицу и все подступы к дому, словно боялся, что Тоня привела с собою гестаповцев.

- Какая же это сволочь предала меня?! - воскликнул Коротков, обращаясь не к Тоне, а словно к самому себе.

Тоне стало еще тяжелее оттого, что он ее ни в чем не подозревал. Глядя на его желтоватый череп, на серое, землистое лицо, она думала о том, что этот человек, вероятно, долго сидел в тюрьме. Вот такой же цвет и у Камышинского. И так же сутулится спина, словно от привычки держать руки связанными на пояснице. Каждое слово Короткова обжигало Тоню. Как же, как предупредить его о том, что опасность рядом? Что он уже на самом краю гибели...

- Может, лучше вам уйти отсюда? - робко начала она. - Раз уж арестован Стороженко, то и на вас показать могут...

Он быстро оглянулся и с угрюмой настороженностью прошелся по комнате.

- А куда? Куда уйти? Все не просто. Нужно конспирироваться так, чтобы к тебе не могли найти путь враги, но нашли единомышленники... Ну уйду - и весь труд пойдет прахом... Прервутся связи... Нет, ты так и скажи Луговому, что я остаюсь на месте... И буду здесь до конца...

"Хорошо, если бы сюда больше никто не пришел! - с тоской думала Тоня. - Мне ничего не нужно знать, ничего". Хотелось побыстрее уйти. В конце концов, скажет Штуммеру, что этого потребовал Коротков. Но она не теряла надежды найти способ, чтобы сказать ему об опасности, в то же время не раскрывая себя до конца. Урок Камышинского многому ее научил. Не у всех, оказывается, хватает мужества бороться в одиночку. За ней стоят и Егоров, и Дьяченко, и группа Федора Михайловича, и она не может, не имеет права ими рисковать. А где-то в самых глубинах сердца, не признаваясь в этом самой себе, она тоже боялась одиночества, и тюрьмы, и жестоких допросов.

Коротков молчал, сосредоточенно глядя поверх ее головы. Казалось, он погрузился в мир своих нелегких мыслей, куда не было доступа никому, кроме него самого.

- Вот что, Тоня, - наконец тихо заговорил он и погладил край стола своими длинными пальцами, словно успокаивая самого себя, - передай Луговому, что я согласен. Группу выделю. Пять человек. Двое из них - опытные подрывники. Пусть сообщит через тебя время и место... И еще скажи, что у меня, мол, все в порядке. Действую по плану... А теперь, как мне ни приятно твое общество, ступай. Да вот возьми на дорогу что бог послал - хлебца... Больше нечем мне тебя угостить.

Он встал, достал из шкафа большой хлебный нож, а Тоня заметила там, в глубине, на полке, яркие этикетки французских консервов. Она уже видела такие консервы в магазинах на Дерибасовской, но купить их было просто немыслимо!

Коротков отрезал от своей початой буханки щедрый ломоть, тщательно завернул в газету и протянул Тоне:

- Ну, прощай. Ты славная девушка, Тоня!

Она взяла хлеб, попрощалась и ушла с тяжелым и беспокойным чувством, в котором сама не могла разобраться. Что это? Привычка притворяться бедным и несчастным? Или скупость? Или, может, это НЗ для подпольщиков, отправляющихся на операции? Но неужели он хранит в своем шкафу продукты для целой группы? Нет, это маловероятно.

Хлеб она съела до последней крошки, едва только вышла от Короткова.

По дороге Тоню никто не остановил. Она вернулась домой к вечеру, такая усталая, что не было даже сил согреть чай.

А ночью внезапно проснулась. Почудилось, что в окно постукивает ногтями Егоров. Но нет, за стеклом никого ни было. На крышах истошно рыдали кошки. Они праздновали наступление весны.

Глава пятая

- Я была в Люстдорфе, - сказала Тоня, едва войдя к Федору Михайловичу.

- Где? - насторожился он.

- В Люстдорфе. У Короткова.

- Кто такой Коротков?

- Руководитель группы.

- Какой группы? Нет в Люстдорфе никакого Короткова.

- Есть. Я сама с ним разговаривала.

Она подробно рассказала и о своем разговоре со Штуммером, и о встрече с Камышинским, которого Штуммер назвал Петровым, и о своем походе в Люстдорф от имени некоего неизвестного ей Лугового. Обстоятельно, стараясь не упустить ни одной детали. Описала поведение Короткова, не забыла сказать и о Мироне Стороженко, в аресте которого сама убедилась.

- Удивительно! - проговорил Федор Михайлович. - Какой-то человек действует от имени подпольщиков и, насколько я тебя понял, ищет связи с ребятами, которых мы спасли. А я между тем после недавних арестов не могу восстановить связи с целым рядом товарищей.

- Конспирация! - хмыкнул Егоров.

А Федор Михайлович спросил:

- Так кто же такой этот самый Луговой? Сумела ты понять, что он из себя представляет?

- Нет. Но Коротков его, по-моему, знает.

Федор Михайлович с ожесточением вцепился пятерной в свою бороду; казалось, он начисто оторвет ее.

- Значит, так, - вслух размышлял он. - Получается, что Луговой действует на железной дороге. Но если он просит помощи, стало быть, дела его не слишком хороши. С другой же стороны, судя по твоему рассказу, у Короткова довольно крепкая группа. Все это весьма загадочно!

- Но что мне сказать Штуммеру? - спросила Тоня, которая не переставала мучительно размышлять о предстоящем свидании.

- Подписку о сотрудничестве с тебя взяли, так? - спросил Федор Михайлович.

- Нет. Мне пока удалось отбиться, - возразила Тоня.

Егоров со злостью вставил:

- Ничего, пусть этот Штуммер подождет. Успеет!

- Нет, Егоров, здесь очень опасно играть в независимость, - серьезно заметил Федор Михайлович. - У Тони положение сложное!..

- Так давайте решать... Но чуть позднее, - все так же нервно сказал Егоров. - Мне пора уходить, радиограмму подготовить.

- Передавай, - согласился Федор Михайлович, - Тоня покажет тебе, где радистка.

- Федор Михайлович!

- Что? - обернулся он к Тоне.

- Как же все-таки предупредить Короткова? Я ему, конечно, намекнула, но прямо сказать не решилась...

- И правильно сделала. Я его еще прощупаю...

- Может быть, он мог бы успеть уйти в катакомбы? И других с собой увести? Ведь если он действительно знает, где подпольный обком, он нам так нужен!

- Вот в том-то и дело, что лучше бы он не знал. Достаточно нам Камышинского. Думаешь, Камышинский такой уж слабенький человечек? Он, если хочешь знать, своими руками двух полицаев задушил! А допросов вот не выдержал. В общем, так, ребятки! - Он хлопнул ладонью по прилавку, на котором горкой высились гниловатые яблоки и груши. - Будем поступать так, как прикажет начальство. А пока, Егоров, двигай к художнику Тюллеру, знаешь, где оперный театр? Придешь - спроси художника Карла Ивановича. Скажи, что тебя послал старый огородник, и он тебе любой штампик смастерит. Ночевать сегодня будешь в моем доме на Пересыпи.

"Тюллер! Это что же, Зинин отец?" - подумала Тоня, не став ни о чем спрашивать.

Федор Михайлович вышел из подсобки навстречу покупателю.

Они остались одни.

- Что же мне делать? - тихо спросила Тоня. - Коротков и его группа погибнут. Минеры будут схвачены.

Егоров обхватил голову руками. Положение казалось ему безвыходным.

- Пойми ты наконец, - проговорил он, - ничего исправить уже невозможно.

- Но я могу сообщить Штуммеру, что Коротков отказался послать минеров!

- Потом Короткова схватят, и на очной ставке с тобой он скажет, что тебе была известна истина.

- А если не скажет?

- Вот что, - Егоров понял, что спорить с ней бесполезно, нужно предложить какой-то разумный выход, - судя по всему, Штуммер ведет с Коротковым большую игру. Торопиться с его арестом не будет. Успеешь сказать при следующей встрече.

Ему показалось, что он ее убедил.

- Так, значит, писать донесение Штуммеру? - спросила она в последней надежде, что Егоров найдет какой-то другой выход.

- Писать!

Тоня зажмурила глаза, словно от охватившей ее боли.

- Ну ладно, пойду писать... Как же мы встретимся? У театра?

Она решила, что на этот раз ее разговор со Штуммером не затянется, и все же - кто может разглядеть во тьме рифы! - на тот случай, если она не придет вовремя, подробно рассказала Егорову путь, который приведет его к дому Федора Михайловича на Пересыпи. К радистке они смогут попасть только на следующее утро.

Она вышла на улицу, но ни солнечное марево, ни мягкий весенний ветер - ничто не радовало ее. Мысли были тяжелыми. Сколько лет она уже прожила на свете? Сто? Двести?

Глава шестая

Штуммер сам открыл дверь. Он стоял перед Тоней в черном костюме и накрахмаленной белой рубашке, чуть торжественный, словно приготовившийся к вечернему рауту.

- Входите, фрейлейн! Вы точны. А говорят, что точность - это вежливость королей.

Он провел ее по длинному коридору в глубь квартиры. Тоня заметила, что двери всех комнат, мимо которых они проходили, были наглухо закрыты. Дом казался необитаемым.

В комнате, куда они вошли, все осталось, по-видимому, так, как было при прежних хозяевах. Небольшой старинный ломберный стол был придвинут к окну. На стенах висели чучела: пыльный орел, вцепившись острыми когтями в отполированный дубовый сук, гордо поднял свой хищный клюв, а в углу, на черной тумбочке, поджав одну ногу, стояла цапля. В ее черных пуговичных глазах застыло выражение страха.

"Кого же она боится? - подумала Тоня. - Орла или Штуммера и тех тайн, в которые он посвятил ее во время свиданий с приходящими сюда людьми?" Около стены стоял книжный шкаф с помутневшими стеклами, за которыми не было книг. И то, что книг не было, усиливало ощущение исчезнувшей чьей-то в прошлом налаженной, устоявшейся жизни.

Штуммер пододвинул поближе к окну тяжелое кресло с изогнутой спинкой и предложил Тоне сесть.

- Ну, фрейлейн, - начал он, приветливо улыбаясь, - кое-что мне уже известно. Вы не совсем точно выполнили задание, хотя несомненно и старались...

- Я не могла задержаться у Короткова дольше, - сказала Тоня. - Видимо, он ждал кого-то, потому что попросил меня уйти. Я не успела поговорить с ним обо всем...

- Да! Да! Конечно! Просто невежливо оставаться в доме, если тебя просят уйти. А жаль! К нему действительно вскоре после вас зашел один человек... Кстати, тот, которым мы интересуемся. Ну хорошо!.. - Он присел на край ломберного столика, и тот под тяжестью его тела скрипнул. - Так о чем же все-таки вы успели договориться?

Повторяя все во второй раз, Тоня говорила довольно уверенно, и Штуммер, внимательно слушая ее, одобрительно кивал головой. Он явно отдавал должное ее памяти.

- Так, значит, фрейлейн, Коротков с Луговым знакомы? - спросил он, когда Тоня закончила свой рассказ.

- По-моему, они уже встречались. Так, по крайней мере, я думаю.

- А когда они готовят операцию?

- Коротков об этом не говорил. По-моему, он сам еще точно не знает.

Штуммер досадливо прищелкнул пальцами.

- Признаться, я надеялся, что хоть это вы сумеете узнать.

- Но ведь речь шла только о минерах! Вы сами говорили...

Штуммер приблизился к цапле, щелкнул ногтем по ее приоткрытому клюву и засмеялся:

- Представляете себе, фрейлейн, скольких червяков проглотила эта цапля за свою жизнь! А сейчас она набита ватой!.. - Он повернулся к Тоне, довольный своей шуткой. - Мы ведь с вами, в сущности, тоже ловим червяков, и надо помнить, что очень многие охотники сделали бы и из нас чучела... - Он вдруг оборвал сам себя. - А теперь садитесь и пишите донесение.

Тоня надеялась, что он забыл про письменное донесение, которое, впрочем, она на всякий случай продумала заранее. Взяв лист бумаги и ручку, подсунутые ей Штуммером, она стала писать печатными буквами. Написав и помахав листком, чтобы высохли чернила, она протянула его Штуммеру.

Едва пробежав глазами написанное, Штуммер изобразил на лице разочарование.

- Ну, фрейлейн, - с легким укором сказал он, - за что же вы лишили меня удовольствия увидеть ваш собственный почерк?

Он положил листок на стол и вынул вечное перо.

- Будьте любезны, фрейлейн, поставьте вот тут, внизу, свою подпись... Спасибо! И теперь вам уже не придется подписывать никакие другие документы. Все формальности соблюдены... Вы чем-то расстроены, фрейлейн? - спросил он, пряча донесение во внутренний карман пиджака.

- Нет, нет! Что вы! - сказала Тоня, заставляя себя внутренне собраться; внезапно она вспомнила, как Коротков доставал из шкафа нож, чтобы нарезать хлеб; этот маленький штрих исчез из ее памяти, когда она рассказывала в подсобке Егорову и Федору Михайловичу, но сейчас Штуммер сам навел ее на мысль... - Мне кажется, что Коротков скупой...

- Как это вы говорите? Скупой?! Он вас не накормил?

- Нет, почему же. Дал на дорогу щедрый ломоть черного хлеба. Но почему-то очень не хотел, чтобы я увидела мясные консервы, спрятанные в шкафу.

- Но, может быть, их совсем мало!

- Что считать малым? Банок десять!

Штуммер всплеснул руками:

- А еще говорят о широте русских и скупости немцев! Истинный немец наделен величайшим чувством товарищества. Мы расчетливы, это верно. Подлинный хозяин прежде всего уважает труд! Но немцы щедры!.. - Он словно устал от своей беспокойной жизни и обрадовался возможности переключиться, забыть, что перед ним один из его агентов-осведомителей, да и девушка, примостившаяся в кресле, казалась простой доброй знакомой. - Вы когда-нибудь задавали себе вопрос, фрейлейн Тоня, почему мы за несколько лет прошли по всей Европе?.. И почему народы приняли наш новый порядок?

Тоня не шелохнулась. Она вдруг вспомнила политзанятия и ершистого Корнева. За ответ на этот вопрос она могла бы получить пятерку. Но Штуммер наверняка бы применил к ней свою шкалу оценок.

- Так вот, - продолжал Штуммер, - немцы сильны прежде всего своей сплоченностью и верностью идее. Фюрер понял это лучше, чем другие, и в этом его гений. Представляете - ночь, на стадионе в Нюренберге тысячи горящих факелов. У трибуны - знаменосцы. В строю "гитлерюгенд", юноши и девушки. Фанфары! Остановилось биение тысячи сердец! В лучах прожекторов фюрер поднимается на трибуну. Вот он перед нами! "Я доверяю вам безгранично и слепо!.." В этих словах тысячи тонн динамита! Что творилось!.. Мы кричали, плакали, клялись фюреру в верности. "Веди нас!.." И вот мы здесь. Мы во Франции, в Чехословакии, в Бельгии, в Дании... - Он замолчал, вынул из кармана платок, медленно развернул, провел им по лбу и щекам... - Конечно, я понимаю, что вам неприятно слушать, фрейлейн. Хотя вы и с нами, но остались русской. И я догадываюсь, о чем вы сейчас думаете. Вы хотите спросить меня, почему мы не взяли Москву, отступили от Сталинграда и Киева. Я вам на это отвечу. Война - это большой ткацкий челнок. Наступление - отступление, отступление - наступление... И так до конца! Выигрывает тот, у кого больше запасов пряжи и крепче нити. Вы же понимаете, что Россия обречена!.. И эти сумасшедшие, которые сидят в катакомбах, никогда из них не выйдут. Мы уничтожим их газом, как крыс.

Вот она, первая маленькая победа! Он и сам не понимает, почему прояснилось лицо сидящей перед ним девушки, почему впервые дрогнули в слабой улыбке бледные губы. Одним этим своим признанием он оправдал тот смертельный риск, на который она пошла.

Но он по-своему истолковал оживление, которое она не сумела скрыть.

- Да, в ту ночь, фрейлейн Тоня, я стал тем, что есть сейчас. Я верю в нашу победу! Я солдат фюрера! И пойду с ним до конца... Хайль! - коротко закончил он.

- Вы были очень красивы, когда говорили обо всем этом, - сказала Тоня, поднимаясь с кресла. - У вас так задорно блестели глаза!..

Штуммер закурил сигарету и, следя взглядом за легкими кольцами дыма, с улыбкой осведомился:

- Как намерена фрейлейн провести вечер?

- Не знаю... Я устала, - сказала Тоня и взглянула на часы. Опять она не успеет увидеть Егорова. - Пойду домой. У меня ведь нет вечернего пропуска.

- К сожалению, и я не могу дать вам пропуск. Это привлекло бы к вам внимание. Кстати, фрейлейн Тоня, почему вы еще не работаете?..

- Но прошло так мало времени! Я просто не успела...

- Ну, а что вы умеете делать? - перебил он ее.

- Шить... Правда, я училась шитью только в школе, но все же кое-что умею, простые вещицы, конечно.

Он смерил ее оценивающим взглядом с ног до головы и сказал серьезно:

- Я подумаю. Возможно, найду что-нибудь подходящее... А пока у меня к вам маленькая просьба: постарайтесь почаще видеться с Леоном Петреску. Мне думается, он очень одинок и тоскует.

Тоня взглянула в лицо Штуммеру, но не смогла прочитать на нем ничего, кроме спокойного дружелюбия.

- Хорошо, - согласилась она, - я постараюсь по мере возможности развлечь его. Это что, мое новое задание? - спросила она, сама удивляясь своей дерзости.

- Не совсем, - загадочно улыбнулся Штуммер. - Разве вам так неприятно встречаться с ним? И, кстати уж, спросите, что ему известно об исчезновении парашютов со станционного склада.

Она только неопределенно пожала плечами.

Он протянул руку:

- Ну, до свиданья, фрейлейн Тоня. Я подумаю о вашем несостоявшемся романе с Коротковым. Возможно, вам еще придется повидаться с ним, если, конечно, он не встретится с Луговым. Если встретится, то тогда уже я сам поговорю с ними обоими. Да, кстати, вам нужны деньги? - Он полез во внутренний карман пиджака.

- Нет, спасибо, - решительно отказалась Тоня. - У меня еще есть. Я продала кое-какие вещи.

Он не настаивал и проводил ее до двери.

Идти к театру прямо от Штуммера Тоня не рискнула. Она решила вернуться ненадолго домой, чтобы отвязаться от возможного "хвоста", а потом кружным путем добраться до Пересыпи. Геннадий, наверное, уже ждет ее с нетерпением.

С тех пор как Тоня оказалась в Одессе, она все больше убеждалась, что наиболее быстрый путь - не всегда самый короткий.

Поев, она вышла на улицу, захватив сумку для продуктов.

Теперь она могла торопиться. Мало ли какие заботы.

Купила всякие мелочи и наконец, убедившись в том, что слежки нет, безлюдными переулками направилась на Пересыпь.

Конечно, она нарушала требование Федора Михайловича приходить реже, но ведь она узнала, какая страшная участь готовится партизанам, укрывшимся в катакомбах. Еще есть время подготовиться.

Когда она вошла, Егоров и Федор Михайлович сидели за столом, на котором стояла наполовину опустевшая бутылка вина.

- Вот обмываем штампик в паспорте новоявленного одессита, - благодушно сказал Федор Михайлович.

Егоров выхватил из кармана паспорт и помахал им в воздухе:

- Вас приветствует инвалид труда, страдающий неоперабельной грыжей!

- Что-то очень уж развеселились, - заметила Тоня, снимая пальто.

Федор Михайлович поставил перед ней рюмку, налил до краев:

- Выпей!

- За штампик?

- Нет! За Савицкого! - провозгласил Федор Михайлович. - Он разрешил тебе "сотрудничать" с гестаповцами, но только под нашу с ним ответственность, - кивнул он в сторону Егорова, который, улыбаясь, тянулся к Тоне, чтобы чокнуться с ней.

Тихо звякнули рюмки из толстого тусклого стекла. Тоня отпила глоток сладковатого портвейна, который терпеть не могла, и впервые за долгое время почувствовала себя как-то более уверенно. И почему-то захотелось разбить эту благостную атмосферу застолья, их чуть хмельное веселье. Они ведь даже не поинтересовались, о чем говорил с ней Штуммер и чего ей стоила эта встреча.

- А Тюллер мировой мужик! - сказал Егоров, видимо продолжая прерванный ее появлением рассказ. - Все понял с полуслова и попросил подождать. Я присел на боярскую скамью. Жду. Смотрю - мимо идет настоящий рыцарь, со шпагой на боку и в плаще. Ну, думаю, наверно, переодетый шпик!

Федор Михайлович расхохотался.

- А минут через пять, - продолжал Геннадий, - появляется Тюллер, подмигивает мне и сует паспорт. Он что, немец, этот Тюллер?

- Немец. Из колонистов, - сказал Федор Михайлович. - У него "крыша" будь здоров! Крепкая!

- И вы ему полностью доверяете? - спросила Тоня, не переставая думать о Зинаиде и Фолькенеце.

Федор Михайлович почуял что-то неприятное в этом ее вопросе.

- Доверяю! - и пристукнул кулаком по столу. - Во-первых, Тюллер член партии с двадцать четвертого... Ленинского призыва. А во-вторых, мною лично проверен. Для меня главное - дело! А в своем деле он просто незаменим. Художник!

- Да ведь Зинаида его дочь, кажется? - спросила Тоня.

- Дочь. Ну и что? Отвечает он за нее, что ли? Ты, Тоня, иногда примитивно мыслишь, прости уж меня. И лучше расскажи: была у Штуммера?

- Была.

- Что же ты молчишь?

- А вы не спрашиваете.

Она уже научилась рассказывать, не упуская подробностей, на первый взгляд незначительных, но передающих атмосферу события. Но сейчас ей трудно было излагать все по порядку: ее беспокоила судьба Короткова, и только об этом она могла говорить и думать.

- На рожон лезть не к чему. Жаль только, что ты так мало узнала.

- Как вам не совестно, Федор Михайлович! Я же узнала главное! - взорвалась Тоня и чуть не уронила рюмку, стремительно поднявшись из-за стола.

Выслушав сбивчивый, взволнованный рассказ Тони, Федор Михайлович даже прикрикнул на нее:

- Успокойся! Нервные барышни нам не нужны! Я навел о Короткове справки. Он в такой котел людей втягивает, что им не спастись. Объявил о перерегистрации коммунистов и комсомольцев. А зачем? Ты, надеюсь, понимаешь, чем это может кончиться для всей группы?

- Но что же делать? - растерянно спросила Тоня. - Сказать ему прямо, что гестапо его раскусило? Предупредить?

- Конечно, предупредить бы надо. Но не тебе.

- А кому?

- Я сам найду человека. А теперь вот о чем слушай. Повтори ей, - сухо приказал он Егорову. - Повтори ей то, что ты сказал мне.

- Есть приказ Савицкого: похитить Фолькенеца.

Тоня от неожиданности откинулась на спинку стула.

- Как - похитить? Не понимаю!

- План уже разработан. Самое сложное - заманить его в определенный час на берег моря у Люстдорфа.

- Почему именно там? - спросила Тоня.

- Это удобнее для подводной лодки. - Егоров помолчал, отпил глоток вина. - Ты ведь, Тоня, с Фолькенецем хорошо знакома?

- Что значит "хорошо"? Я видела его дважды: в день, когда мы с Леоном перешли линию фронта, и случайно на Дерибасовской.

Когда она привычно назвала румына Леоном, у Егорова зло дернулся уголок рта, но он сдержался.

- Савицкий предложил совершить эту операцию с помощью Зинаиды Тюллер.

- Это невозможно! - вновь решительно возразила Тоня. - Я к ней больше не пойду! В тот раз едва унесла ноги, вы же, Федор Михайлович, сами это знаете.

- Да, ты, пожалуй, права, - глухо сказал Федор Михайлович. - Надо искать более верный вариант.

Судили-рядили, но положение казалось безвыходным. Тогда Геннадий сказал, что отправится к Зине и просто-напросто припугнет ее. Однако Федор Михайлович отверг этот план. Нет, нужно действовать более тонко. Если довести Зинаиду Тюллер до крайности, она, почувствовав безысходность, сама перейдет через ту черту, которую пока еще, возможно, не перешла.

И вдруг Тоня сказала:

- Петреску!

- Что - Петреску? - насторожился Егоров.

- Надо привлечь к этому делу его. Тем более, что и Штуммер просил меня почаще встречаться с Леоном - зачем-то им это надо.

Егоров прикусил губу. Он понимал, что от предложения Тони нельзя отмахнуться, но дал бы дорого, чтобы оно оказалось таким же бесперспективным, как и те, которые были единогласно отвергнуты.

- Петреску? - задумчиво повторил Федор Михайлович. - Что ж, цэ дило треба разжуваты!

- А чем он может помочь? - прищурился Егоров. - Ты же сама говорила, что этот твой Леончик побаивается Фолькенеца.

- Побаивается или нет, дело не в этом, - возразила Тоня. - Речь идет не просто о Фолькенеце, а о Зинаиде и Леоне. Неужели это так трудно понять? Надо вклинить Петреску между ними, а там уже проще будет уточнить главный ход. Ведь Фолькенец увлечен Зинаидой. И если, к примеру, Леон пригласит ее на прогулку, Фолькенец, скорее всего, тоже увяжется. В общем, я подумаю, - сказала Тоня и поднялась. - Сейчас мы с вами все равно ничего не решим.

- Ты уже уходишь? - спросил Егоров.

- Ухожу. До свиданья...

Геннадий проводил ее до дверей, хотел поцеловать на прощанье, но постеснялся Федора Михайловича.

Уже с порога Тоня обратилась к Егорову:

- Ко мне больше не приходи. Если завтра не появлюсь, жди меня послезавтра в двенадцать дня в Александровском саду.

- Привет Штуммеру! - пошутил Федор Михайлович.

Тоня махнула ему рукой и прикрыла за собой дверь.

Глава седьмая

- О, Тонечка! Ты просто великолепна! - с искренним восхищением воскликнул Леон. - Собирайся быстрее! Пойдем в ресторан.

Леон явился неожиданно, сказав, как обычно, что зашел "на огонек". В комнате сразу стало душновато от запаха терпких духов, которыми, казалось, насквозь была пропитана его шинель.

Стоя перед зеркалом, Тоня в это время медленно расчесывала волосы. Она давно не стриглась и сама сейчас удивилась тяжелым длинным пушистым прядям, рассыпавшимся по плечам.

Недорогое платье, голубое в белый горошек, очень шло Тоне.

- Боже мой, - вдруг огорченно воскликнул Леон, с головы до ног оглядывая девушку, - неужели у тебя нет других туфель?

Туфли на Тоне и впрямь были жалкие - стоптанные, так не подходившие к голубому легкому платью. Да к тому же и пыльные, давно не знавшие ваксы.

- Снимай! - скомандовал Леон, и она подчинилась.

Он вышел в прихожую и там столь тщательно их начистил, что они приняли почти приличный вид.

- Куда мы пойдем? - спросила Тоня, опасаясь, что он потянет ее в излюбленную Фолькенецем "Черную кошку".

- Куда хочешь.

- Пойдем в "Лондонскую"...

В детстве отец часто водил Тоню в гостиницу "Лондонскую" и во внутреннем дворике, где было прохладно даже в самый жаркий день, угощал мороженым. Девочку огорчало лишь то, что на эстраде днем не играли музыканты.

Когда Тоня надела пальто, по лицу Леона пробежала тень. Но он промолчал, понимая, что тут уже и вакса бессильна.

- Леон, - сказала Тоня, решив воспользоваться его смущением, - может быть, посидим дома? У меня еще есть твой коньяк. Зачем плестись куда-то?

- Нет! - сказал он решительно. - Мое приглашение остается в силе. Пойдем развлечемся...

Едва они вошли в шумный, сверкающий огнями зал, как к Леону подбежал коренастый, тщательно выбритый человек в черном фраке - метрдотель.

- О, господин Петреску сегодня с дамой! - с дружеской почтительностью воскликнул он.

- Да! - весело отозвался Леон. - Сегодня я с дамой! И посадите нас так, чтобы все это видели. Фрейлейн Тоня - моя спасительница!

- Ваша спасительница прелестна, господин Петреску... Прошу!..

Человек во фраке повел их.

Лавируя меж тесно поставленных столиков, Тоня ловила на себе внимательные взгляды. Очевидно, Леона здесь многие знали, и потому его спутница вызывала откровенный интерес.

Пока он заказывал ужин, Тоня старалась преодолеть чувство скованности и мучительного смущения. Блеск хрусталя, белизна скатерти, гул голосов, запах дорогих духов и сигарет - к этому надо привыкать: тоже может пригодиться.

Рядом шумно спорили немецкие летчики. Некоторые по-домашнему расстегнули серые мундиры, словно бросая вызов чопорности сидевших вокруг господ.

Теперь уже Тоня чуть смелее поглядывала в дальние углы зала, невольно восхищаясь яркими туалетами дам, удивлялась богатым украшениям. Неужели это настоящие бриллианты?

- Ну как, нравится тебе здесь? - спросил Леон, закончив наконец разговор с официантом. - Ты даже не знаешь, наверное, за каким историческим столиком сидишь.

- Нет, - удивилась Тоня. - Чем же он знаменит?

- Ты слышала о Вере Холодной?

- Слышала. Когда-то, очень давно, она снималась в кино.

- Это была знаменитая красавица. Говорят, ее отравили, когда у вас была гражданская война. Так вот, она любила сидеть именно в этой нише. Так, по крайней мере, рассказывает метрдотель. Впрочем, бог с ней, с Верой Холодной. Лучше скажи, нравится ли тебе это вино?

Тоня глотнула раз-другой и поставила свой бокал.

- Да, очень вкусное, - сказала она.

- А как ты думаешь, кто вокруг нас сидит? - спросил Леон.

- Наверно, какие-нибудь очень богатые люди, - по-детски простодушно заключила Тоня. - Смотри, какие они нарядные!

- Ах, Тонечка! Ты считаешь, что люди делятся только на бедных и богатых. Но это не так. Взгляни хоть на этих трех унылых господ в центре зала. Видишь? Один из них, толстяк, - бывший бургомистр Черкасс. Живет в апартаментах гостиницы и ожидает эвакуации в Констанцу. С ним его помощники. Лысый господин около оркестра - это Орлов-Соколенок, бывший помещик. Он приехал требовать обратно свои земли. У него, кстати сказать, какие-то особые заслуги перед рейхом.

- И что же, получит он свои земли? - без тени улыбки спросила Тоня.

Леон усмехнулся:

- Сомневаюсь! Он немного опоздал. Сейчас уже некогда с ним возиться.

Заиграл оркестр. Леон наклонился через столик:

- Хочешь потанцевать?

Тоня улыбнулась и покачала головой, а он шутливо погрозил ей пальцем:

- Ты первая женщина, которая отказывает мне в танце! - И вдруг спросил совершенно серьезно: - Ты что-нибудь можешь мне сообщить?

Он смотрел на нее так испытующе, что Тоне стало не по себе.

- В чем-то ты оказался прав, Леон.

- Штуммер дал тебе задание?

- Да. И я уже его выполнила.

- Оно касается меня?

- Нет, Леон! Разве я могла бы от тебя скрыть?

- Тоня! Я совершенно точно знаю, что Штуммер мною интересуется. Ну, не только одним мною, конечно, - уточнил он. - Гестапо ведет расследование одного случая на станции... В нем замешаны румынские солдаты...

Он помолчал, как бы раздумывая, говорить ли дальше. А Тоня воспользовалась паузой.

- Я не хочу обо всем этом ничего знать! - твердо сказала она. - И я не знаю даже того, что ты только что мне сообщил. Ясно?

Он налил себе полный бокал и выпил.

- Ладно! - сказал он и болезненно сморщился. - Все равно мы уже здесь не хозяева. Транснистрии фактически больше не существует. Взгляни на них. - Он кивнул в сторону летчиков. - Они пьют и плюют на всех! Совсем недалеко отсюда гибнут румыны, а немцы в порту грузят русский хлеб!.. - Он пристально поглядел в глубину зала и мрачно улыбнулся: - Фолькенец! Он нас заметил... Приближается. И с ним - его постоянная дама!

Зинаида Тюллер?!

У Тони пересохло во рту, она заметно побледнела, а Леон, по-своему истолковав ее волнение, спросил:

- Неприятно встречаться со своим новым шефом? Да?

- Он не мой шеф, - возразила Тоня. - Я ведь не связана с абвером.

- Зато абвер тесно связан с гестапо, - заметил Леон и поднялся из-за стола. - Господин Фолькенец! Счастлив вас видеть! - Он низко склонился над рукой Зинаиды Тюллер, а та хлестнула Тоню пристальным и ненавидящим взглядом.

Она стояла рядом с Фолькенецем в белом открытом платье, со сверкающей блестками вечерней сумочкой. Волосы были уложены в замысловатую прическу, открывавшую длинную красивую шею. И она держалась с горделивой осанкой уверенной в себе женщины.

- О, сероглазая фрейлейн! - услышала Тоня веселый голос Фолькенеца. - Познакомьтесь: Зинаида Тюллер.

Зинаида сдержанно кивнула Тоне и села напротив нее, положив на скатерть блестящую сумочку.

Официант принес еще два бокала.

- Я угощаю, - сказал Леон. - Мы можем задумать все, что хотим, Фолькенец, и все сбудется. Посмотрите, какие прекрасные женщины сидят с нами!

- К сожалению, в этом мире, Леон, счастье не вечно, - улыбнулся Фолькенец. - Загадывай не загадывай!

- У вас плохое настроение? - спросил Леон, наполняя бокалы.

- Нет, почему же? Напротив! - возразил Фолькенец. - Сегодня наконец поймали двоих из той банды, что устроила поджог в порту.

- И они признались? - спокойно, как о погоде, осведомился Леон.

- Ну, это уже забота Штуммера! - Фолькенец взглянул на часы. - Часа через полтора у меня с ним рандеву, и тогда я буду все знать более точно.

Он поднял бокал и выпил один, ни с кем не чокаясь.

Зинаида с напускной горечью пожаловалась Леону:

- Вы не можете представить, как тяжело будет жить с человеком, для которого ночь - самое светлое время суток! - Она улыбнулась своей шутке, но Фолькенец пропустил ее мимо ушей, а Леон неопределенно хмыкнул.

Тоня же поняла во всей этой сценке одно: Зинаида хочет ее убедить, якобы Фолькенец стал ее, Зинаиды, мужем. Но если это действительно так, придется внести серьезные изменения в план люстдорфской операции. Как объяснить, что Зинаида делает вид, будто они незнакомы? Значит, и ее тоже испугала эта неожиданная встреча? Значит, она скрыла от Фолькенеца Тонин приход? Так, может быть, еще не все потеряно?

Внезапно Фолькенец поднялся:

- Зайдем в бар, Леон, выпьем по рюмке водки. К тому же у меня к вам чисто мужской разговор... Извините нас, милые дамы, мы вернемся через несколько минут.

Он взял Леона под руку и повел в сторону оркестра.

Зина нервным движением раскрыла сумочку, вынула зеркальце и, глядя в него, стала поправлять свою высокую прическу. А Тоня тревожно думала: зачем Фолькенец оставил их с глазу на глаз? Вряд ли это случайно. Быть может, он нарочно увел Леона, чтобы никто не помешал ее, Тониному, аресту?

Она невольно взглянула в сторону входа, но никто не приближался, двери зала были закрыты: в ресторане уже не было мест.

Зина медленным движением спрятала зеркальце, щелкнула замком сумочки и перевела взгляд на Тоню.

- Ну, - сказала она, - а теперь давай поговорим. - Голос ее внезапно осел, словно охрип. Подперев длинными пальцами щеку, она презрительно улыбнулась и продолжала: - Ты самая подлая, самая презренная женщина из всех, какие рождались на свет! Ты в тысячу раз хуже меня! После твоего ухода я чуть не повесилась. Я казнила себя за предательство, за малодушие. Мне хотелось его убить. - Она взглядом показала на стул, который только что покинул Фолькенец. - Убить, чтобы хоть как-то оправдаться перед своей совестью. И что же? Оказывается, что ты... ты... Только сейчас, увидев тебя с Леоном, я все поняла! Ты та самая девка, которая помогла ему бежать из плена! О твоем героическом, - она произнесла это слово с издевкой, - поступке мне рассказывал Фолькенец.

Меньше всего Тоня ожидала такой сцены. Она слушала Зинаиду, закусив губу, не зная, что же делать, что отвечать на все ее оскорбления.

Зинаида крепко сжала ее руку у локтя.

- Слушай, если у тебя осталась хоть капля совести и человечности, ответь мне на один вопрос. Всего на один!

- Хорошо, я отвечу, - решилась Тоня, от смятения не отдавая себе отчета в происходящем.

- Кто тебе дал пароль? Штуммер?

- Нет, не он.

- Лжешь! Тебя ко мне подослали! Кто подослал? Говори! Мне терять нечего! Сейчас они вернутся - и я все повторю при них! Все!..

- Ты этого не сделаешь! - тихо и убежденно сказала Тоня, похолодев от страха: она чувствовала, что Зинаида Тюллер может привести в исполнение эту угрозу.

- Ты хочешь держать меня за горло, продавшаяся тварь! - продолжала шептать Зина. - Но помни: тебе все равно не жить. Обо мне разное говорят, но я, по крайней мере, никого не предала. На мне нет чужой крови!..

- Успокойся, Зина, успокойся! Здесь мы с тобой ничего не выясним, ни о чем не договоримся. Пойми...

- Я разоблачу тебя! А кому нужна провалившаяся шпионка! Штуммер сбросит тебя в ров, предварительно размозжив тебе голову.

- Что ж, пусть так, - обреченно сказала Тоня и добавила: - Но я успею сказать ему кое-что и о тебе...

- А что ты обо мне знаешь? Что?

- Надеюсь, ты не забыла подполковника Корнева? Так вот, у него в сейфе хранятся кое-какие твои обязательства. Не покатиться бы нам с тобою вдвоем в этот ров.

Зина сжала ладонями щеки.

- Кто же ты? - спросила она в ужасе. - Как ты можешь об этом знать?..

- Я знаю не только это. Но... Вон они возвращаются! Молчи! Если ты произнесешь хоть слово, дни твои сочтены и никакой Фолькенец не убережет тебя от пули!

- Уеду! Уеду! - лихорадочно зашептала Зина. - Я не могу здесь больше жить! Боже! Как мне тяжело!

- Куда же ты уедешь?

- В Мюнхен! Он давно мне предлагал, но я все время колебалась. А теперь уеду!.. Все! Решено!

- Замолчи! - приказала Тоня. - И вытри слезы... А ну, быстро!..

- О, я вижу, что вы без нас не скучали, - усаживаясь на свое место, сказал Фопькенец. - Женщины всегда найдут о чем поболтать. Однако, Зина, что с твоими глазами? Вся тушь размазалась...

- Да? - удивилась Зинаида. - Возможно. Здесь очень жарко, а русская тушь слишком плохого качества.

Кончиком платка она стирала под глазами черные подтеки, и Фолькенец внимательно следил за нею. Но вот она спрятала платочек, щелкнула замком сумки, и тогда он дотронулся до ее плеча:

- Нам пора... Ну, до свиданья, друзья! Надеюсь, что теперь Тоня чаще будет появляться в нашей компании?

Зина протянула Тоне руку, и они простились, как добрые подруги.

- Что случилось? - спросил Леон, когда дверь за ними закрылась. - Понравилась тебе его девушка?

- По-моему, симпатичная.

- Фолькенец мне только что признался, что намерен на ней жениться.

- Нам-то что! - с подчеркнутым безразличием отозвалась Тоня. - Влюбился - пусть женится! Но для этого еще необходимо выжить, не правда ли?

- О, не волнуйся. Фолькенец человек трезвый. Уж он-то знает, что главное в этой войне - выжить! Любой ценой!

- Даже ценой предательства?

Леон вздохнул.

- Ему такие категории непонятны. Он будет служить любой идее, которая обеспечит ему жизнь...

- А ты?..

Вопрос был задан в упор, и Леон не сразу нашелся что ответить.

- Вот это здорово! У русских это, кажется, называется взять быка за рога, верно? И это, Тоня, твой излюбленный прием. Впрочем, у каждого из нас - свои излюбленные приемы, - философствовал Леон. - У тебя - один, у Фолькенеца - другой, у меня - третий, и, пожалуй, наиболее невинный: всего-навсего ложь.

- Вот не знала, что ты лжец! - с искренним удивлением воскликнула Тоня, желая вызвать Леона на возможно более откровенный разговор, тем более что, судя по всему, они с Фолькенецем пили в баре далеко не лимонад. - И что же, ты полагаешь, что именно ложь поможет тебе уцелеть?

- Однажды, во всяком случае, помогла - это когда я давал показания в вашем штабе. Ведь версию о том, что немцы ждут десант русских, я придумал. Это была ложь во спасение! А проверить ее никто не мог. К тому же высадка десанта действительно очень вероятна. Фолькенец только что сказал мне об этом. Значит, иной раз ложь обретает реальные очертания. Интересное открытие, не правда ли? А если бы тогда я не лгал, мы с тобою сегодня вряд ли пили бы это вино...

Что он сказал? Понимает ли он то, о чем только что сказал? Или, может, это всего лишь провокация? Ее нарочно запутывают?

- Леон, - заговорила Тоня так, будто только это и было ей важно, - все-таки любопытно, женится Фолькенец на Зинаиде или только обещает?

- Сказал, что уже оформил какие-то бумаги. У него ведь огромные возможности. Ты себе даже не представляешь!

- Видишь, какие у тебя влиятельные друзья!

Леон налил вино в бокал Тони, потом в свой, поднял его и, глядя на Тоню сквозь прозрачную янтарную жидкость, тихо сказал:

- Я хотел бы, Тоня... я бы хотел... В общем, я хочу спросить: ты согласна стать моей женой?..

В третий раз в этот злосчастный вечер у Тони перехватило дыхание.

- Это невозможно, Леон, - проговорила она с той искренностью, которая не оставляла места сомнениям. - Мы ведь не знаем, что с нами будет завтра. И вообще...

- Но ведь нельзя жить без надежды!

- Все очень сложно, Леон. Подожди, не торопи меня. Это так неожиданно! Я должна сама во многом разобраться.

- Но можно мне хоть надеяться? Хоть в мыслях называть тебя своей невестой?

Она дотронулась до его руки:

- Дай мне хоть неделю, Леон, всего неделю. Согласен?

Он печально улыбнулся:

- Что ж! Только послушай моего совета, Тоня: берегись Штуммера. Он гораздо опаснее, чем Фолькенец.

- Хорошо, я поняла тебя.

- И рассказывай мне о каждой встрече с ним.

- Хорошо.

Сейчас она была самой доброй, самой сговорчивой из всех девушек, какие когда-либо встречались Леону.

Через полчаса он проводил ее до дома, поцеловал в щеку и быстро ушел.

Глава восьмая

Через три дня Петреску, как бы невзначай, спросил:

- Как ты думаешь, Тонечка, для чего тогда Фолькенец пригласил меня в бар?

Темные глаза Леона блестели. На нем был новенький, с красивыми нашивками на груди мундир. Что означали эти нашивки, Тоня не знала, но они придавали Леону импозантный и значительный вид. Вероятно, далеко не каждый имеет право их носить.

"Что с ним произошло? - думала Тоня. - За эти три дня Леон поразительно изменился! Куда девался румынский майор, постоянно не уверенный в собственной безопасности, подозревающий за собою слежку? Где он, тот Леон Петреску?"

- Так вот... - Он придвинул к себе рюмку с коньяком, затем вынул пачку сигарет и неторопливо закурил. - В тот вечер, в баре, Фолькенец предложил помочь мне занять пост заместителя начальника оперативного отдела армии. Он сказал, что после операции в плавнях дал обо мне наилучший отзыв самому командующему. Месяца через два-три, черт побери, я стану уже колонелем{3}. Ты меня слышишь, Тоня?

- Да, Леон! - очнулась она. Вероятно, все-таки несколько мгновений Тоня дремала.

- Перед тобой сидит человек, который сумел извлечь из собственного поражения победу! Я кое-что придумал, - он покрутил пальцами около виска, показывая, как значительна пришедшая ему в голову мысль, - а Фолькенец доложил мою идею командующему гарнизоном, и тот одобрил. Это будет хорошенькая ловушка!

- Ловушка? - беспечно и как бы в рассеянности спросила Тоня. - Но для кого же?

- Конечно, для тех, кто хочет, чтобы мы поскорее убрались из Одессы.

Она потянулась к его сигаретам, неумело затянулась и, когда сладковато-горький дым попал в легкие, закашлялась. Впрочем, это было весьма кстати - избавляло от необходимости что-нибудь говорить. А Леон поднялся и стал нервно шагать по комнате.

- Ты меня поняла? Я многое передумал за это время. Конечно, не все на фронтах благополучно. Но отход наших войск - это еще не поражение. Да, не поражение!.. Скоро, совсем скоро вступит в бой новое могучее оружие.

- Ты сегодня такой воинственный, Леон! - с улыбкой заметила Тоня. - Тебя словно подменили.

Он ничего не стал объяснять - просто подошел, с силой сжал ее плечи и повернул к себе лицом.

- Тоня! Ты слишком далеко зашла! Ты на краю пропасти! Штуммер погубит тебя! Умоляю, исчезни! Я отправлю тебя к своим родителям... Завтра же!.. Достану документы на другое имя.

Она смотрела в его немигающие блестящие глаза, в которых читалось искреннее отчаяние, и не знала, что же делать теперь, как вырваться из невидимых цепей, которыми он приковал себя к ней.

- Нет, Леон, - прошептала она наконец, - нет, это невозможно...

- Хочешь, чтобы я отказался от своего плана?

- Нет, ты не должен отказываться.

Он сжал кулаки, заметался по комнате в мучительном смятении.

- Ты даже не спрашиваешь меня ни о чем! Неужели я для тебя совсем чужой человек?

- Я тебя не осуждаю, Леон.

- И ты меня ни о чем не хочешь спросить?

Она выдержала его взгляд.

- Нет, ни о чем!

- Но ведь тебе нужно это знать? - Он подчеркнул слово "это".

- Нет... Мне ничего не нужно знать, я уже говорила тебе однажды.

- Боже! Как я одинок! - простонал он. - Ну ладно! Ладно! Как ты не можешь понять, что Фолькенец и Штуммер тебе не верят!

Тоня насторожилась.

- Леон! Стучат в дверь! Кто-то пришел.

- Кто? Кто это может быть? - властно спросил он.

- Не знаю. Ступай быстрее на кухню! Я не хочу, чтобы тебя здесь видели.

Он оскорбился, но все же покорился, вышел на кухню, прикрыв за собой дверь.

Всего несколько мгновений! Но этих мгновений оказалось достаточно, для того чтобы Тоня вдруг почувствовала облегчение, словно долго пробиралась по топкой хляби, выдирая ноги из засасывающей пучины, и вдруг ступила на твердую землю.

Плотно закрыв дверь комнаты, Тоня поспешила в переднюю.

На площадке лестницы стоял незнакомый ей человек с бледным, невыразительным лицом. Весь он был словно втиснут в узкое серое пальто, из коротких рукавов которого торчали обтрепанные манжеты рубашки. Увидев Тоню, он почему-то смутился и негромко спросил с пришибленной вежливостью, за которой ощущалась настырность исполнительного шпика:

- Вы Тоня?

- Да.

- Вас приглашают на улицу Петра Великого. Вас ждут там. Просили прийти со мной...

- Минут через пятнадцать я приду сама, - твердо сказала Тоня, продолжая загораживать собою дверной проем, и повелительно добавила: - Идите!..

Он, очевидно, рассчитывал, что его пригласят войти, и обиделся.

- Не подведете? - уже суховато спросил он, и его тонкие губы сжались так плотно, словно он внутренне поклялся в течение всей оставшейся жизни не произнести больше ни слова.

- Приду! - и сердито хлопнула дверью.

Она вернулась в комнату и стала быстро собираться. Леон стоял уже в шинели, застегнутый на все пуговицы, какой-то отчужденный, официальный.

- Тебя вызывают?

- Да. Штуммер, - упавшим голосом сказала она.

- А я отправляюсь в штаб. - Он взглянул на часы: - Через десять минут генерал ждет моего доклада.

- Что ж, ступай...

- Когда ты будешь дома?

- Не знаю. Спроси у Штуммера.

Он усмехнулся.

- Хорошо. Если ты надолго задержишься, непременно спрошу.

- Надеюсь, этого не случится.

Он хотел дотронуться до ее волос, но она отстранилась.

- Прощай, Леон! Иди, мне нужно переодеться.

- Пойду! - Он вдруг замкнулся. - Но помни, я все тебе сказал!

И прежде чем она успела ответить, он быстро вышел из комнаты, в глубине прихожей стукнула дверь.

На шестой звонок Штуммер распахнул дверь.

- Заходите, фрейлейн! - Он коротко, подчеркнуто деловито поздоровался и не пригласил ее даже войти в комнату. Очевидно, он сам только что пришел, не успел еще скинуть шинель. - Я очень тороплюсь, - быстро пояснил Штуммер. - А к вам у меня важное задание. Отправляйтесь в сторону Николаева. Нам стало известно, что на двадцатом километре у моста назначена встреча людей Короткова. Скажите, что вы посланы Луговым, присоединитесь к ним и выполняйте задание. Запомните: вас зовут Галей, вы идете на связь с отрядом партизан. Понятно? На опушке леса около села Доронино есть старая землянка, там будут ждать люди, которые проведут вас к партизанам.

Хорошо, что в полумраке прихожей Штуммер не мог разглядеть отчаяние и усталость на ее лице.

- Торопитесь, фрейлейн! Они останутся, а вы вернетесь. Постарайтесь не задерживаться больше трех-четырех дней... Да, - словно вдруг вспомнил он, - ваш приятель Леон скоро получит повышение. Он доволен?

- По-моему, счастлив.

- А вы не забыли мою просьбу узнать о парашютах?

- Кое-что узнала. Парашютов было очень немного, Леон сказал, что они исчезли со склада на станции, а в краже подозревают румынских солдат.

- Он называл чьи-нибудь имена?

- Нет.

- Значит, это все?

- К сожалению...

- Действительно, "кое-что", - суховато заметил Штуммер. - Ну, до свиданья, фрейлейн. Советую действовать осторожно. На этот раз у вас не будет прикрытия.

За ее спиной бесшумно закрылась дверь. Штуммер остался в квартире, - может быть, у него назначена еще одна встреча, а возможно, соблюдал конспирацию.

Глава девятая

Когда через полчаса Тоня вошла в лавку, Егоров, увидев ее, так резко бросил на весы кочан капусты, что покупательница, молодящаяся старуха в цветастой косынке, испуганно отпрянула от прилавка. Затем он мигом обслужил еще пять покупательниц и, едва лавка опустела, схватился за голову.

- Где ты пропадаешь? Я уже решил, что тебя схватили! - И, не дожидаясь ответа, кивнул в сторону подсобки.

Подсобка была маленьким штабом, где принимались важные решения. Сегодня, как сразу уловила Тоня, всех тревожило исчезновение Дьяченко. Тщетно ожидал его Егоров в назначенные дни у памятника Дюку - Дьяченко не появлялся.

Федор Михайлович искал способа проверить Короткова. Разведчик, посланный в Люстдорф, сообщил, что дом Короткова время от времени посещают какие-то люди. Черт побери, значит, провал грозит целой группе! Как же их всех предупредить?

Мрачно перебирая картофель и отбрасывая в сторону подгнивший, он тихо говорил Тоне, тоже занявшейся этой работой, о том, что дни проходят, Савицкий с нетерпением ждет, когда они пришлют вызов для подводной лодки, а они торгуют кислой капустой и мочеными яблоками, мучаются в потемках, с каждым днем теряя веру в успех! Газеты пишут о победных сражениях союзных армий, но в городе все больше эвакуированных полицейских. Из сада Шевченко видно, как на корабли непрерывно грузят раненых. Ползут противоречивые слухи, ни одному из них нельзя верить.

- Получена радиограмма от Савицкого. Снова требует уточнить район возможной высадки десанта... - говорил Федор Михайлович, показывая пальцем, куда надо сбрасывать хорошую картошку.

- Но ведь это задание было отменено?

- Было. А теперь дано снова.

- Но район разведан! У Хаджибеевского лимана. Вы же сами говорили.

- Говорил. Ну и что?.. Ох, проклятая поясница! Словно по ней тупым топором лупят. Так вот, получены непроверенные данные. Немцы начали строить в намеченном районе полевой аэродром. Мы с Егоровым посоветовались, и он, как твой начальник, решил послать тебя на денек взглянуть, что там творится.

Тоня подумала о Штуммере. Как же быть с его заданием?

Резко звякнул звонок: очевидно, покупатель, выходя, хлопнул дверью. В подсобку вошел Егоров.

- Вот дьявольщина! - выругался он. - Все торгуются!

Она взглянула на него и невольно улыбнулась: волосы взъерошены, фартук такой грязный, словно о него две недели вытирали ноги, а к пальцам прилипла розоватая шелуха от лука.

- Тебе уже Федор Михайлович все сказал? - торопливо спросил он: каждую секунду в лавку мог войти новый покупатель.

- Да, все.

- Ну так вот: если тебя не вызовет Штуммер, завтра же рано утром отправляйся и к вечеру постарайся вернуться.

- Штуммер меня вызывал.

- Ну? Чего он хочет?

- Посылает в дальний лес. Я должна встретиться по пути с какими-то двумя людьми и сказать им, что пришла от Лугового.

- Интересно! - проговорил Федор Михайлович. - Насколько я понимаю, кого-то засылают в наш отряд. - Всегда, когда начинался разговор об отряде молодежи, Федор Михайлович находил повод, чтобы прибавить слово "наш", подчеркивая этим, что имеет к нему прямое отношение. - Он знает, где отряд?

- На опушке леса у села Доронино в старой землянке нас будут ожидать и укажут верный путь.

- Ну, а кто же те, с кем ты пойдешь? - спросил Егоров.

- Штуммер сказал, что это будут люди Короткова. Они ждут меня на дороге.

- Д-да, - вздохнул Федор Михайлович. - Крутится, вертится шар голубой... Но у меня есть одна мыслишка, Егоров.

- Какая?

- Задания можно объединить...

- Как? - удивилась Тоня.

- Хаджибеевский лиман - чуть-чуть в стороне от твоего пути. Километров пятнадцать.

- Действительно, "чуть-чуть"...

- Но зато тебе не придется возвращаться в Одессу, - сказал Егоров, сразу оценивший план Федора Михайловича.

А тот полез в карман и вытащил из него небольшую, тщательно свернутую бумажку.

- Давай-ка, Тоня, поговорим, - строго сказал он. - Вот уже месяц, как из бывшего совхоза на берегу лимана эвакуированы все жители. Дома сожжены. Но ты ведь можешь об этом и не знать! Тебе понятно?

- Ну?..

- А раз все выселены, то никто не сможет доказать, что твои родственники не жили в этом поселке. Как зовут какую-нибудь твою умершую тетю?

- Ольга Александровна Федорова. Старшая сестра мамы.

- Прекрасно! Вот она-то и жила в этом поселке. А ты направилась ее навестить. Ясно?

- Ясно-то ясно, но что, если меня там задержат? Как я объясню все это Штуммеру? Он не поверит, что я сбилась с пути.

- Конечно, не поверит! И на этот случай держи справку. Вот. Настоящая! Даже Штуммер не придерется. Только впиши в нее имя и фамилию тетки.

- Давай сюда!

Егоров взял бланк и четким почерком вписал в него необходимые данные об Ольге Александровне Федоровой.

- Ты когда должна встретиться с этими... ну, с коротковцами? - спросил Федор Михайлович.

- До десяти утра завтрашнего дня.

- О, вполне успеешь! Иди, Тоня, иди! Осмотри район севернее совхоза, там должна сохраниться силосная башня...

Егоров повернулся и вышел в лавку, хотя в ней никого не было.

- Ну, до встречи, - сказала Тоня. - Молись за меня, Егоров!

Она уже приоткрыла дверь, ведущую из подсобки во двор, но Федор Михайлович поднял руку:

- Подожди! Зина о своем отце ничего не рассказывала? Не говорила, где он?

- Нет, не говорила.

- Ну, не задерживайся, - будничным голосом проговорил Федор Михайлович, словно Тоня отправлялась в кино, и, закряхтев, нагнулся над картофелем.

Выйдя на улицу, Тоня взяла курс на окраину Одессы. В кармане лежала добротная справка, с ней она чувствовала себя увереннее, но все же всякий раз, когда ее останавливали патрули, под ложечкой что-то мерзко ёкало.

Сколько же еще ходу до этого сожженного поселка? Тоня прикинула - не меньше пяти-шести километров. Наверное, она все же ошиблась, выбирая дорогу. Так надоело предъявлять патрулям свой пропуск, что она свернула к лиману гораздо раньше, соблазнившись пустынностью большака, и достигла цели лишь к вечеру.

На пустынном берегу, поросшем жухлой прошлогодней травой, ее охватило странное чувство отрешенности. Будто нет ни войны, ни Петреску, ни Штуммера и все, чем она жила это время, происходит не с нею, а совсем с какой-то другой девушкой. Безлюдные овраги. Тишина. Лиман в мелкой ряби. Заходящее солнце словно полирует его розовыми лучами...

Безмолвие простора с его кажущимся покоем - самообман. Покоя нет. Один неверный шаг - и она даже не услышит взрыва. Егоров так никогда и не узнает, что с ней случилось.

Раза два она отдыхала. От куска хлеба и кружочка вареной колбасы, которые она захватила с собой в дорогу, почти ничего не осталось. Хотелось пить. Тоня нашла в одной из прогалин немного талого снега, положила прохладный комочек в рот и вспомнила, как любила в детстве сосать искрящиеся на солнце сосульки. Ну и попадало же ей от матери!

Силосная башня возникла внезапно, едва только кончился овраг. Тоня взобралась на небольшой холм. Башня одиноко торчала среди обгорелых построек, окруженная большими, обтянутыми брезентом фургонами, среди которых сновали люди. Во что они были одеты, с такого расстояния она не могла определить. Может, это солдаты? Может, пленные? Подкрасться поближе? Опасно! Вот только если сквозь густые кусты, обрывающиеся метров за двести от фургонов...

Кустарник и сгущающиеся сумерки заключали в себе и спасение и опасность: Тоню могли не заметить, но и она тоже могла из-за кустов не увидеть патруля. А уж если ее схватят, не помогут ни справка, ни тетя, к которой она собралась в гости.

Яма! Глубокая и широкая. Вокруг рыхлые комья свежей глины. Одного взгляда достаточно, чтобы понять: строится блиндаж. Да, вот намечен и вход в него со стороны поселка. Почему среди кустов?.. Для охраны? Нет, очевидно, рядом будет установлена зенитка.

День угасал с такой стремительностью, словно на небесах кто-то решил экономить солнечный свет. И все же, когда Тоня вышла к полевой дороге, у которой кончались кусты, она сумела различить невдалеке тяжелые катки, прицепленные к тракторам. Они стояли у стены сохранившегося сарая и с той стороны, с которой она впервые оглядывала поселок, не были видны.

Да, все подтверждается! Аэродром! Однако огромное пространство между ним и частью берега лимана вполне пригодно для высадки воздушного десанта. А овраги послужат хорошим укрытием. Спустившись, десантники смогут нанести удар по аэродрому.

Сзади послышались шаги. Тоня оглянулась и увидела двух румынских солдат, внезапно появившихся из-за поворота дороги. Патруль! Если побежать, ее сразу заметят. Тоня бросилась ничком в узкую ложбинку между кустами и замерла.

По дороге неторопливо шаркали тяжелые сапоги.

Солдаты подошли к кустам и остановились, о чем-то неторопливо разговаривая. Потом затрещали ветки. Идут! Идут!

Тоня вжалась в землю, она боялась даже дышать...

Бывает счастье, за которое платишь кровью, а бывает и так, что человек не знает, когда и чем заплатить за право жить, за то, что смерть обдала тебя своим ледяным дыханием и прошла мимо.

Не дойдя до Тони всего нескольких шагов, солдаты, звякнув автоматами, уселись на небольшие камни.

Они говорили по-румынски, и Тоня ничего не могла понять, но, очевидно, один из них, тот, у которого был низкий, с хрипотцой голос, рассказывал что-то веселое, потому что другой все время смеялся. Они курили, и дым от крепких дешевых сигарет щекотал Тонины ноздри, так что она боялась чихнуть.

Солдаты не торопились. История, которую рассказывал хрипловатый, была длинная. Тоня чувствовала, как постепенно немеют у нее руки, ноги, все тело. Она попробовала повернуться на бок. Предательски хрустнул под локтем сучок, и легкий треск показался ей громче выстрела.

Солдаты не обратили на него внимания. Мало ли шумов в природе...

Уже совсем стемнело, когда они наконец медленно поднялись. Чиркнула спичка, меж темных кустов мелькнул желтый блик пламени. Солдаты закурили и пошли к дороге.

Она выждала, пока вдали не замолкли голоса, и потом еще немного, на всякий случай, после чего с трудом встала на ноги.

Куда идти? Не ночевать же в холодном кустарнике! Может, попытаться проникнуть в ближайшую деревню и попроситься к какой-нибудь хозяйке на ночлег?

Часа полтора Тоня шла, держа путь обратно, к деревне, которую благополучно миновала сегодня днем. Тогда постов не было видно, но к ночи их могли выставить. Увидев впереди мост, она свернула, не доходя до него, перепрыгнула через узкую канаву и стала тылами подбираться к ближайшей хате. Деревня словно вымерла, лишь на другом краю гулко лаяли собаки. Тоня перелезла через плетень, тихонько постучала пальцем в маленькое, с дребезжащим стеклом окно.

- Кто там? - отозвался сонный женский голос.

- Пустите переночевать!

В глубине скрипнула кровать, метнулась бледная, словно размытая тень, и вдруг окрепший женский голос крикнул:

- Убирайся! Слышь?.. А то полицая крикну!

Тоня опомнилась, лишь перепрыгнув через какой-то плетень с острыми, как шипы, обрубками сучьев, один из которых вонзился в ногу. Она тихо вскрикнула от боли, но тут же зажала рот ладонью. Потом долго стояла, прислонившись к хлеву. За стенкой тихо похрюкивала свинья. Хоть к ней бы пробраться, прилечь где-нибудь в углу на клочке сена! Однако на двери хлева висел замок.

От холода мелко дрожало все тело.

Тоня решила повторить попытку - обогнула хлев и по тропинке снова подошла к хате.

Тускло блеснуло окно. Под ногой хрустнул черепок разбитого горшка. За темным, с приоткрытой форточкой окном - сонная тишина. И от одного сознания, что совсем рядом покой в сон, Тоня теряла последние силы.

- Тетенька! Тетенька! - шептала она в оконную щель. - Проснитесь, тетенька...

За окном что-то щелкнуло, стукнуло, послышалось шлепанье босых ног. К стеклу прижалась бледная маска лица.

- Кто там? Чего нужно? - глухо донеслось до Тони.

- Тетенька, пустите переночевать!

Женщина долго молчала, потом уже не злым, а усталым голосом крикнула:

- Ступай, ступай себе! Тут не постоялый двор! - и плотнее захлопнула форточку.

Тоня пошла вдоль дома, у крыльца упала на скрипучую ступеньку. Никуда она отсюда не пойдет! Не может. Нет сил.

Она привалилась щекой к шершавому бревну, натянула на голову воротник пальто и затихла.

Где-то вдалеке проехала машина. Сбившись во времени, пропел какой-то дурень петух, но, видно, сообразил, что еще ночь, и угомонился.

Время тянулось в мучительной чуткой полудреме, и все же Тоня не услышала, как за ее спиной скрипнула дверь. Но когда женщина, вышедшая на крыльцо, испуганно ахнула, она мгновенно очнулась и вскочила.

- Ах ты господи! - воскликнула хозяйка. Еще не прибранная, в наспех накинутом на плечи платке, она с участием смотрела на полузамерзшую девушку, у которой от холода стучали зубы, а воспаленные глаза запали. - Я же не думала, что девчонка ночевать просится! Заходь, заходь! Разные тут бродят. Пустишь, а потом сами же в полицию и донесут!..

Тоня вошла за хозяйкой в хату, и на нее сразу обрушилась блаженная теплынь. Она присела к столу, еще дрожа от не вышедшего из ее тела холода, и почувствовала, что не может раскрыть глаза. Хозяйка что-то говорила, но голос ее доносился издалека, и Тоня ни слова не понимала.

- Проснись! Вставай!

Чья-то рука безжалостно трясла Тоню за плечо - так, верно, палачи будят свою жертву, чтобы вести на казнь.

Тоня с трудом очнулась, со стоном разогнула затекшую спину. Рядом стояла встревоженная хозяйка.

- Быстрее уходи! Уже рассвело! Могут заметить, что из моей хаты вышла! Ах ты господи, несчастье-то какое! Не хочу тебя гнать, да ведь сама в тюрьму угожу. Уходи, уходи, милая! Прости, что с вечера ночевать не пустила. Пуганые мы!

Тоня поднялась:

- Спасибо, хозяйка!

- Да чего там "спасибо"! Всю ночь на крыльце провалялась! Ты на улицу-то не выходи, задами, задами пробирайся, так безопаснее будет.

И действительно, за огородом - кусты, они сразу прикрыли Тоню, и через несколько шагов она оказалась на склоне холма. Теперь уже никто не мог заподозрить ее в том, что она ночевала в деревне. Она могла только что взобраться на этот холм со стороны дороги.

Когда Тоня выбралась наконец на дорогу, ведущую в сторону Доронина, она вздохнула свободнее. Если теперь какой-нибудь патруль и придерется, она сумеет объяснить, кто ее начальник!

Боже, как устала! Где ты, старый диван с жесткими, шершавыми валиками? Какое счастье почувствовать под своим бочком твои острые пружины! Свалиться бы на обочину, прижаться к прошлогодней траве и заснуть хотя бы на часок.

Туфли! И надо же было ей отправиться в тех, в которых ходила по городу. Дура несчастная!.. Вот теперь и страдай...

Несколько раз мимо проезжали машины, она поднимала руку, но шоферы лишь улыбались - и ни один не остановился.

К условленному месту она подошла с часовым опозданием. В редком кустарнике невдалеке от дороги, у небольшого косогора, грелись двое немолодых мужчин. Одежда на них была потрепанная, лица небритые. Заметив Тоню, они не двинулись с места.

Обоим около сорока. Однако один все же постарше. На его круглом лице - сетка морщин, темные глаза с хитроватым блеском; одет в зеленый стеганый ватник, прожженный в нескольких местах и с заплатами на рукавах, и черные брюки, заправленные в стоптанные, давно не знавшие щетки высокие яловые сапоги с порыжевшими голенищами.

Когда Тоня свернула с дороги и направилась к костру, один что-то быстро сказал второму, ковырявшему в костре короткой палочкой. Тот взглянул на Тоню глубоко посаженными серыми глазами, усмехнулся и ничего не ответил. Впрочем, когда Тоня подошла совсем близко, он распрямился, одернул помятое темное пальто и даже застегнул его на одну пуговицу. Это движение не ускользнуло от Тони, но сразу она не могла понять, что именно ее в нем насторожило.

- Здравствуйте, - сказала Тоня, подходя. - Вы меня ждете?

- А почему именно вас, девушка? - спросил тот, кто выглядел чуть постарше.

Но человек, ворошивший палочкой хворост, улыбнулся и весело сказал:

- Люблю храбрых девушек! Подсаживайся! Ты, я вижу, основательно устала.

Тоня присела к костру и протянула к огню руки.

- Вы меня давно ждете? - снова спросила она, словно не услышала их слов, а сама думала, как бы невзначай упомянуть о Луговом. Штуммер не дал ей пароля. Приходилось выкручиваться самой.

- Всю жизнь! - воскликнул человек с палочкой в руке. - Я не схожу с этого места уже два года!..

- Вот видите, - сказала Тоня, - как полезно быть постоянным. Когда я училась в школе, у меня был учитель математики, некто Луговой. Он говорил, что в мире все меняется, кроме таблицы умножения.

Мужчины переглянулись.

- Так, - сказал тот, кто постарше. - Ты, видать, большая шутница. Ну, давай знакомиться. Григорий Иванович!.. - Он похлопал растопыренными пальцами по своей груди. - А вот этот немолодой человек с заросшей мордой - Виктор Степанович...

- Зови меня просто Витя, - быстро сказал тот.

- Галя.

- Чудное имя! - воскликнул Виктор. - Хорошее, скромное имя... Ну, Галочка, действительно мы тебя заждались... Признайся, есть хочешь?

Она увидела банку мясных консервов, кипящую на горячем пепле, и почувствовала острый голод. Виктор, ловко орудуя палкой, вытащил банку, поставил ее возле Тони, протянул ей складной нож.

- Заправляйся, детка! Соли и хлеба не проси - чего нет, того нет...

Она ела обжигаясь, а они оба внимательно ее разглядывали, прохаживаясь насчет ее аппетита.

Казалось, они отнеслись к ней по-дружески, даже позаботились о ней. Но почему-то в их спокойном дружелюбии Тоне чудилось что-то неестественное. И потом, этот костер невдалеке от дороги. Почему они не боятся, что пламя привлечет патруль?

- Ну, как поживает Луговой? - вдруг спросил Григорий Иванович, когда Тоня справилась с последним куском мяса и отбросила в сторону банку.

- Жив, здоров, чего и вам желает, - ответила она в том шутливом тоне, который между ними установился.

Но сейчас Григорий Иванович уже не улыбался.

- Ты знаешь, куда мы идем? - спросил он. - Тебе сказали, что ты поступаешь в мое подчинение?

- Нет. Этого мне не говорили.

- Ну, так я тебе об этом объявляю.

- Хорошо, - покорно сказала Тоня.

- Слушай, Григорий Иванович, - сказал Виктор, - пусть лучше Галя подчиняется мне!..

- Перестань шутить!.. Через два часа мы уже не сможем ни о чем договориться. Так вот, Галя, как бы ни сложилась наша судьба в отряде, я за тебя в ответе. Поняла? Луговой сообщил, что назначает тебя связной. А мы будем представлять и его.

Она вслушивалась в каждое произнесенное им слово. Ничего, что могло бы вызвать подозрение. Если Луговой действительно существует и без ее помощи нашел пути к Короткову, он мог, конечно, попросить, чтобы о его связной позаботились. Но почему Штуммер, который всякий раз перехватывает связных Лугового, никак не может добраться до него самого?

Снова, как и при встрече с Коротковым, Тоню охватило сложное чувство. Как ей себя вести с этими людьми? Кто же они такие?

Когда стали собираться в путь и Виктор укладывал вещевой мешок, Тоня заметила в нем знакомую яркую этикетку французских консервов.

- А это что? - спросила она.

- Никогда не пробовала? - улыбнулся Виктор.

- Нет.

- И не советую: в этих баночках - первоклассный тол. Впрочем, если очень хочешь, угощу!

- Нет уж! - засмеялась Тоня. - Он мне не по зубам...

Так вот какие "консервы" лежали в шкафу у Короткова! А она-то тогда подумала, что он прибедняется. Тоня взглянула на своих спутников уже более доверчиво.

На дорогу решили не выходить - теперь, когда до леса оставалось километров десять, лучше не встречаться с патрулями. Правда, у мужчин оказались документы, удостоверяющие, что оба они - заготовители фирмы "Братья Миллер". Эта фирма открыла в Одессе несколько больших гастрономических магазинов. Видимо, обладая столь надежными охранными грамотами, они и не побоялись развести костер у дороги. Такая смелость должна была вызвать доверие проезжающих патрульных, если люди не прячутся, значит, у них все в порядке.

Шли молча. Тоня тихо страдала, борясь с раскисшей землей, которая прилипала к подошвам туфель. Но отдыхать было некогда. Мужчины и так потеряли из-за нее много времени.

Лес сначала синел вдалеке полоской, словно художник обвел горизонт кистью, но постепенно стали различаться разбросанные рощицы, редкие, вырубленные; они казались безжизненными, даже птицы не кружили над ними.

Тоня почувствовала, что мужчины не так уж спокойны, как ей показалось сначала. Шли рядом, о чем-то тихо переговаривались и умолкали, когда она подходила к ним поближе.

Конечно, они не могли не волноваться. А вдруг их никто не ждет? Мало ли какие события могли заставить отряд переместиться в другое место. Она слышала, как Григорий Иванович сказал Виктору, что о встрече на опушке условились недели две назад. Две недели! На войне они могут быть равны нескольким годам...

Когда добрались до леса, Тоня присела на пенек, чтобы передохнуть. Сквозь деревья виднелись вдалеке разбросанные дома села Доронино. По широкой улице медленно ехала машина, но какая, разобрать было трудно.

- Вот что, друзья, - сказал Виктор, - вы тут позагорайте, а я пойду на разведку...

- Иди, - согласился Григорий Иванович. - Только не заблудись.

- Будь уверен!

Виктор ушел, Григорий Иванович прислонился к дереву рядом с Тоней и тревожно прислушивался к шумам леса.

- Ну, вот и пришли, - проговорил он, сумрачно улыбаясь, и вдруг спросил: - Оружие у тебя есть?

- Нет... Не дали...

- Жалко! - сказал он. - У меня вот тоже оружия нет. Ну ничего, получим...

Он пожевал губами, отчего морщины на его щеках прорезались еще глубже.

В глубине леса затрещали ветки. Григорий Иванович стремительно обернулся.

- Ну, что? - крикнул он.

- Сюда!.. Нашел... - донесся голос Виктора. - Идите за мной...

Григорий Иванович быстро пошел на голос, скрылся за кустами, и Тоня, сунув распухшие ноги в туфли, нагнала их уже на пороге едва заметного блиндажа, прикрытого сверху свеженарубленными ветвями.

Виктор пропустил Григория Ивановича вперед, и тот, пригнувшись, вошел в низкую щель. Затем в ней же исчез Виктор. А Тоня на мгновение задержалась. Из глубины блиндажа до нее донесся очень знакомый голос. Несомненно знакомый!

За грубым деревянным столом, освещенным скудным светом, проникающим через щель под потолком, сидел Коля Грачев, а рядом с ним - незнакомый молодой парень в светлом плаще, подпоясанном широким кожаным ремнем.

Тоня поняла, что Коля ее узнал, но в том, как он сразу же отвел взгляд, она уловила безмолвное предупреждение: молчать!

- Ну вот, наконец-то и добрались, - сказал Григорий Иванович. - Спасибо, ребятки, что не подвели. - Он присел к столу, расстегнул куртку.

- Привет, привет! - улыбнулся Коля. - Мы давно вас поджидаем тут.

- Машины нам не дали, - сказал Виктор, подсаживаясь к столу с другой стороны. - Идите, сказали, своими ножками.

- Да уж... - проговорил Коля, коротко взглянул на Тоню и снова отвел глаза. - Ну, и что скажете?

- Разговор короткий. - Григорий Иванович доверительно улыбнулся. - Как бы нам побыстрее до отряда добраться? И вообще, как у них дела?

- Шумят! Пять машин в пятницу - в кювет и колесами вверх.

- Что ж это вы прозевали?

- А нас всего-то три полицая на всю деревню! Своих дел невпроворот. За околицу и то раз в неделю выходим, когда в комендатуру требуют.

- А эшелон на прошлой неделе тоже их рук дело? - спросил Виктор.

- И эшелон, - кивнул Николай, сокрушенно пожав плечами.

- Да, - усмехнулся Григорий Иванович, - вам, ребята, я вижу, достается. Хлопот много!..

- Многовато! А все-таки, как говорится, неплохо бы, если бы вы предъявили свои верительные грамоты...

Григорий Иванович хитровато прищурился:

- Я вижу, ты меня в послы записал. Человек я маленький, грамот мне не давали, а вот в кармане кое-что затесалось. Такая вот маленькая штучка! Взгляни, может, понравится? - И, покопавшись в кармане, он бросил на стол кусочек меди.

Тоня пригляделась - это была половинка медного советского пятака.

Николай неторопливо взял ее, разглядел, потом засунул руку в нагрудный карман, вынул другую половинку и долго, тщательно складывал их.

- Сошлось! - воскликнул Григорий Иванович. - Очко!..

Николай поднял на него глаза. О, какой это был взгляд! Тоня невольно прижалась к стенке.

В блиндаже вдруг наступило гнетущее молчание. Григорий Иванович оглянулся на щель и начал медленно подниматься. Затрещал стол. Виктор внезапно скользнул вдоль стены и, выхватив револьвер, выстрелил в до сих пор молчавшего соседа Николая, но тот стремительно нагнулся и головой ударил его в живот. С поднятой рукой, которая продолжала сжимать револьвер, Виктор откинулся к стенке и оказался рядом с Тоней. Импульсивным движением она изо всех сил рванула пистолет и отскочила в сторону.

- Руки вверх!

Николай, сжимая автомат, целился в грудь Григорию Ивановичу, а тот медленно поднимал руки и, все еще не веря в провал, старался все превратить в шутку:

- Ну что вы, ребята, в самом деле! Мы ж свои... Свои...

- Серый волк тебе свой!

Виктор метнулся к двери, но наткнулся на пистолет, который сжимала Тоня.

- Галка! Ты что? - И вдруг, все поняв, злобно рассмеялся: - Гадина! Ты думаешь, тебя пощадят?..

В тот же вечер после допроса в лагере обоих расстреляли перед строем.

Богачук на сутки задержал Тоню, продумывая, что она должна доложить Штуммеру. Как поступить с Коротковым - это пусть решают руководители подполья.

- Как же вам удалось узнать, что у них назначена встреча в блиндаже? - спросила Тоня Николая, когда он провожал ее к опушке, откуда она должна была идти в Одессу уже одна.

- Радио - великое изобретение, Тонечка! - Он помолчал. - Ты можешь выполнить одну мою просьбу? Помнишь, где мой дом?

- Не забыла.

- Навести мою мать, передай ей привет и скажи, что я жив, здоров и о ней всегда помню...

- Обязательно! - горячо пообещала Тоня.

Он долго стоял на опушке, между деревьями, глядя ей вслед, и, когда она оглянулась на повороте дороги, прощально махнул рукой...

Глава десятая

Первым, кого она увидела, когда вошла в подсобку, был полицай, который, сидя на ящике, ел сочную грушу. Тоня отпрянула, но тут же засмеялась.

Дьяченко! Форма на нем уже потеряла свой недавний лоск, но все же он выглядел молодцевато, в блестящих глазах появилась наглинка, которая придавала его облику известную профессиональную завершенность.

- Ох, ты! - воскликнул Дьяченко, оборачиваясь. - Сцена пятая, явление десятое! Все в сборе. Привет!

Тоня рухнула на ближайший мешок с картошкой и блаженно откинулась к стене. Через секунду она уже крепко спала, и Дьяченко, которого распирало желание поскорее узнать, сумела она добраться до Хаджибеевского лимана или нет, не решился ее потревожить.

Рано утром он наконец возвратился в Одессу из тех самых мест, где вчера должна была побывать Тоня. Его неожиданно отправили в командировку с группой полицейских, и только в пути, когда машины уже выехали за пределы города, он узнал, что назначен в охрану пленных на строительстве аэродрома близ Хаджибеевского лимана.

Федор Михайлович ушел на явку к одному из участников группы. Дьяченко застал в лавке лишь Егорова и в глубине души досадовал, что не установил личной связи с владельцем лавки. Все предвидеть невозможно, но всегда необходимо иметь про запас лишний ход, тогда даже в, казалось бы, безвыходном положении можно выиграть у противника. Проезжая в машине по утренней Одессе, он увидел Егорова, который снимал засов с двери в лавку, и сразу понял, что, придя сюда, не ошибется адресом.

Сведения, которые он привез, оказались любопытными. Аэродром у лимана несомненно будет ложным, хотя при взгляде на него сверху должен произвести внушительное впечатление.

Взлетно-посадочные полосы лишь прорисовывались, а вокруг аэродромного поля, замаскированные сетями и ветками, стояли отлично выполненные фанерные макеты самолетов. Но зато подлинные зенитные орудия должны были убедить противника, что аэродром тщательно охраняется.

Оставалось загадкой лишь одно: почему эта игра начата именно сейчас? И почему немцы хотят привлечь внимание именно к Хаджибеевскому лиману? Не исключено, что где-то в другом месте происходят события, о которых не узнать ни одному полицаю.

- А я за это время стал минером! - вдруг сказал Дьяченко, наблюдая, как бережно Егоров прикрывает шинелью Тоню. - Нас две недели натаскивали. Теперь любую мину за полчаса сооружу. А если где "мина-ловушка", то это тоже по моей части. Ну и дрейфил я сначала! - Он усмехнулся, почесал румяную щеку. - А потом, смотрю, дело наладилось...

- Чего это вдруг вас стали учить? - удивился Егоров. - А куда делись военные минеры?

- На фронте. В тылу теперь стараются обходиться своими силами.

- А где будут ставить мины? Не выяснил?

- Выяснить не выяснил, а мин привезли с гору! И все противопехотные.

- Темна вода! - вздохнул Егоров. - Зачем, спрашивается, на ложном аэродроме минные поля?..

- Я сам удивляюсь, - признался Дьяченко. - Нюхал, нюхал, - ничего не понял. И обстановка не такая, чтобы в кошки-мышки играть... По всему видно, настроение у них аховое... Недавно один немецкий полковник наведывался. Между прочим, вместе с нашим румынским майором. С Петреску этим. Хоть мы и незнакомы, но я на всякий случай в кусты...

- Петреску, говоришь?

Егоров взглянул на Дьяченко черными округлившимися глазами и вдруг нагнулся над Тоней и стал ее с силой трясти:

- Тоня! Вставай! Проснись!.. Сейчас же проснись, я тебе говорю!

- Оставь ее, пусть спит.

- Не твое дело! Тоня, проснись!

Тоня застонала, с трудом приоткрыла слепленные сном веки.

- Ну, чего тебе?

- Вставай, послушай, что рассказывает Дьяченко! Петреску тебя и всех нас дурит! - крикнул Егоров. - Потом выспишься... Нужно поговорить!

- Ты изверг, Егоров! - сказала Тоня, выползая из-под шинели. - Плесни-ка мне воды на голову... Ах, мама!.. Ты, Егоров, плохой человек. Дай же чем вытереться.

Дьяченко засунул руку в карман шинели и вытащил бутылку водки, аккуратно налил полстакана и протянул ей:

- Тяпни для бодрости. А вот и огурчик.

Тоня взяла стакан, заглянула в него и нерешительно поднесла ко рту.

- Подожди! - вскинул руку Дьяченко. - Выпьем все вместе, ребята. Все может случиться: раскидает нас жизнь. Давайте договоримся, если потеряем друг друга, - встретиться через двадцать лет.

- Где встретиться? - спросила Тоня. - И почему через двадцать лет?

- Здесь, в Одессе. Интересно, что с нами будет?..

- Согласен, - сказал Егоров. - Я доживу!

- И я доживу! - сказал Дьяченко. - Только сразу давайте установим место.

- У памятника Дюку, - сказала Тоня.

- Отлично! - согласился Дьяченко. - В какой день? Какое сегодня число?

- Нет, лучше под Новый год. Ровно в двенадцать ночи! - сказал Егоров.

- Ребята! А если мы будем жить не в Одессе, а в других городах, - спросила Тоня, - как тогда?..

- Все съедемся, - твердо сказал Дьяченко. - Сколько мне будет лет? Сорок пять? Я же буду еще совсем молодым мужиком. Ну, за встречу!..

Он выпил свои сто граммов единым духом, ревниво проследил, чтобы до конца выпила и Тоня, и вкусно хрустнул огурцом. Она подробно рассказала обо всем, что пережила за эти несколько дней. Слушая ее, Егоров все больше мрачнел. Да уж, она попала в переделку. Можно сказать, чудом осталась жива. Этот бандюга в блиндаже запросто мог ее пристрелить, но зато теперь установлено, что Коротков - агент гестапо и с ним надо кончать игру. Но умно, чтобы не вызвать подозрений и не спугнуть.

К Штуммеру придется идти и доложить все, что приказал полковник. Конечно, люди Короткова добрались благополучно, входят в доверие и ждут дальнейших указаний. Время, когда будет наиболее удобно начать новую карательную операцию, они сообщат.

- Ну вот, а теперь перейдем к другому делу, - сказал Егоров. - Дьяченко, повтори, где ты видел Петреску.

Дьяченко долго рассказывал о своей встрече с румыном. По всем признакам, тем немецким полковником, с которым приезжал Петреску, был Фолькенец. Наслушавшись и наглядевшись всего понемногу, Дьяченко пришел к выводу, что ожидают десантников у Хаджибеевского лимана. На это же намекал Тоне и Петреску. Он сказал тогда, что Фолькенец, возможно, вскоре уедет из Одессы.

- Копаемся! - проворчал Егоров. - Теряем попусту время. А знаешь, что я решил? - повернулся он к Тоне. - Я решил, что правильнее всего действовать через старика Тюллера. Как-никак он Зинаиде отец, и ему проще подступиться к ней, чем любому из нас.

- Это еще как сказать, - возразил Дьяченко. - Они не виделись, кажется, чуть ли не со дня оккупации. К тому же ведь мы пока еще сами не знаем, о чем именно его просить.

- Одну минуту, ребята! - Егоров замер, о чем-то напряженно думая. - Тюллер мне сказал, будто у него в Люстдорфе есть дача, правда, старая, но это уже кое-что...

- Ты хочешь сказать, что Зина и Фолькенец могут оказаться на этой даче? - спросила Тоня.

- Вот именно! Могут!

- Нет! - решительно возразил Дьяченко. - Зина откажется. Она наверняка скрывает от Фолькенеца, что у нее есть папаша. Иначе старик давно бы кончил все свои "художества".

- Ладно, обо всем этом я еще подумаю, - подытожил Егоров. - Возможно, придется напрямки поговорить с Тюллером, тогда все станет ясно.

Дьяченко вытащил из кармана не первой свежести платок, тщательно вытер вспотевшее лицо и шею, сказал:

- А знаете, почему я приехал? - Он с обидой посмотрел сначала на Тоню, потом на Егорова. - Эх вы, даже не спросите! А у меня просто голова лопается от мыслей! Третьего дня нам приказали отобрать сто пленных из тех, кто послабее, и вернуть в Одессу. Спрашивается, зачем? Расстрелять? Так для этого незачем с места на место возить. И куда, вы думаете, привезли? Прямо в городскую комендатуру. Там их пока заперли по камерам. Говорят, какая-то операция задумана, а какая, не пойму...

- А ты расспроси у дежурных, - сказал Егоров.

- Так они в самый последний момент узнают либо вообще ничего не узнают.

- Я пойду, - сказала Тоня. - Прощайте и не поминайте лихом. Меня ждет Штуммер.

Глава одиннадцатая

Штуммера в комендатуре не оказалось. Дежурный, очевидно уже предупрежденный, едва взглянув на Тонин паспорт, открыл большую, бухгалтерского вида книгу и пересказал немногословное распоряжение Штуммера: немедленно отправиться в Люстдорф. Это означало - к Короткову!

Ох, как ей этого не хотелось! Пока она еще верила в то, что над ним нависла угроза смертельной опасности, и искала способа, как выручить его из беды, встречи с ним казались необходимыми. Но теперь она знала, что перед ней изощренный враг, который ведет свою сложную игру: завоевывает доверие тех, кто хочет бороться с гитлеровцами и потом предает их.

На вопрос, когда же вернется Штуммер, дежурный весьма уклончиво ответил, что майор, мол, в командировке и будет не ранее конца недели.

Что ж, надо идти. Приказ есть приказ.

И снова - дорога. И одиночество, и ожидание встречи, которая неизвестно как начнется и неизвестно чем кончится...

В комнате у Короткова как будто ничего не изменилось. Даже краюха хлеба, похоже, та же самая и так же лежит в смятой газете, окруженная крошками... Но вот в самом хозяине дома что-то вроде изменилось. Он заметно обеспокоен чем-то, лицо его стало желтым, мертвенно поблескивают железные зубы.

Он выслушал, не перебивая, подробный рассказ Тони о встрече с Григорием Ивановичем и Виктором, о том, как они грелись у костра и как они ее радушно приняли, накормили, а потом втроем они пошли к дальнему лесу. Ее они на всякий случай оставили в кустах, в стороне от блиндажа, чтобы не подвергать опасности, если вдруг наткнутся на засаду, и чтобы она смогла вернуться и обо всем доложить. Но все счастливо обошлось. Партизаны выслали своих людей и указали дорогу в лагерь. Командир отряда, узнав, что они пришли для связи, подробно расспросил о делах группы и пока оставил их у себя. А ее послал сообщить, что все обошлось благополучно...

Рассказывая, она думала о том, что, собственно, игра уже окончена: он не может не знать, что ее послал Штуммер, и потому ждала, что Коротков оборвет ее на полуслове. Но он слушал внимательно, одобрительно покачивал головой, а на лице его застыло какое-то болезненное выражение, какая-то невысказанная тоска, что ли...

- Ты Луговому обо всем доложила? - спросил он, когда она закончила, подавив облегченный вздох, потому что история, которую сочинил для нее Богачук, кажется, прозвучала для Короткова вполне убедительно.

- Нет. Он болен, и я его не нашла.

- Та-а-ак, - нараспев проговорил Коротков. - Ну, а тех, кто ожидал в блиндаже, ты видела?

- Нет, они так и не вышли.

Коротков кашлянул, задумчиво провел пальцем с прокуренным ногтем по верхней губе и откинулся на спинку стула.

- Ну что ж, спасибо. Жаль, конечно, что мы с Луговым теперь долго не увидимся, но надеюсь, у нас еще будут общие дела.

Тоня видела, что его что-то еще беспокоило.

- Ну, как там, большой отряд? - спросил он.

- По-моему, очень большой.

- Примерно сколько человек?

Тоня пожала плечами:

- Не знаю... Все же в лесу... Не видно...

- Ну все-таки? - настаивал Коротков. - Триста, четыреста?..

- Гораздо больше.

- Вооружены?

- У всех винтовки и автоматы.

- Так-с... А со жратвой у них как?..

- С этим трудновато. На щи нажимают, - улыбнулась Тоня.

- Богачук - он какой хоть из себя?

- Невысокий, кучерявый... Лет сорока, не больше... Его уважают, - добавила Тоня, понимая, что он хочет узнать. - Дисциплину держать умеет...

- Вижу, у тебя к нему симпатия, - улыбнулся Коротков.

- Особой нет. Просто говорю, что видела.

- А как Григорий Иванович и Виктор?.. Как они себя вели?..

- Когда шли, волновались.

- Ну, понятно! Не на пироги я их послал, - проговорил Коротков. - А в отряде как было?

- Часовые, конечно, встретили недоверчиво. Завязали нам всем глаза. Но когда нас проверили, отношение, конечно, изменилось...

- При тебе с ними разговаривали?

- Их отдельно повели, а меня в санитарную часть сразу отправили - ноги я себе стерла... Со мной потом отдельно беседовали. Всякие вопросы задавали, но я, конечно, не сбилась...

Она нарочно говорила нечетко, вызывая Короткова на откровенный разговор, но он этого словно не понимал.

- Трудно работать! - говорил он, шагая и шагая по комнате. - Правда, ядро я уже собрал крепкое, но нужны связи. А знаешь, как это трудно! Тот же Луговой... Тебя вот посылает, а сам на явку не приходит. А нам сейчас нужно объединять силы. Ты ему об этом при случае скажи.

- Ладно...

"Он чем-то обеспокоен, но о судьбе Григория Ивановича и Виктора еще ничего не знает", - думала Тоня, чувствуя, как постепенно ослабевает стесненность в груди и возвращается спокойствие. Конечно, исчезнувших полицаев будут искать, и, может быть, Штуммер уже выехал в Доронино. Однако что бы ни произошло, она будет настаивать на том, что в блиндаж не заходила и никого не видела.

- Ничего! - Коротков устало махнул рукой. - Вот проведем совместную операцию, тогда, уверен, все изменится. Когда будут общие дела, тогда возникнут и более крепкие связи. Верно? А операция намечается интересная!.. Можно отбить у немцев сотню пленных. Сто спасенных! И это уже немало... Их каждый день гоняют на товарную станцию, там неподалеку вход в катакомбы... Людей у меня мало. - Он болезненно улыбнулся и придвинул к Тоне хлеб: - Ешь! А чайку сейчас согрею.

Внезапно на крыльце застучали чьи-то шаги, послышались голоса нескольких мужчин. Коротков быстро распахнул входную дверь.

Тоня взглянула и содрогнулась. Через порог перешагнул Камышинский! Он тоже сразу ее узнал, испуганно попятился назад, но чьи-то руки подтолкнули его, и он невольно оказался на середине комнаты.

Камышинский был одет так же, как и при встрече в комендатуре. Тюремная желтизна словно задубила морщины на его лице, и они казались твердыми. В глазах с кровяными прожилками - острая настороженность.

- Что вам от меня надо? Зачем вы меня сюда притащили? - крикнул Камышинский, оборачиваясь к мужчинам, один из которых, лет сорока, в черном пальто, держал в руке котелок, какие носили муниципальные чиновники. На его тщательно выбритом интеллигентном лице с подбритыми усиками застыла испуганная, вымученная улыбка. И странно было видеть, что другой рукой он сжимает пистолет, - правда, держит его неумело, очевидно впервые в жизни направляет оружие на человека.

Второй мужчина, грузный, в меховой куртке, которую давно пора бы заменить чем-нибудь более легким, загораживал дверь, и Тоня, взглянув на его могучие кулаки, подумала, что они могут оказаться пострашнее пистолета.

Коротков молча разглядывал Камышинского, нервно покусывая губы. Он стоял по другую сторону стола, словно отгородившись незримой стеной не только от Камышинского, но и от всех, кто находился в комнате.

Человек в черном пальто подошел к столу, положил на край свой котелок, а на котелок - пистолет, и неожиданно простецким движением отломил от краюхи хлеба горбушку.

- Проголодался, черт побери! - проговорил он, запихивая хлеб в рот. - Три часа сюда добирались...

- Что вам от меня надо? - снова спросил Камышинский, пристально поглядев на Тоню, словно стараясь понять, поможет ли она ему. Не новое ли это испытание, устроенное Штуммером?

- Вы Камышинский? - басовито спросил Коротков.

Тот сипло перевел дыхание и зашелся долгим кашлем.

Коротков терпеливо ждал, безучастно поглядывая в окно.

Тоня почувствовала, что перестает понимать все, что происходит кругом, - просто сходит с ума! Неужели Штуммер освободил Камышинского? Как? Зачем? Почему?

Наконец Камышинский справился с кашлем.

- Я устал. Не могу больше стоять, - сказал он, ища взглядом стул.

- Постоишь! - впервые подал голос толстяк от дверей.

- Вы Камышинский? - снова повторил Коротков. - Отвечайте! Вас спрашивают.

Камышинский вновь испытующе поглядел на Тоню. "Почему ты здесь?" - спрашивал его взгляд. Он молчал, переминаясь с ноги на ногу.

- Я в последний раз спрашиваю: вы Камышинский?

Тоня прикрыла глаза и вдруг услышала негромкий, с астматическим придыханием голос Камышинского:

- Ты вот меня не узнаешь, а я тебя давно знаю! Ты Коротков! Я к тебе в Жовтневый райсовет приходил, ты инспектором по жилищному делу подвизался. Конечно, ты меня не запомнил. Где тебе всех помнить! А я перед тобой, сволочью, унижался, чтобы ты помог мою старуху мать из подвала переселить... А теперь ты опять надо мной изгиляешься... Что тебе надо? Что?

- Предатель! Подлец! - Глаза Короткова побелели. - Душегуб проклятый! Говори, скольких людей предал?

- Вы ведете себя, как бандиты! - выкрикнул Камышинский. - Кто дал вам право...

Голос Короткова еще более окреп:

- Камышинский! Судом подпольного трибунала вы, как подлый предатель Родины, именем народа приговорены к смертной казни! Приговор окончательный и обжалованию не подлежит. Исполнение немедленное.

- Не смейте меня убивать! Не смейте! - закричал Камышинский и с неожиданной легкостью бросился к двери, но тут же отлетел в угол, отброшенный толстяком.

- Где будем его решать? - деловито спросил толстяк. - В сарае опасно: могут услышать выстрел. Предлагаю повесить...

- Подожди, Коротков! Подожди! Я могу тоже спасти тебе жизнь! - с торопливой горячностью заговорил Камышинский, подбегая к столу. Перегнувшись, он схватил Короткова за руку. - Подожди, Коротков!.. Я могу многое сказать...

- Замолчи, вражина! - Коротков брезгливо вырвал руку из его цепких пальцев. - Уведите его!

- Нет! Нет! - Камышинский бессвязно бормотал. Нижняя челюсть его отвисла, он озирался, стараясь найти выход и отдалить свой смертный час. - Зачем же так! Когда меня выпустили из тюрьмы, я ведь не скрылся... Я многое там узнал!.. Штуммер... - Он вдруг осекся, повернулся к Тоне и истерически крикнул: - Уберите ее!.. При ней я не могу говорить!..

- Увести! - приказал Коротков, и толстяк, ухватив Камышинского за плечи, приподнял его, вытолкнул за дверь и скрылся за нею сам.

Из сеней донесся вопль, Тоня услышала, как упало тело.

Человек в черном пальто побледнел, но не сдвинулся с места.

- Да помоги ты ему! - вдруг яростно набросился на него Коротков. - Все вы белоручки!..

Человек торопливо выбежал.

Тоня молча сидела у окна, стараясь не смотреть на Короткова. "Предатель убил предателя! Зачем Коротков это сделал? - думала она. - И почему при ней? Неужели он считает, что она до сих пор не поняла, кто он? Штуммер совершил грубую ошибку, в результате чего Коротков нарушил законы подполья и тем разоблачил себя".

- Товарищ Коротков, - тихо начала она, - мне вам надо кое-что сказать...

- Говори. - Коротков приблизился к ней, в его желтоватых глазах появилось выражение настороженного любопытства. - Ты хочешь мне помочь?

- Да, хочу...

На его лбу выступила капелька пота.

- А что ты можешь сделать?

- Еще не знаю! Кое-кто у меня есть на примете.

- Когда сумеешь сказать точнее?

- Дня через два.

- Буду ждать. Спасибо... Ты хорошая девушка. - Сцепив пальцы, он щелкнул суставами. - Только запомни мой новый адрес: Картомышевская улица, угловой дом с продовольственным магазином. Второй этаж, во дворе...

Она вернулась домой перед самым комендантским часом и бросилась на диван. У нее хватило сил только скинуть туфли, и она заснула раньше, чем голова коснулась шершавой плюшевой подушки.

Глава двенадцатая

- А вы убеждены, что она живет именно в этом доме?

- Да, Карл Иванович. Парадный подъезд, второй этаж, квартира восемь. Она уже около года здесь...

В голубых глазах Тюллера - беспокойство. После тщательного обсуждения с Егоровым и Федором Михайловичем, в каком виде ему лучше всего явиться пред ясны очи дочери, он надел один из своих лучших костюмов, темно-серый в золотистую крапинку. Пусть Зинаида сразу поймет, что он вполне благополучен и не пришел к ней просить о помощи.

Полноватый, с коротко подстриженными седеющими волосами, он держался уверенно, с той независимостью, какую ему обеспечивало положение "фольксдойче". В театре говорили, будто в Берлине у Тюллера есть влиятельные друзья. И он сам заботился, чтобы эти слухи разрастались: в столь сложном положении никогда не мешает, чтобы к уважению примешивался страх.

Он был одним из наиболее хорошо законспирированных участников группы. В своей "специальности" - печати и штампы на документах - старик достиг поразительного мастерства. Еще ни разу паспорт, побывавший в его руках, не вызвал подозрения при прописке в полиции.

- Собственно, зачем вам нужно, чтобы я пригласил Зину и Фолькенеца на свою дачу? - требовательно спросил Карл Иванович у Федора Михайловича, который, как и следовало ожидать, взял эти трудные переговоры на себя. - Кто вставит стекла, починит крышу?

- Видите ли, Карл Иванович, ваша дача нужна для того, чтобы на ней была совершена помолвка.

- Помолвка? Чья помолвка?

- Вашей дочери Зинаиды с, очевидно, вам известным полковником Фолькенецем.

Пораженный, Тюллер умолк.

Федор Михайлович долго прикуривал сигарету.

Наконец старик нашел в себе силы заговорить:

- Вы знакомы с Зинаидой? Неужели она действительно выходит замуж за этого... Он, по-моему, работает в гестапо?

- Нет, в абвере. Впрочем, это мало меняет суть дела. К сожалению, Карл Иванович, с Зинаидой я не знаком.

- Так! - Тюллер все еще не мог оправиться от удара. - Но чем, собственно, я могу вам помочь? У нас ведь с дочерью, в общем, полный разрыв. Уже много лет мы с ней не встречаемся...

- Знаю. И мне известны причины.

- Тогда тем более вы должны понимать...

- Дорогой Карл Иванович! Поверьте, что, если бы у нас были другие пути, мы бы вас не беспокоили.

- Что вам еще известно?

- Зинаида больше года связана с Фолькенецем. Как развивались их отношения, мы, естественно, не знаем, но можно с уверенностью сказать, что за это время она никого не выдала. Ни единого человека.

- А как она могла выдать? Разве она что-нибудь знала о подполье?..

- Да! Она осталась в Одессе как хозяйка явочной квартиры. Дала обязательство сотрудничать с тем, кто к ней придет и назовет пароль.

- И к ней приходили?

- Да, но она решительно отказалась помогать.

- Значит, предала?

- Нет! - решительно возразил Федор Михайлович. - Ее нельзя называть предательницей. Она ведь могла повести себя совсем иначе!

- Боже мой, как все сложно! - проговорил Тюллер. - Если бы вы только знали, как мне не хочется к ней идти, да еще с таким делом!

- Понимаю, Карл Иванович.

Они разговаривали в одной из маленьких комнаток за кулисами театра. Среди макетов старинных замков и венецианских дворцов - готовился новый водевиль - едва уместились две табуретки с пестрыми разводами краски.

- Федор Михайлович, коль скоро помолвка должна состояться на моей даче, мне важно знать основное: Фолькенец будет убит или нет?

- Нет, он не будет убит, Карл Иванович.

Тюллер помолчал.

- Вы должны обещать, что Зинаиде не будет причинен вред.

- Как понимать "вред"? - осторожно переспросил Федор Михайлович.

- Ну, она не будет ранена, например...

- Многое зависит от ситуации. Война ведь...

- А я? Что я должен буду делать?

- Когда развернутся события, вы сразу должны стать на сторону Фолькенеца и его друзей. Шумите как можно громче. Это отведет от вас подозрения.

- А разве шум вам не помешает?

Федор Михайлович потрепал Тюллера по плечу:

- Дорогой мой человек! Когда начнется шум, все уже будет кончено.

За дверью послышались шаги. Они замолчали. Тюллер на всякий случай придвинул ведерко с краской и обмакнул кисть.

- Вам нравится этот замок?

- О! Конечно.

Шаги удалились.

- Дьявольски хочется курить, - вздохнул Федор Михайлович.

- Но когда же, когда именно состоится этот пир во время чумы? - спросил Тюллер.

- Нам стало известно, что в связи с предполагаемым отъездом в Берлин Фолькенец решил совершить помолвку буквально на днях.

- Но ведь Фолькенец, как говорят у нас в Одессе, большая шишка! Вы уверены, что сумеете с ним справиться? Он весьма осторожен.

Тюллер помолчал, потом круто повернулся к Федору Михайловичу и сказал:

- Дело ваше, но я могу дать согласие только в том случае, если вы гарантируете безопасность Зинаиды.

- Гарантирую! - поднял руку Федор Михайлович.

- Ну, а что, если я все же не сумею уговорить ее?

- Тогда, возможно, операция сорвется.

- Вы возлагаете на меня всю полноту ответственности? Это жестоко, Федор Михайлович.

- Нет, Карл Иванович, просто на вас вся надежда.

Тюллер зябко повел плечами.

- Не знаю!.. Не знаю, как к ней прийти. Полтора года не виделись, и вдруг этакая вспышка отцовской нежности! Дорогая доченька, я счастлив, что ты наконец полюбила достойного человека, и все такое прочее... И твою помолвку мы устроим на даче, где я и дам тебе свое отцовское благословение... О-о-о! Дешевый фарс. Не такой дурак, наверное, этот Фолькенец, чтобы не заподозрить здесь ловушки.

- И все-таки давайте попробуем. Для того хотя бы, чтоб потом сказать: мы сделали все возможное!

- Ну-ну, - сказал Тюллер. - Дайте мне день для подготовки и установите наблюдение за ее домом. Я должен быть уверен, что не встречусь с Фолькенецем.

- Будет сделано!

- Я жду вас, - сказал Егоров, останавливаясь в воротах. - Фолькенец уехал минут десять назад и теперь уже раньше вечера не вернется. Будьте спокойны...

Тюллер скупо улыбнулся плотно сомкнутыми губами, на мгновение остановился, словно для того, чтобы обозначить старт, с которого начинается его путь в неведомое, круто повернулся и двинулся к подъезду.

Несколько минут он собирал душевные силы, чтобы нажать на кнопку звонка.

- Ты?! - Она испуганно вцепилась пальцами в отвороты зеленого шелкового халата и отступила в глубину прихожей. - Заходи.

Он отметил: в ее голосе нет прежней жесткости. Перешагнул порог, следом за ней прошел в комнату.

Со стены на него недоверчиво и пристально глядел Фолькенец. Большая фотография под стеклом в полированной раме.

"Как начать? - мучительно думал Тюллер. - Что я могу ей сказать?!"

На широком подоконнике - большой букет красных гвоздик, как объяснение в любви!

- Какие прелестные гвоздики!

- Подарок Эрнста! А ему их привез один летчик, прилетевший из Голландии.

- Эрнст... Это он? - Тюллер кивнул в сторону фотографии. - Симпатичный... Очень энергичное, волевое лицо.

Зина ходила по комнате, бессмысленно переставляла с места на место какие-то безделушки. Тюллер исподволь рассматривал ее лицо - красивое, нервное, с усталыми морщинками в уголках рта, прическа на румынский манер - с длинными локонами, на пальцах золотые кольца.

Она налила в стакан немного вина и молча протянула отцу.

- Я знала, что ты в Одессе. Изредка встречала, признаюсь, радовалась, что ты меня не замечал. Как ты меня нашел?

Он взял стакан, отметив взглядом, что на бутылке французская этикетка, и пригубил.

- Прекрасное вино! Видишь ли, однажды я увидел, как ты входишь в этот дом, - сказал он с мягкой, виноватой улыбкой, - и вот...

- А почему ты остался в Одессе?

- Так случилось. Когда началась эвакуация, я схватил воспаление легких.

- Однако ты, кажется, процветаешь?

Он смущенно развел руками:

- Я просто-напросто работаю. Какое уж тут процветание! Я теперь театральный художник. Единственный в городе специалист по макетам.

Она насмешливо присвистнула.

- Не очень-то хлебное дело. Впрочем, тебе никогда не везло.

Она явно задирала его. Но он не поддавался.

- А ты прекрасно выглядишь. - Он оглядел комнату.

Она перехватила его взгляд.

- Скоро у меня будет своя вилла! Всю эту обстановку ты сможешь забрать себе. Кроме зеркала. Его я возьму с собой. Его любила мама...

Разговор опять зашел в тупик. Что сказать?.. Как удачно, что у него в руке этот стаканчик, - можно отпить еще глоток.

- Зачем ты пришел?

Вопрос был задан в упор, на него следовало отвечать точно и быстро, как на дуэли, когда противники обмениваются выстрелами.

- Пришел потому, что хочу знать, как ты живешь.

Она насмешливо улыбнулась:

- Понимаю! Отец интересуется судьбой женщины, которая в ее далеком детстве называлась дочерью.

- Я всегда считал себя твоим отцом.

Зинаида весело рассмеялась.

- Милый старый Тюллер! Ты шутник! У меня нет отца. У меня от него всего лишь фамилия - Тюллер!.. Но, к счастью, скоро и ее не останется.

- Ты выходишь замуж?

- Да! Вот за него! - Она встала под портретом. - Меня будут называть фрау Фолькенец.

- Зина! Я давно хотел с тобой поговорить, - сказал Тюллер.

Он вдруг забыл обо всем, что должен был здесь сделать. Он хотел поговорить с ней. Ведь, может быть, они никогда уже больше не встретятся.

- Ты пришел исповедаться? Получить индульгенцию?

- Нет, Зина, нет! Мы должны поговорить, как взрослые люди. Да, как взрослые, - повторил он. - И ты должна меня выслушать.

- Ну хорошо, говори!

Тюллер пристально посмотрел ей в лицо и тихо сказал:

- Не надо так улыбаться! Не казни меня, не выслушав... Когда это случилось, ты была еще совсем маленькой и не могла понять...

- Не смей дурно говорить о маме!.. - крикнула она. - Уходи! Немедленно уходи!

Он сидел, опустив плечи, недвижно, словно не услышав ее крика.

- Знай, что я всегда любил только одну женщину - твою мать.

- Лжешь! Ты низко лжешь! Как ты пал!

- Ты когда-нибудь слышала об Игоре Андреевиче Столярове?..

- Да, он к нам приходил. Ну и что?

- Часто?

- Когда ты нас бросил, он заботился о матери и обо мне, я очень его любила. Он был веселым. Часто водил меня в цирк. Я подружилась с его дочкой. Ее звали Симкой. Очень смешная девчонка. Когда мамы не стало, он часто навещал меня. А потом я выросла и потеряла его из виду... Мне говорили, что он эвакуировался.

- Хорошо... Но теперь, когда прошло столько лет, пожалуйста, прочти это письмо. - Он вынул из кармана старый, смятый конверт и протянул Зине. - Прочти! Помнишь, вы с мамой уехали в Херсон?

- Да. Мы уехали навестить тетю Аню.

- Взгляни на штемпель. Письмо прислано из Херсона.

Она взяла письмо с опаской, словно боялась прикоснуться к тому, к чему прикасаться не должна.

Старик отошел к окну и повернулся к ней спиной.

- Почему ты не сказал мне этого раньше? - услышал он и обернулся. И встретился с ее отчужденным, враждебным взглядом.

- Я не мог, - прошептал он. - Ты бы меня не поняла. Ты была еще совсем маленькой.

- А потом, когда я выросла и осталась одна?

- Тогда ты меня уже ненавидела.

- Ненавидела? Тебе было удобно, чтобы я тебя ненавидела. Убедительное объяснение для новой жены.

- Не говори так, Зина! Я ведь много раз приглашал тебя. Я хотел, чтобы ты жила в моей семье.

- Может быть, ты и прав, - сказала Зина. - Скорее всего, я не стала бы тебя и слушать. Ну что ж! А теперь возьми это письмо. Жаль, очень жаль, но теперь мы уже навсегда останемся чужими. Я скоро уеду из Одессы, исчезну с твоих глаз...

Тюллер молчал и думал. Фолькенец незримо присутствовал при их разговоре, он разделял их, и Зина целиком была в его мире.

- Ты его любишь?

- Он сильный! С ним я не погибну.

- Ну, а если Германия все же проиграет войну?

- Эрнст так и считает. Он уже все продумал...

- Ты могла бы, по крайней мере, нас познакомить?

В смятении она не сразу нашлась, что ответить.

- Право, не знаю!.. Он удивится, если я ему об этом скажу. Ведь я всегда уверяла его, что ты низкий и недостойный человек.

- Ну-ну, - горестно сказал старик и поднялся. - Поступай как знаешь. И будь счастлива. - Он слегка коснулся ее волос и пошел к двери.

- Подожди! - Зина схватила его за руку. - Не уходи... Твое появление так внезапно! Ты не можешь себе представить, что со мной делается! Дай мне время, я придумаю, как ему все объяснить, и ты придешь на помолвку!..

- А где она будет?

- О, мы этого еще не решали. Наверное, снимем кабинет в ресторане.

- Ну, а если... - Он вдруг почувствовал, что задыхается от волнения. - Если я вас приглашу на нашу дачу? В Люстдорф, а? Там так просторно, так приятно!.. Помнишь?..

- Спасибо, но я одна не могу этого решить. К тому же у нас на помолвке будут только самые близкие друзья, человек пять-шесть... В общем, как скажет Эрнст. Я так много лет все решала сама!

- А как я узнаю?

- Зайди завтра утром. Я поговорю с ним.

Уже в дверях он спросил:

- У тебя больше нет ко мне ненависти?

- Нет. Ты просто старый и несчастный человек. А по наследству ты передал несчастье и мне.

...Егоров нагнал Тюплера, когда тот уже достиг Приморского бульвара.

- Передай Федору Михайловичу, - сказал старик, - что точный день помолвки будет известен завтра утром. Скорее всего, Зинаида уговорит Фолькенеца поехать ко мне на дачу... Только надо решить, как привести ее в порядок.

Глава тринадцатая

- Ну, что я тебе говорил!

- Конечно, вы оказались правы, Федор Михайлович.

- То-то!.. Наконец-то призналась! Запомни, твоя игра кончена!

- Значит, вы к нему не пойдете?

- Почему же? Пойду! Дело, конечно, они затеяли хитрое, и, если не пойти, можно спугнуть... Представляешь, что сейчас в гестапо творится? Сидят - инструктируют! Примеряют этим мерзавцам обмундирование, снятое с убитых пленных.

- Но как же они поступят?

- А очень просто! Сколько, сказал Дьяченко, пригнали? Сто? Так вот, пятерых среди этой сотни вполне можно упрятать.

- Зачем это нужно?

- Как - зачем?! Они давно охотятся за руководством подполья. А банда из пяти головорезов может натворить в катакомбах много бед! Так вот, я принял решение... Где сейчас Коротков?

- На Картамышевской. Угловой дом с продовольственным магазином, во дворе, второй этаж...

...Федор Михайлович ткнул пальцем в весы и долго смотрел, как, постепенно замирая, раскачивались жестяные чашки.

- Ты знаешь, какая у нас новость? - обратился он к Тоне. - Тюллер уговорил Зинаиду устроить помолвку на даче в Люстдорфе.

- Не может быть! - воскликнула Тоня. - Неужели они помирились?

- Вот именно! Собственно говоря, там ведь и не было серьезных причин к разрыву. Была скорее какая-то семейная драма, о сути которой Зинаида даже не догадывалась. А сейчас она убедилась, что старик не так-то уж виноват. Вернее, вовсе даже не виноват перед ее матерью.

- В общем, завтра нам будет известен день помолвки. А пока... - он взглянул на часы, - пока торговля окончена. Лавочка закрывается...

- Вы сейчас к Короткову?

- Да. Закрою лавку и отправлюсь.

- Но как же вы ему все объясните? Откуда вы о нем узнали?..

- Ну, уж что-нибудь соображу. Скажу, например, что подпольный обком направил, а ведь это понятие растяжимое. Всех никто не знает, можно назвать любую вымышленную фамилию.

Тоня попрощалась и вышла на улицу, а Федор Михайлович остался. Ему надо было хоть немного побыть одному. Он волновался, понимая, что идет на серьезный риск.

Но иного выхода не было.

Как все-таки приятно неторопливо брести по весенней улице, разглядывать прохожих, останавливаться около афишных тумб! Она заслужила несколько часов покоя. Зайти, что ли, в кино? Тоне давно хотелось посмотреть последний боевик - "Розы в Тирасполе", но все как-то времени не хватало.

Итак, значит, скоро помолвка Зины. Как странно! Думала ли когда-нибудь сама Зина, что так сложится ее судьба? Жена фашиста!..

А что с Леоном?.. Он весь сосредоточен на мысли любыми средствами выкрутиться и дотянуть до конца войны. Любыми средствами - вот в чем таится опасность! Уже сейчас ясно, что он оказал Фолькенецу какую-то серьезную услугу. Но какую? И что они делали вдвоем там, на Хаджибеевском лимане?..

Егоров?! Бродит, дурень, сейчас где-то в одиночестве. О чем, интересно, думает? Пошататься бы сейчас вместе с ним по Приморскому бульвару. Вот бы взбесился Леон, если бы увидел их вместе!

Да, не тот он теперь, Леон, совсем не тот, каким она увидела его впервые! Что-то в нем словно надломилось. Тайное оружие?.. Существует ли оно или это последняя надежда, как молитва о спасении?

О чем бы ни пыталась думать Тоня, мысли ее невольно обращались к одному: что ожидает ее завтра? Так много нитей натянуто до отказа, но ни одна не должна оборваться раньше времени, потому что тогда - полный крах!..

Почему так нервозен был Штуммер при их последней встрече? Почему глядел куда-то в угол, когда она рассказывала ему о Люстдорфе? Лишь когда она упомянула о своем предложении помочь Короткову, скользнул по ее лицу отсутствующим взглядом. Казалось, все это его уже вовсе не интересует. "Если бы вы знали, сколько у меня забот, фрейлейн Тоня! - удрученно сказал он, не особенно внимательно выслушав ее. - Мне надоела эта игра. Ее пора кончать". И быстро отпустил ее, заверив, что подумает над ее сообщением, а если потребуется, вызовет вновь. Он не произнес, в общем-то, ни одного существенного или опрометчивого слова, но, прощаясь с ним, Тоня ощутила чувство острой тревоги...

Внешне город был спокоен. Румынки в ярких весенних пальто гуляли по Пушкинской. Вот из-за угла появился красивый румынский офицер и подчеркнуто небрежно откозырял, очевидно, младшему по чину немцу, потом озорно подмигнул совсем молоденькой девушке и быстро перешел через дорогу.

Со стороны вокзала приближались машины. В грузовиках под туго натянутым брезентом покачивались какие-то ящики, трактор тащил за собою подбитый танк с уныло уткнувшимся в броню орудием, один за другим шли санитарные фургоны. В них раненые. Не доезжая гостиницы "Бристоль", головной грузовик свернул направо, к порту. Обычная жизнь военного города. И все же в ней уже отчетливо прорисовывались признаки отступления. Война отодвигалась на запад.

Тоня решила не ходить в кино. Нет, лучше пойти домой, пораньше лечь спать. Завтра нелегкий день, ох, какой нелегкий!

Едва она поднялась на ступеньку крыльца, как дверь подъезда распахнулась, и она оказалась лицом к лицу с Петреску.

- О! А я уже решил, что ты опять где-нибудь заночевала, - насмешливо подчеркнул слово "опять". - Боже мой! Никогда не думал, что ты будешь доставлять мне столько хлопот!

- Я? - удивилась Тоня. - Чем же?

- Самим фактом своего существования. Я нашел тебе работу.

- Спасибо, Леон. Но если это было так сложно...

Они вошли в кухню. Леон сразу же подставил чайник под кран, а Тоня занялась керогазом. Привычка - великое дело! Какие-то бытовые мелочи их уже словно объединяли.

- Ты пошла бы работать секретарем начальника судоремонтного завода? - спросил Леон. - Ему необходима секретарша, хорошо говорящая по-немецки.

- А что, говорящие по-румынски в Одессе уже не требуются?

Он грохнул чайником о край чугунной раковины с такой злостью, словно хотел его расплющить.

- Почему тебе всегда хочется сказать мне что-нибудь неприятное? В чем дело?

- Леон, у меня кончились спички. Одолжи зажигалку.

- Кто же от зажигалки может зажечь фитиль! Найди клочок бумаги!

Наконец они справились с нещадно коптящим керогазом, и Тоня водрузила на него чайник.

Леон ожесточенно тер щеткой руки, отмывая керосин, и с тщательностью хирурга стал вытирать полотенцем каждый палец в отдельности.

- Ну ладно, Леон, не сердись, - примирительно промолвила Тоня. - Пойдем в комнату.

Он пошел за ней, устало присел на диван, подмяв под локоть плюшевую подушку.

- Знаешь, кажется, только у тебя я и отдыхаю, будто вся тишина мира, весь его покой сосредоточились в твоей комнате.

Он наблюдал, как она расставляла на столе посуду.

- Я вспоминаю свой разговор с Савицким, - сказал он словно бы мечтательно, но Тоня почувствовала, что начинается нечто важное. - Тогда я говорил ему все, что взбредет в голову, - о десанте, о том о сем... И лишь только теперь я действительно знаю, где русским надо высадить десант. - Он помолчал, словно испытывая Тонину выдержку, и продолжил: - Если бы я мог передать эти сведения Савицкому, я сделал бы это, Тоня...

Одно блюдечко упало на пол, чашка мелко дрожала в узких Тониных пальцах...

Леон снова умолк. Тоня чувствовала спиной его напряженный взгляд и думала: главное сейчас - не обернуться.

- Да... - продолжал Леон. - Я бы передал Савицкому, что самое подходящее место - район Хаджибеевского лимана... Там строится аэродром, но он ложный, понимаешь, ложный... Я сказал бы, что нужно торопиться, пока он еще не заминирован...

- Зачем ты мне все это говоришь? - как могла спокойно спросила Тоня. - Я не хочу и не должна этого знать. Я же тебя не раз просила...

- Я это говорю не тебе, а себе, милая. Иногда мне кажется, что я сделал непоправимую глупость, когда бежал... Может быть, в Сибири мне было бы легче...

Она вышла на кухню, чтобы взглянуть на чайник, стукнула крышкой, но тут же бесшумно приблизилась к двери и приложила глаз к узкой щели между дверью и притолокой.

Его лицо! Там, в уже полузабытой деревне, в маленькой хатке недалеко от разведотдела, она видела эти лихорадочно блестевшие глаза, приоткрытый рот, пальцы, судорожно вцепившиеся в колени, - на пределе душевных сил.

В одно мгновение, словно перерубленное мечом, рухнуло все доброе. Время сомкнулось. Она вновь почувствовала себя входящей с санитарной сумкой к незнакомому, враждебному человеку, каждое слово и каждое движение которого таит в себе глухую опасность.

- Ты хочешь кофе или чай?

- Кофе, и покрепче, пожалуйста! - отозвался он.

Когда Тоня, помедлив, в надежде справиться с волнением, вышла из кухни, осторожно неся дымящийся кофейник, он вскочил с дивана, по-домашнему расстегнул китель.

- Ты очаровательная хозяйка!

- Не слишком ли часто ты это повторяешь, Леон?

- Всякий раз, когда убеждаюсь в этом.

Они сидели за столом, как добрые друзья, и вдруг он сказал:

- Да, между прочим, мы с тобой приглашены на помолвку.

- К кому это? - Она удивленно вскинула брови.

- К Фолькенецу! Он все-таки решил жениться на Тюллер. Его скоро переводят в Берлин. И представь, какая удача: у Зинаиды нашелся отец, которого она считала погибшим! Жили в одном городе и ни разу не встретились. Шутки войны.

Тоня пододвинула к нему печенье.

- Действительно, чудеса! - воскликнула она. - И когда же? Я должна успеть привести себя в порядок!

- Послезавтра помолвка. Все поедут на дачу отца Зинаиды, куда-то в Люстдорф. Фолькенец познакомится с господином Тюллером. - Он "фольксдойч", и, говорят, почтенный человек, хотя и без особого состояния.

- Ну, и как мы условимся? Ты за мной заедешь?

- Да. Жди меня около двух дня, - сказал Леон и вдруг заторопился. - Я совсем забыл о цветах! Их надо заказать заранее...

Глава четырнадцатая

Ровно в девять она влетела в еще пустую лавку. Дверной висячий звонок так истошно задребезжал, словно возмутился бесцеремонностью раннего посетителя.

Растрепанная борода Федора Михайловича высунулась из подсобки.

- Ты что, очумела?!

Не в силах отдышаться, она прижала руки к груди.

- Вы у него уже были?

- Заходи, поговорим! - Он распахнул дверь в кладовку, и Тоня увидела Егорова, который, сидя на перевернутом ящике, аппетитно уплетал колбасу, толсто нарезанную на газете.

- Привет! - сказал он. - Садись, заправляйся... Хлеба не принесла?

- Нет, - сказала Тоня, присаживаясь рядом на скрипучую табуретку - единственное, что можно было условно назвать мебелью в этом закутке.

Федор Михайлович прикрыл дверь и веселым баском сказал:

- Хорош мужик этот Коротков! Мы с ним по всем пунктам договорились... Конечно, психует, но я его малость успокоил... Ну, чего уставилась?

- Федор Михайлович, я всю ночь не спала!

- По глазам вижу. Ты тоже немного... того. Не в себе.

- Что случилось? - тревожно спросил Егоров, протянул руку за колбасой, но так и не взял.

- У меня вчера вечером был Петреску. Он сказал, что на Хаджибеевском лимане строят ложный аэродром.

- Признался-таки? Это ценно, - серьезно сказал Федор Михайлович.

- Да не признался, а просто-напросто сообщил. Сам. Ясно? Я его ни о чем не спрашивала! И мало того: он пытался убедить меня, что десант нужно высадить именно в районе ложного аэродрома, и как можно скорее.

- А ты и развесила уши? - со злостью спросил Егоров. - Ну, чего молчишь?..

Тоня молча покусывала губы. Федор Михайлович озадаченно теребил бороду.

- Ладно, о сообщении Петреску я кое с кем посоветуюсь, не нам с вами судить, что оно означает. А вот Короткова, можно сказать, я до самых костей прощупал. Личность, конечно, самая заурядная, но хитер, подлец!.. Так и втирается в доверие. Ликвидировать его - дело плевое, но нам выгоднее разом накрыть всю его группу.

- А слежки за вами не было? - спросила Тоня.

- В том-то и дело, что я подошел к нему на улице, посидели в садике, поговорили; он все рвался в лавку за бутылкой вина сбегать, а я говорю, что не стоит, мол, в следующий раз отметим знакомство. Когда попрощались, он - за мной, вроде проводить хочет, тут я его и осадил. "Соблюдайте же, говорю, конспирацию! Показываться вместе нам не следует". Вышел из ворот - и сразу в соседний проходной двор, а там переулками. Такие-то вот дела, ребятки! И все же здесь оставаться нам нельзя...

- Уходить?.. - спросил Егоров.

- Уходить! Он мои приметы уже наверняка описал во всех подробностях, и меня небось по всей Одессе ищут...

- Федор Михайлович! - прервала Тоня. - У Фолькенеца завтра помолвка. За мной заедет Петреску. А потом все поедут на дачу к Тюллеру, и я, конечно.

- О, какая прекрасная новость! - воскликнул Егоров.

А Федор Михайлович прямо впился в Тоню сузившимися от напряжения глазами.

- Сколько же продлится этот праздничный обед? - спросил он как бы самого себя. - Ведь подводная лодка может подняться, только когда стемнеет. Рацию придется вынести к берегу.

- Опасное это дело, - вздохнул Егоров. - И много народа высадится?

- Человек пять.

- На лодке?

- Да, на резиновой лодке...

- Дьяченко останется?

- Да. У него свое задание. Но он поможет.

- Когда пойдешь на рекогносцировку?

- Скоро! Встречаюсь с Тюллером у ворот на Привозе. Пойду следом за ним. Он войдет на дачу - там уже наводят порядок, - а я осмотрю все вокруг, определю место, где укрыться радистке и откуда можно будет скрыто подавать световые сигналы в море.

- Конечно, Фолькенец привезет охрану, - сказал Федор Михайлович.

- Вот потому-то нам и нужна группа поддержки. А кроме того, кому-то надо Фолькенеца тащить. Он же начнет сопротивляться, как буйвол.

Все усмехнулись. Федор Михайлович обратился к Тоне:

- Чем тебя обеспокоил Петреску? Ты ему поверила?

- Не знаю. Но, по-моему, ему что-то действительно известно.

- И ты хочешь сказать, что я должен отказаться от совместной с Коротковым операции?

- Федор Михайлович, вы опытнее меня, решайте. Я вам все сказала...

- Нет, подожди! Давай вместе спокойно все рассудим. - Он медленно опустился на мешок с картошкой. - Самое главное звено - это Штуммер, верно? Верно! Штуммер знает, когда группа Короткова выйдет на операцию. Это первый минус. Второй минус состоит в том, что мы не знаем, кто такой Луговой. А теперь рассмотрим плюсы... Нам известно, что Коротков предатель... Мы знаем его замысел, и я уже предупредил командира отряда в катакомбах. Мы сможем внезапным ударом уничтожить и Короткова и его людей. И, наконец, сто пленных будут спасены. Если же их не пустить в катакомбы, несчастных в тот же день расстреляют.

- Но это же слишком большой риск...

- Риск, конечно, есть, но если всего бояться, то можно всю войну солеными огурцами проторговать... Нет, всей группой я, конечно, рисковать не стану. Возьму с собой пятерых боевых хлопцев.

- Когда намечен выход?

- Начиная с пяти вечера по одному будем выбираться из города к месту сбора.

- Ну, а если вас обнаружат?

- Будем драться. На всякий случай за себя я оставляю Бирюкова. Вы о нем знаете. Он в порту действует. Если со мной что случится, выходите на связь с ним. А останусь живым, завтра утром ждите меня на Пересыпи. Ну, присядем, что ль, по русскому обычаю. Путь у меня и близкий, но и дальний!

Присели, с минутку помолчали. Потом Федор Михаилович по очереди обнял их, поцеловал.

- Ну, дети, живите в мире... Если не вернусь, ты, Егоров, бросай лавку, черт с ней...

Он ушел, прикрыв за собой дверь кладовки. Слабо звякнул колокольчик, и все стихло.

- Когда отсюда уйдем? - спросила Тоня.

- К вечеру. Из Люстдорфа сразу же отправлюсь к радистке. Свяжусь с Савицким. И все решится окончательно.

До встречи с Тюллером оставалось не больше часа. Приходили покупатели, и Егоров неторопливо взвешивал яблоки, капусту и зеленый лук.

Тоня сидела в кладовке и прислушивалась к разговорам, которые вел Егоров с покупателями. Нет, даже не прислушивалась. Просто глядела перед собой, ни о чем не думая. А где-то в глубине души нарастало тревожное предчувствие недоброго. Что знает Петреску?.. Что-то он несомненно знает!

Резко звякнул колокольчик.

- Килограмм ранета! - услышала Тоня мужской голос.

- Одну минутку, господин! Мадам, с вас три марки...

Шелестела бумага. Очевидно, Егоров заворачивал покупку. Снова колокольчик, и Тоня услышала сдавленный от волнения голос Егорова.

- Что случилось?

Тоня вышла в лавку. Там, привалившись к стойке и устало облизывая сухие губы, стоял Дьяченко; правой рукой он придерживал брезентовый вещевой мешок, по-видимому довольно увесистый.

- Дайте глоток воды!

Пока Дьяченко пил из жестяной кружки, Тоня и Егоров тревожно выжидали. Наконец он напился и стукнул кружкой о прилавок.

- Что случилось, спрашиваете? А то, что разобрался я наконец с Камышинским! Всех вас Штуммер обвел вокруг пальца, вот что!

- Как это? - Тоня смотрела на потное лицо Дьяченко. - Не слишком ли много ты на себя берешь, Дьяченко?

- Не слишком много! Не слишком! - Он вновь придвинул к себе кружку, заглянул в нее, словно опять изнывая от жажды. - Камышинского, если хотите знать, вовсе и не выпустили.

- А как же он тогда оказался в Люстдорфе? - удивленно спросил Егоров.

- В том-то и дело, дорогие детки, что его передали с рук на руки. Есть у нас Гаврилюк, он в тюрьме дежурил как раз в тот день, когда Камышинского освобождали. Он мне и рассказал, что был получен приказ выпустить Камышинского лишь после того, как к начальнику караула явится человек.

- Ну и что? - Тоня иронически усмехнулась.

- Никакого письменного распоряжения и в помине не было! Понятно? Просто боялись, что Камышинский сбежит. Ищи его тогда!.. Вот его и повели от самой тюрьмы... А где-то в центре города уже зацепили накрепко...

- Эх, Дьяченко! - воскликнула Тоня. - Опоздал ты со своими рассказами! Камышинского на моих глазах убили. И знаешь кто? Коротков!

- То есть как? Коротков, выходит дело, предатель?

Егоров усмехнулся:

- Стопроцентный агент гестапо! И мы это тебе как полицаю сообщаем, официально.

- Ну, дела!.. - проговорил Дьяченко. - Вы знаете больше, чем мы в полиции... Вот что, ребята! Треба изготовить небольшую машинку. Есть возможность подорвать гестапо.

- Ты что, с ума сошел? - Егоров постукал пальцем по потному лбу Дьяченко. - Ты нам своей затеей все дело угробишь! Если гестапо взорвется, то и помолвка Фолькенеца полетит к черту! Брось эту авантюру!

Дьяченко снова приложился к кружке, а затем с сердцем бросил ее о прилавок.

- Не ломай кружки! - сказала Тоня.

- Да как же вы не понимаете? Это дело не менее серьезное, чем помолвка, - взорвался Дьяченко. - Я уже три раза конвоировал туда арестованных и высмотрел местечко в подвале, где паровое отопление. И доступ туда у меня есть. Чего молчите? - Дьяченко усмехнулся. - Когда, говорите, помолвка?

- Завтра.

- Ну, так гестапо взорвется послезавтра утром! Это вас, надеюсь, устраивает?

Егоров и Тоня ничего не ответили - они видели, что теперь уже Дьяченко никто и ничто не остановит.

- А где хозяин лавки? - по-деловому осведомился он.

- Пошел на встречу с Коротковым, - ответил Егоров. - Сегодня назначена совместная операция. На товарной станции будут освобождать пленных...

- Мама дорогая! Теперь понятно, почему с утра пленных отправили на работу! А нас предупредили, чтобы их не очень удерживали, если начнется заваруха. Двух-трех для порядка убить, а остальных не трогать.

- Скажи, а к той группе, которую ты привез с аэродрома, кого-нибудь добавляли? - спросила Тоня.

- Трудно понять, - сказал Дьяченко. - В лицо всех разве запомнишь! Но зачем же все-таки вам нужно было варить эту кашу, если известно, что Коротков предатель?

- Его скоро не будет, - сказал Егоров.

- Ах, вот как! Ну-ну...

Егоров обернулся к затихшей Тоне:

- Завтра ровно в восемь утра придешь к входу в Александровский сад. Я сообщу тебе окончательное решение Савицкого.

Он скрылся в подсобке, а вернулся с двумя вальтерами. Один сунул себе в карман, другой протянул Тоне.

- Заряжен!

Уголки ее рта дрогнули, она молча взяла револьвер и спрятала его в карман пальто.

Егоров и Дьяченко, заперев лавку "на переучет", еще долго возились с каким-то небольшим фанерным ящиком из-под турецкого инжира.

- Теперь турецкий инжир будет с начинкой. - Дьяченко быстро развязал вещевой мешок и осторожно извлек из него две желтоватые шашки тола. - Прекрасно! А сюда поставим взрыватель... Эй, Егоров! - крикнул Дьяченко в подсобку. - Мыло найдется?

- Найдется, - отозвался Егоров. - Зачем оно тебе?

Тоня подошла поближе. Впервые она видела самодельную мину замедленного действия. Очевидно, Дьяченко действительно научился этому искусству.

Дьяченко ткнул пальцем в неширокую щель:

- Вот видишь, справа - взрыватель. Слева - боек на пружине. А между ними - паз для прокладки. Сюда можно заложить кусок сахара рафинада, да он слишком слаб. А мне нужно обеспечить замедление на несколько часов... Пластинка мыла как раз подойдет. Когда буду устанавливать, налью в паз воды, постепенно мыло разрыхлится, боек под напором пружины ее и пронзит. Хлоп по пистону! Здравствуй, моя тетя, и прощай... Понятно? Тогда помоги найти в этом ковчеге доску для крышки.

Они стали копаться под прилавком в поисках подходящей доски. В это время Егоров торопливо вышел из подсобки и заглянул в ящик.

- Нужно мыло? - переспросил он.

- Да, совсем маленькую пластиночку, - ответил Дьяченко из-под прилавка.

- Сейчас! - Егоров покопался в углу стеллажа, вытащил большой кусок мыла, быстро отрезал узкую пластинку и осторожно вмял ее в паз. - Смотри не надорвись, Дьяченко. Ящик-то велик!

Дьяченко вылез из-под прилавка красный от натуги.

- Куда вы все крышки подевали?

- Нашла! - Тоня разыскала наконец среди каких-то мешков кусок фанеры.

Дьяченко тут же схватил, примерил и даже крякнул от удовольствия.

- Ай да турки! Тара у них что надо! А ты, Егоров, молодец - сообразил, куда мыло засунуть.

- Быстрее, Дьяченко, быстрее! Некогда! Мне надо уходить.

Дьяченко торопливо набросал поверх тола инжир и осторожно прижал крышкой.

- Братцы, молитесь, чтобы я нигде не споткнулся.

- Смотри под ноги, - сказал Егоров, вынимая из кармана ключ. - А куда ты идешь?

- На Французский бульвар! - Дьяченко осторожно поднял ящик. - Так и норовит, собака, грохнуться... Ну, ребята, прощевайте!.. Гестапо взлетит, когда я буду на задании. Останусь жив - встретимся!

- Дай я тебя поцелую, Дьяченко! Не сердись на меня. - И Тоня внезапно поцеловала его в полную, лоснящуюся от пота щеку.

Дьяченко покачнулся и чуть снова не уронил ящик.

- Черт побери! Еще один такой поцелуй - и мы все трое вознесемся в рай!

- Слушайте, вы! - строго сказал Егоров. - К лавке и близко не подходите!.. Возможно, уже установлено наблюдение.

По лицу Дьяченко поползли красные пятна, он подкрался к окну и долго вглядывался в каждого прохожего.

- Д-да, - пробормотал он, - с этим ящичком можно засыпаться.

- Пойдешь через кладовку во двор и сквозь щель в заборе проберешься на другую улицу.

- Так они же видели, что я сюда вошел!

- Решат, что проглядели.

- А как же я? - спросила Тоня.

- Уйдешь, как пришла. Вот, забирай кулек с яблоками... Я с этой минуты перехожу на нелегальное положение.

- Где же ты будешь ночевать? - вырвалось у Тони. - На Пересыпи показываться нельзя!..

- Где-нибудь переночую. Надо еще предупредить Бирюкова. Прямо голова идет кругом. Ну, Тоня, выходи первая.

Стукнула откинутая щеколда. Тоня вынула из кулька яблоко, откусила и неожиданно улыбнулась:

- До свиданья, Геня! Смотри не опаздывай!.. - и неторопливо вышла, спокойно прикрыв за собой дверь.

Печально звякнул колокольчик. Егоров напряженным взглядом посмотрел ей вслед. На середине тротуара она остановилась, словно раздумывая, в какую сторону пойти, а потом неторопливо свернула влево, к Приморскому бульвару.

- Ну и стальная у нее воля! - сказал Дьяченко. - А ведь еще недавно была совсем жалкенькой девчонкой! - Он положил ящик на прилавок, вытащил папиросы, но тут же сообразил, что зажигать спичку рядом с толом, пожалуй, опасно. - Нужна моя помощь?

- Нет! У тебя свое задание, у нас - свое! Ты и так нам многим помог.

- Наконец-то услышал о себе доброе слово!

- Ты здесь не такая зануда, как в разведотделе.

- Иди ты к черту, Егоров! Просто мы стали лучше понимать друг друга.

- Не мы, а ты, Дьяченко! Ну ладно, чего копаться в прошлом. Уходи!..

Дьяченко бережно прижал к себе ящик и пошел вслед за Егоровым в кладовку.

Егоров приоткрыл дверь, выглянул во двор. В дальнем углу играли дети, а на балконе старуха развешивала на веревке выстиранные простыни.

- Щель в левом углу!

Дьяченко постоял мгновение, а затем стремительно, словно в атаку, рванулся вперед мимо Егорова.

Старуха удивленно перегнулась через перила, наблюдая, как плотный полицейский с усилием протискивается в отверстие между досками забора. Впрочем, она уже привыкла к тому, что для полицейских вообще не существует запретных дорог. Если представитель власти избрал этот странный путь, значит, в соседнем дворе кому-то непоздоровится.

На всякий случай она решила поскорее убраться с балкона, чтобы ничего не видеть и ничего не знать.

Егоров мгновенно оценил ее тактичность.

Глава пятнадцатая

Почему Штуммер ее не беспокоит? Вот уже пять часов она сидит в одиночестве, ожидая резкого стука в дверь.

И вот он раздался.

Она сунула руку в карман и только сейчас поняла, что, вернувшись домой, так и не снимала пальто. Если это гестаповцы, она будет стрелять. Решив так, Тоня словно перешагнула какую-то невидимую узкую грань между жизнью и смертью.

- Кто там?

Чьи-то кулаки продолжали барабанить, и потому на лестничной площадке никто не услышал ее голоса.

- Кого надо? - переспросила она.

За дверью зашаркали сапоги.

- Тонечка! Открой! Я на минутку!..

Петреску! Один или нет?

Она сунула в карман руку, сжала в ладони пистолет и, повернув ключ, отпрянула в глубину темной прихожей.

Петреску стоял на пороге с большим пакетом в руках.

- Не очень-то любезно ты встречаешь гостя, который принес тебе платье для торжественного вечера!

Он шумно прошел мимо нее в комнату и остановился у стола, ожидая бурного восторга - платье было действительно неслыханно красивым!

- Французское! - сообщил Леон. - Самое наимоднейшее! Фолькенец будет счастлив, что у его невесты такая нарядная подружка. - Он посмотрел на безучастную к роскошной обновке Тоню и удивленно вскинул брови.

- Ты собралась уходить? Или только что пришла? Разве у тебя появился ночной пропуск?

- Нет, просто в комнате немного прохладно, я озябла.

- Не простудилась ли? Смотри не вздумай заболеть! Мне пришлось выдержать за тебя отчаянный бой с невестой. Я-то думал, что в ресторане вы подружились, она почему-то говорит о тебе с раздражением. Ты чем-нибудь ее обидела?

- Странно! У нас был ничего не значащий разговор, мы хохотали над разными пустяками.

- Просто есть женщины, которые не любят других женщин, особенно молоденьких и хорошеньких. А ты в тот вечер была прелесть как мила! В общем, неважно. Я решительно заявил, что без тебя не приду на помолвку. И она дала согласие.

- Совершенно напрасно, Леон. Не особенно-то приятно веселиться там, где ты кому-то неприятен. Я, пожалуй, не пойду.

Леон в ответ лишь взмахнул воздушным платьем, словно парусом. Она видела такие платья лишь на обложках модных журналов. Ажурное, легкое, оно казалось сотканным из морской пены. Длинная юбка искрилась блестками. Нет, не то что надеть, но даже и дотронуться до такого платья ей казалось невозможным.

- В этом платье тебя приняли бы даже при дворе короля Михая! - Леон приложил его к плечам Тони. - Прелестно!

- А где ты его раздобыл?

- О, не спрашивай. Это целая история!..

- Я не видела таких в магазинах.

- Еще бы! Это же брюссельские кружева!

- Настоящие? Не подделка? - зачем-то спросила Тоня.

- Ты ничего не понимаешь! - вскипел Петреску.

- Ладно, не обижайся, - сказала она. - Лучше скажи, как оно к тебе попало.

- Какое это имеет значение?

- Имеет. Я не хочу носить чужие платья!

Петреску побледнел от обиды.

- Если бы ты не была женщиной, я бы тебя ударил! Это платье было недавно прислано жене генерала Монолеску, начальника штаба армии, и я получил его в благодарность за одну важную услугу.

- Какую же именно? - дерзко спросила Тоня.

- Нет, с тобой можно сойти с ума! Ну что изменится от того, например, что я помог генеральше погрузить на корабль несколько лишних сундуков? Если ты меня спросишь и о том, что было в этих сундуках, я отвечу: не заглядывал. Я не люблю лазить по чужим сундукам!.. Ну, хватит! Прощай. Завтра ровно в половине второго я здесь. И будь к этому времени готова.

Ровно в восемь она подошла к пустынному входу в Александровский сад. Никого! Ни Дьяченко, ни Егорова! Вдалеке дворник подметает улицу. Проскочил, хлопая разорванным брезентом кузова, военный грузовик. Усталый полицейский вышел из-за угла, поглядел во все стороны безразличным тусклым взглядом, передвинул фуражку со лба на затылок и вяло побрел куда-то своей дорогой.

Тоня присела на край ближайшей скамейки и стала поправлять прическу. Ну и задал же ей забот Петреску! Это платье требует и какой-то особенной прически, и даже, вероятно, особенной походки - величественной, плавной... И вообще, зачем, собственно, он тащит ее на эту помолвку? Действительно ли хочет иметь рядом с собою богато одетую девушку или это какой-то новый, еще не разгаданный ход? И не странно ли, что именно теперь Фолькенец проникся к Леону такой дружбой, что пригласил его на свою помолвку, да еще вместе с дамой! В чем таится правда? В чем кроется ложь?

...Четверть девятого! Где же ты, Егоров? Почему не идешь, Дьяченко? Куда вы все подевались?!

Надо ждать... Ждать... Кто-то должен прийти. Не может не прийти...

Следят ли за ней?..

Худощавый человек в сером пальто завернул за угол... Ушел... Конопатая женщина с рыхлым лицом уселась на соседней скамейке, роется в узелке, вытаскивает смятые деньги, считает... Старая спекулянтка с Привоза!..

Егоров с размаху бросился на скамейку, - Тоня даже испугалась.

- Ну, Тонечка, мне и досталось!

Несколько секунд он молчал, осматриваясь по сторонам, и, убедившись в безопасности, начал:

- Буду краток. Лодка в пути. Дача Тюллера, на счастье, расположена у самого берега. Об этом можно было только мечтать! В ста метрах - большие камни, когда-то, наверное, обвалился берег. Ближайший немецкий пост наблюдения примерно в километре. Я сообщил Савицкому координаты. Условились, что ровно с двадцати одного часа через каждые полчаса в сторону моря буду посылать по три коротких световых сигнала. Окна гостиной обращены в сторону камней. Когда группа водолазов достигнет берега, я пошлю в окно четыре световых сигнала. И тут ты должна сделать все возможное, чтобы уговорить Фолькенеца выйти на веранду подышать воздухом.

- А если это не удастся? Пойми, я ведь там всем чужая!

- Тогда распахни настежь рамы правого окна гостиной. Нам придется несколько нарушить свадебный ритуал.

- Но вокруг дачи, я думаю, будет охрана. Не так-то Фолькенец прост.

- Охрану постараемся тихо убрать... Конечно, Тоня, дело предстоит нелегкое. Савицкий, между прочим, сказал, что если не удастся взять самого Фолькенеца, можно заменить его каким-то другим крупным чином. Там ведь шантрапы не будет, публика, можно сказать, отборная!

Он крепко сжал ее ладони. Как давно она не сидела с ним рядом, как давно они не говорили о себе, а говорили только о деле, о риске, о явках!..

- Где ты ночевал? - спросила Тоня.

- У радистки. Ох, и злая же тетка! Рассказывала, как однажды у тебя тол в сквере на Соборной площади забирала, а ты ей не вовремя подала знак. До сих пор помнит.

- А лавку ты видел? - помолчав, спросила Тоня.

- Издалека... Она уже разгромлена.

- Значит, вас с Федором Михайловичем ищут!

- Да, к сожалению, это именно так. И теперь уже - кто кого! Машина запущена. Обратного хода не будет.

- Но ведь они и меня проверяют, я это отчетливо чувствую!

- И будут! Хорошо, что ты хоть в лавочку приходила не часто! Там они тебя не засекли.

Помолчали.

- Слушай, Геня, я что-то не все понимаю с этим липовым аэродромом. Они что, хотят заманить десант и уничтожить в воздухе?

- В воздухе ночью десант не уничтожишь, Тоня. Ты помнишь, Дьяченко говорил о тысяче мин?

- Ты хочешь сказать...

- Вот именно, - прервал он ее. - Они хотят заманить десант на минные поля. Если кто останется жив, перебьют из пулеметов или возьмут в плен.

- Но зачем этот аэродром?

- Никому не придет в голову, что летное поле может быть заминировано. Неужели ты сама не понимаешь?

Он сидел нахохлившийся, обросший рыжеватой щетиной, как в то давнее утро, когда она увидела его на лестничной площадке.

- Значит, Петреску говорил правду!..

- Выходит, правду.

- Это очень важно, Геня!..

- Тюллера мне жаль, - проговорил Егоров. - Все-таки Зина ему дочь, да еще как бы вновь обретенная.

Помолчали.

- Странно! - усмехнулся Егоров. - Мы здесь как-то по-иному стали на жизнь смотреть. Люди везде мечтают о своем счастье. И я вот, например... как только вернемся, приду к Савицкому и скажу: "Хватит! Тоня моя жена, и попрошу нас больше не разлучать..."

- Ох, и фантазер же ты, Генька!

Он поднялся.

- В случае неудачи - всякое может быть! - иди на запасную явку...

Он быстро пошел к выходу из сада - щуплый, в стареньком пальто на ватине, в котором сейчас наверняка жарко. Но ведь кто знает, где застанет его ночь!..

Словно почувствовав ее беспокойный взгляд, Егоров на углу обернулся, и Тоне показалось, что он посмотрел на нее с тревогой. Только что они сидели рядом! Почему же она сказала ему так бесконечно мало? Ведь, возможно, это была их последняя встреча...

И суток не прошло, как исчез Федор Михайлович, что с ним - неизвестно, а сегодня - Дьяченко! Теперь ушел и Геня. Она одна!.. Совсем одна! Небольшая случайность - и все может разлететься в прах. Вдруг Фодькенец решит в последний момент, что дача Тюллера слишком далеко от Одессы. Подводная лодка опоздает, обходя минные заграждения. Водолазы по ошибке высадятся на другом участке.

Не мог же Егоров знать, о чем она думала во время их разговора, о чем не переставала думать со вчерашнего дня, когда там, в лавке, сжала в своей руке прохладный металл вальтера.

Было начало одиннадцатого. К часу надо вернуться домой. Что ж, можно еще успеть!..

Вскоре она остановилась на углу Картомышевской улицы, у двухэтажного дома. Недалеко упала бомба, и штукатурка местами осыпалась, обнажив ребра гнилой дранки. Так у распавшейся на куски древней мумии обнажается высохший скелет.

Улица была почти безлюдна. Смелее!.. Смелее!..

Она вошла под невысокую арку, сразу же резко остановилась. Держа в руке ведро с водой, Коротков медленно поднимался по крутой лестнице на галерею, шлепая по ступеням домашними туфлями на босу ногу.

Черные неглаженые брюки, широкие старомодные подтяжки, перерезающие застиранную бывшую белую рубашку, перекошенные от тяжести ведра плечи, - все это вызывало даже сочувствие.

Коротков поставил ведро и обернулся, разминая оттянутую руку.

Их взгляды скрестились. Он болезненно улыбнулся, подхватил ведро и скрылся за покосившейся дверью, с которой свисали лохмотья рыжей истлевшей клеенки.

Он ждал ее с тревожной напряженностью, стоя посередине комнаты, и, когда она вошла, приветливо воскликнул:

- Тонечка! Какими судьбами! Ну, заходи, присаживайся. Прости за беспорядок. Не ожидал гостей...

Салфеточки, салфеточки! На столах, на этажерках, на комоде. На стене, под пыльным стеклом, - Коротков в молодости, еще с густой шевелюрой, а рядом с ним молодая женщина: остренькое личико, маленькие прищуренные глазки... В комнате стоял душный запах давно непроветриваемого жилья.

- Вы постоянно здесь живете? - спросила Тоня, все еще продолжая стоять.

- Да нет, изредка прихожу, когда деваться некуда. Да ты присаживайся... Бледненькая! Жизнь, вижу, тебя совсем загнала...

Она потупила взгляд, не в силах на него смотреть.

- Дай, думаю, зайду, проведаю...

Он придвинул ей скрипучий стул с изогнутой спинкой.

- Присаживайся... А Луговой-то, оказывается, дядька безжалостный... Хочешь есть? - спросил он с поспешной готовностью, под которой скрывалось смущение.

- Нет, уже завтракала.

Он прошелся по комнате.

- Идиоты! Полные, круглые идиоты! - Сунул большие пальцы под резину подтяжек, оттянул их, а затем отпустил, и они гулко щелкнули. - Теперь-то я могу откровенно говорить: одного, как говорится, поля ягоды. А ты, милочка моя, запуталась, как, впрочем, и я в свое время. Штуммер, я тебе скажу, личность! Ты уж меня прости, но через тебя на Федора Михайловича мне больших трудов стоило выйти. Я сразу догадался, кто ему мой адресок дал. Человек он был неглупый, и все ж, видишь ты, Штуммер его обошел! А кто, ты думаешь, этот самый Луговой? Сам Штуммер! - Он говорил так, словно ко всему, что случилось, не имел решительно никакого отношения. - Ты, Тоня, девчонка себе на уме. Я тебя и так поворачивал, и эдак, но пока не применил сильнодействующее - ухлопал Камышинского, - ты не раскололась... - Он вдруг хитро прищурился. - А чего ты так свободненько по Одессе ходишь? Сбежала небось? Дома-то не ночевала?.. Ну, признавайся.

Тоня не стала ему отвечать, не стала ни оправдываться, ни отрицать его догадки, а только тихо спросила:

- Что с Федором Михайловичем?

- Я же говорю - не вышло у Федора Михайловича дельце! В упор, можно сказать, в меня стрелял, да промахнулся. Пристукнули его у входа в катакомбы в суматохе. А ведь по замыслу, я его спасти должен был. Что теперь-то делать? Ты ведь теперь после всего этого мне без пользы... - Он остановился перед ней, засунул руки в карманы. - Я с тобой, можно сказать, как с трупом, начистоту разговариваю. Ты уже списана. А мне придется начинать сначала. Конечно, на моем счету не так уж мало. Камышинского уничтожил - раз! Эшелончик какой-никакой тоже под откос пустил - два! Кто-нибудь мои заслуги учтет. Есть, как говорится, живые свидетели. Так что не унываю... Меня еще в подпольный обком секретарем введут! А ведь до войны не везло мне с карьерой, прямо скажу. Я уж и так и эдак приноравливался - не помогало! А какой я был бдительный! Ого-го! - Округлив глаза, он иронически причмокнул. - Кто первый выступал на собрании? Коротков!.. Погнила картошка на складе - вредительство! Сошел трамвай с рельсов - диверсия! Боролся я активно, никаких сил не жалел!.. Меня даже председателем месткома одно время выбирали... А все равно в большие люди не выбился.

Тоня стала медленно подниматься.

Коротков поднял руку:

- Не торопись, девочка! Господин Штуммер наверняка обрадуется, когда увидит тебя. Вот и отправимся к нему вместе. Только чайку попьем... Сиди, говорят!.. - вдруг крикнул он, и желтые его глаза, казалось, остекленели. - Я тебе душу свою открыл, и теперь уж тебе отсюда выхода нету!..

Она выстрелила в упор, не целясь.

Коротков словно не почувствовал боли. Он лишь прижал левую руку к груди, и на лице его возникло сосредоточенное выражение.

- Что же ты, дура, наделала! - удивленно сказал он. - Ведь ты же меня убила...

Глава шестнадцатая

А что, если разгладить мокрые волосы горячим утюгом? Правда, она никогда еще не прибегала к этому способу, но давным-давно одна из подруг рассказывала, что увесистый чугунный утюг способен совершить чудо!

Маникюр! Нет уж, в салон пойти некогда. Конечно, для такого платья хорошо бы белые туфли, но сойдут и черные. В конце концов, дело самого Петреску позаботиться о законченности ее туалета, если уж он взялся ей покровительствовать.

А все-таки приятно хоть раз в жизни надеть на себя платье из брюссельских кружев.

Жаль!.. Если укоротить, то когда-нибудь, после войны, в нем можно было бы пойти в театр.

Совет подруги оказался дельным, но, для того чтобы его выполнить, необходимо стать акробаткой. Ломит висок, тесно прижатый к краю стола, и правая рука, двигающая утюг по марле, под которой веером разбросаны волосы, вывернута локтем кверху. Пятнадцать минут адских страданий - и тщательно уложенным волосам с завитыми кончиками позавидовала бы и француженка из довоенного модного журнала.

Петреску был, как всегда, точен. Ровно в час машина остановилась у подъезда, и он вошел в комнату с огромным букетом тюльпанов и гвоздик, надушенный, сверкающий, в парадном мундире.

- О домнишуара! - воскликнул он. - Я всерьез опасаюсь, что, увидев тебя, Фолькенец сменит невесту. Какие волосы! А ну-ка, пройдись!..

Тоня прошлась по комнате. Узкий чехол длинной кружевной юбки предательски сковывал ноги. "А что, если нужно будет бежать? - подумала она. - Эдак грохнусь на землю, и тогда поминай как звали!.."

- Еще немножко прихвати у талии, - сказал Леон. - Не хватает, конечно, кулона, но не беда, его вполне можно заменить красной гвоздикой.

- А что я надену поверх всей этой роскоши? - спросила Тоня.

Он взглянул на обветшалое пальто, висевшее на вешалке, и брезгливо поморщился,

- Подай-ка мне мой норковый палантин! - пошутила она, и Петреску весело засмеялся.

- К сожалению, мадам Монулеску уже отбыла в Констанцу. Но в машине тепло, ручаюсь, что ты не простудишься...

- Но ведь без палантина меня не примут во дворце короля Михая.

- Зато я убежден, что к тебе благосклонно отнесся бы сам маршал Антонеску. Кстати, на даче будет генерал фон Зонтаг, теперь он командующий армией. О тебе он знает как о моей спасительнице.

- Как мне держаться?

- Старайся не отходить от меня. В случае необходимости я подскажу тебе, что делать.

- Ты думаешь, такая необходимость возникнет?

Она колдовала над платьем, стягивая его в талии булавкой. Казалось, ее вопрос вызван лишь боязнью совершить какую-нибудь оплошность.

Он не ответил, но вдруг стал серьезен.

- Тоня, нам нужно поговорить, - сказал он и осторожно положил букет на стол.

- Слушаю, Леон.

- Ты помнишь, как однажды, сидя на этом вот диване, я упомянул о ловушке?

- Да, ты что-то такое говорил, но, признаться, я не помню, к чему это относилось...

- Не будем играть в прятки, Тоня! Слово "ловушка" относилось к тебе.

- Ко мне? Ты устроил мне ловушку? - стараясь все еще держаться шутливого тона, но внутренне холодея, спросила она.

- Да. И не скрываю этого. Я сказал о ложном аэродроме, чтобы проверить твою реакцию.

- Проверить меня? О Леон, ты слишком далеко заходишь в своей подозрительности!

- А ты - в своей неискренности! Я решил кое-что тебе открыть, конечно немногое, но и этого достаточно, чтобы убедиться, как тесно ты связана со Штуммером! Ведь он приказал тебе за мной следить, а ты это от меня утаила!

- Но разве я причинила тебе хоть какой-нибудь вред? - с искренним удивлением спросила Тоня.

- Вот это как раз я и хотел бы знать.

- Ты что, думал, что я предам тебя Штуммеру?

- Да. Но я бы узнал, если б ты на меня донесла. Кстати, ложный аэродром сам по себе - не такой уж большой секрет.

Она несколько мгновений рассматривала отраженное в зеркале лицо Леона. "Как он стареет в такие минуты! - подумала она. - Опять мечется! Опять томится манией преследования!.."

- Зачем тебе потребовалось меня проверять?

- Чтобы знать, кто рядом со мной.

- Но ведь я, по-моему, никогда тебя не искала. И не я тебе делала предложение...

- Да, ты права! Я всегда сам приходил к тебе. Но это ничего не меняет. Неужели ты думаешь, будто Фолькенец и Штуммер настолько глупы, что не знают, кто ты такая?

- Не понимаю...

- Помнишь самый первый допрос? Фолькенец еще долгое время продолжал сомневаться. Он буквально взял меня за горло.

- Значит, ты приходил ко мне не по доброй воле?

- Сначала, если хочешь, - да! Но я все делал для того, чтобы тебя спасти. Я просил тебя уехать к моим родителям - ты отказалась.

Она повернулась. Они стояли по разные стороны стола, на котором лежал букет. Тоня долго перебирала цветы, наконец нашла большую гвоздику и приложила ее к вырезу платья.

- Приколоть сюда?

- Нет, чуть-чуть левее...

- По-моему, тебе не на что жаловаться, - саркастически усмехнулась она, решив прекратить этот опасный разговор. - У тебя прекрасно идут дела. Ты получил повышение...

- Да. И теперь я один из самых информированных офицеров штаба!

Дрогнула рука. Она уколола себя булавкой, которой прикалывала к груди гвоздику.

- Зачем ты настаиваешь, чтобы я присутствовала на помолвке? Сейчас, Леон, мне это совершенно непонятно.

- Просто у меня нет другого выхода, - признался Леон, устало опускаясь на диван. - Сегодня, Тоня, решается твоя судьба! Я хочу быть рядом с тобою.

- На помолвке решается моя судьба?

- Да, тебя будут фотографировать вместе с Фолькенецем и другими немцами, а завтра Штуммер вызовет тебя для решающего разговора. И ты уже не сумеешь не дать подписку о работе на гестапо. Ясно?

- С меня уже взяли подписку.

- До сих пор это была лишь детская игра! Если ты откажешься, тебя ликвидируют. А твое имя будут произносить с презрением даже близкие друзья.

- Ты думаешь, что Фолькенецу поверят?

- О! Фолькенец - великий мастер интриг.

- Кто же дал тебе платье?

Он ответил не сразу.

- Один из людей Фолькенеца.

Круг замкнулся.

Гвоздика была приколота. Красный цвет на голубом - это выглядело великолепно!

Она присела на другом краю дивана.

- Ну что ж, посидим перед дальней дорогой, Леон. Спасибо за все, что ты для меня сделал...

- Надеюсь, у тебя хватит сил молчать о нашем разговоре при любых испытаниях.

- Да, Леон! Я научилась молчать...

Он сжал кулаки и потряс ими в воздухе.

- Я же предупреждал тебя! А ты упрямая девчонка! И вот теперь уже нет выхода... С тех пор как мы с тобой перешли линию фронта, многое изменилось. И не только вокруг, но главное - вот здесь, - он дотронулся до своей груди. - Ты сейчас убедишься, как я тебе доверяю! Помнишь мою командировку в плавни, когда из эшелона убежала молодежь?.. Вот в плавнях я впервые до конца понял, что мы, румыны, лишь мелкая разменная монета для немцев... Если она случайно выпадает из рук, особенно в людном месте, то даже унизительно нагнуться, чтобы подобрать ее с земли... При первой же опасности Фолькенец и Штуммер ящерицами выползли из зоны огня... А что будет со мной - останусь ли я жив или погибну, - их нисколько не интересовало. Заменив убитого фельдфебеля, я должен был спасти им жизнь. Но дело не только в этом. Я просто очень устал, Тонечка!.. Когда-то я искренне верил в идеи великой Румынии, верил Антонеску. Но где эта великая Румыния, где Транснистрия?! Все оказалось ложью... И я тебе скажу: я теперь уже не знаю, где правда, в чем она...

Она справилась со спазмом, сдавившим горло.

- А почему, Леон, тебе так хочется меня спасти?.. Признаюсь, недавно была минута, когда я готова была тебя убить!

- Знаю. Ты часто ненавидела меня. Но что я мог сделать? Нас стравливали. Я не знал покоя. Если бы только я мог сказать тебе всю правду! Впрочем, теперь это уже бессмысленно. Все твои связи порваны. Один из группы успел сбежать, но будет пойман. Его приметы известны...

Егоров! Боже ты мой! Только бы продержаться до вечера, дожить до девяти часов...

Парадный мундир сдавливал Леона панцирем, он повел плечами и, засунув палец под жесткий воротник, оттянул его от горла.

- Фолькенец и Штуммер считают операцию законченной и намерены получить за нее ордена. Я читал представленный фон Зонтагу рапорт. - Он устремил на Тоню изучающий взгляд.

А она смотрела на цветы, на сияющий бриллиантином пробор румынского офицера Петреску, кончиками пальцев теребила невесомые брюссельские кружева и страдала от невыносимой фальши происходящего. "Зачем же мне участвовать в этой комедии? - думала она. - Зачем, если все уже решено?!"

- Если хочешь, я скажу тебе все, до конца, - тихо произнес Леон, наклонившись к ней.

"Нет, нет, надо бороться, еще не все кончено! Где-то в глубинах моря тихо стучит двигатель подводной лодки".

- Говори!

- Русские перешли в новое наступление. Это держится в строгой тайне, но наше положение ухудшается с каждым днем.

- А тайное оружие?

- Тайное оружие - такой же блеф, как и мое повышение. Фолькенец понимает, что Одесса обречена, и устроил себе перевод, чтобы не попасть на последний корабль, у которого много шансов пойти ко дну. - По мере того как он говорил, в голосе все отчетливее звучала долго сдерживаемая ярость. Он уже почти кричал. Лицо его было искажено. - Старая песня! Пусть вместо немца погибает еще один румын, а перед смертью его можно и повысить в чине. И на кресте написать: "Здесь покоится прах доблестно погибшего за великую Германию полковника Петреску!.." И пусть его жрут черви!..

- Леон, успокойся, - сказала Тоня. - Когда ты падаешь духом, то прежде всего твердишь о смерти...

Он воскликнул:

- Ты в своем уме? Что ты говоришь! У меня еще есть шанс - спастись на последнем корабле, а у тебя и этого нет. И ты меня успокаиваешь!.. Нет, ты, наверно, действительно сошла с ума!

Тоня вышла на кухню и вернулась, сжимая в руке пистолет.

- Тоня! - воскликнул Леон и загородил лицо узкими ладонями. - Только не это!..

- Успокойся, я не убью ни тебя, ни себя, Леон! К сожалению, пистолет слишком велик для моей сумочки. Спрячь его у себя и дай слово, что вернешь, как только я потребую...

Он деловито сунул пистолет в задний карман брюк, взглянул на часы:

- Мы опаздываем...

Они вышли из парадного подъезда. Древняя старуха, проходившая мимо, глядя на них расплылась в беззубой улыбке:

- Какая прелестная пара! Прямо голубки...

- Куда мы поедем? - спросила Тоня, чувствуя, как замирает сердце.

- Пути Фолькенеца неисповедимы, - проговорил Леон. - Может быть, на дачу к Тюллеру, а возможно, он уже подыскал другое укромное местечко.

Когда они сели в машину, Леон приказал шоферу не трогаться и ждать, пока двинутся машины с фон Зонтагом и полковниками.

Сквозь ветровое стекло Тоня видела, как к Фолькенецу, разговаривавшему с фон Зонтагом, подошел Штуммер, о чем-то тихо с ним посоветовался, затем стремительно вернулся к своей машине, хлопнул дверцей и умчался.

В эту секунду все решилось. Вот уж поистине: пойдешь направо - будешь жить, налево - расстанешься с жизнью.

Кортеж из пяти машин помчался по улицам Одессы.

Тоня сидела рядом с Леоном, привалившись к спинке сиденья, и молча, без мыслей смотрела перед собой.

- Мы едем в Люстдорф, - услышала она голос Леона.

Да, они едут в Люстдорф! Но она не ощутила радости. Машины проскочили мимо замшелых тюремных стен. Под колесами шуршал гравий. Знакомые, унылые поля. Сколько раз она ходила по этой щербатой дороге! Как много передумала на ней трудных дум!

- Леон, опусти, пожалуйста, стекло, мне жарко.

Ветер ворвался в кабину, закружил легкий вихрь, подхватил густую прядь Тониных волос и бросил ей на глаза. Она тыльной стороной ладони убрала волосы с лица и глубоко вдохнула прохладный морской воздух.

Передние машины затормозили около невысокого забора.

Дача Тюллера была наскоро подновленным домом, очевидно построенным в конце прошлого века его дедом или прадедом. Крутой спуск к морю - совсем рядом, а в сторонке - беспорядочное нагромождение выветренной коричневой осыпи.

Тюллер, ехавший в машине с дочерью и будущим зятем, широко распахнул калитку, приглашая всех заходить. Гости расступились перед молодыми, пропуская их в сад первыми. Фон Зонтаг весело шутил с осанистым полковником, розоватое лицо которого выражало готовность смеяться, если это приятно начальству, или плакать, если это ему еще приятнее.

- Смотри, - тихо проговорил Леон, стоявший чуть позади Тони.

Из глубины двора навстречу гостям вышел Штуммер, и тотчас следом за ним показались два автоматчика. Они стали по обе стороны калитки.

Да, Штуммер не терял времени даром! Родственные чувства Фолькенеца не мешали ему подумать о надежных гарантиях безопасности, тем более что один из почетных гостей - начальник гарнизона.

Тоня взглядом пересчитала гостей. Девять вместе с нею и Леоном. Фотограф, невысокий человек с беспокойным профессиональным взглядом, маячил в сторонке, не сливаясь с гостями и в то же время никого не упуская из поля зрения. У него на правом боку, поблескивая "молниями", висела большая черная сумка, в руках он сжимал фотоаппарат, время от времени нацеливая его то на одну, то на другую группу гостей и ничем не проявляя особого внимания к Тоне. Однако она заметила, как раздражает его то, что в объективе она оказывалась только рядом с Леоном.

Когда наконец, окруженная гостями, Тоня вошла в сад, вновь затеплилась, казалось бы, уже потерянная надежда. Сад был обширен и совершенно пуст. В глубине, за сараем, она успела заметить в штакетнике пролом, через который легко проникнуть во двор дачи со стороны берега. Двое часовых - это не непреодолимая преграда.

Ох, как жаль, что она не связана с Тюллером, - ведь в критическую минуту, может быть, удалось бы незаметно получить от него совет, если не действенную помощь.

Посредине большой гостиной стоял рояль, а вокруг - несколько кресел. В окна до самого горизонта виднелось море, подернутое мелкой сизоватой рябью. Вдалеке маячил сторожевой катер, в синеватом небе кружили чайки.

- Господа! - воскликнул вдруг фон Зонтаг, едва Тоня оторвала взгляд от моря. - Одну минуту внимания! Наконец-то Петреску представляет нам свою спасительницу! Разрешите мне первому приветствовать ее на торжестве нашего друга...

Он устремился к Тоне навстречу с протянутыми руками, и она ответно протянула ему руку. Запечатлел ли этот момент фотограф? Вероятно! Но, кажется, Тоню это занимало меньше, чем недобрый взгляд Зины, стоявшей рядом с Фолькенецем в другом конце комнаты.

Впрочем, она оценила тактичность поступка фон Зонтага: он невольно представил ее всем гостям сразу и отпала нудная церемония постепенных знакомств, которой она так боялась. В то же время фон Зонтаг своим жестом как бы взял Тоню под свое покровительство.

- Никогда не поверю, фрейлейн, в то, что вы русская, - сказал он, взглянув на Петреску. - В вас безусловно есть арийская кровь. Ваши волосы, цвет глаз... и, наконец, ваша преданность рейху!

- А какое поразительное чувство языка! - подхватил Леон. - Когда я однажды ошибся и сказал по-немецки что-то не совсем точно, она тут же меня поправила...

Леон, впрочем, и сейчас говорил по-немецки не очень правильно, часто путаясь в идиомах и даже в артиклях. Однако его шутливое признание вызвало общий смех.

На какой-то момент центр всеобщего внимания переместился к Тоне, и ей хотелось поскорее отойти от генерала, чтобы не усиливать раздражение Зины.

Тюллер тем временем куда-то исчез. Несколько раз с озабоченным видом появлялся Штуммер и снова уходил. Очевидно, на нем лежала немалая ответственность за этот вечер.

Фон Зонтаг подвел Тоню к Фолькенецу и Зине и начал веселый разговор о ста способах приготовления яичницы, при этом он то и дело поворачивался к Тоне, словно из всех, кто его окружал, именно ее избрал своей главной слушательницей. И как только его сухой профиль обращался в ее сторону, раздавался тихий щелчок затвора фотоаппарата.

Зина, казалось, совсем успокоилась. Время от времени она с улыбкой поглядывала на Фолькенеца, который явно старался держаться поближе к фон Зонтагу. Но у генерала несомненно были какие-то свои планы, связанные с новым назначением своего подчиненного.

- Господа, - прозвучал торжественно голос Тюллера, - прошу всех к столу!..

Двери в соседнюю комнату распахнулись настежь, и Тоня увидела широкий стол, покрытый иссиня-белой скатертью, сверкающий хрустальными бокалами. На больших блюдах разложены были закуски, а на отдельном, у стены, столике с мраморной доской - бутылки с коньяком, русской водкой, шампанским и другими винами.

Фолькенец и Зина сели во главе стола, рядом с невестой - старик Тюллер, по другую руку Фолькенеца занял место фон Зонтаг.

Тоня оказалась прямо против Зины, Леон сел рядом с нею, а свободный стул справа от Леона занял Штуммер.

Два официанта в белых куртках стояли по бокам столика с винами, держа в руках крахмальные салфетки, и ожидали, когда гости рассядутся по своим местам.

Теперь, впервые, Тоня могла рассмотреть лицо Тюллера. Несколько тяжелое, с крупными чертами и мясистым носом, оно как бы вовсе не отражало характера этого человека. Такой человек мог быть и добрым и отзывчивым, и жестоким и упрямым, и еще бог знает каким...

Пока официанты открывали шампанское, Тоня с ужасом взглянула на разложенные по обе стороны ее тарелки многочисленные ножи, вилки и ложки - разных размеров и разной формы. Что с ними делать, она не имела ни малейшего понятия и решила, что будет в точности повторять все движения Леона.

Соседство Штуммера особенно сковывало ее - уж этот не упустит ни малейшей оплошности, этот воспользуется случаем поставить ее в смешное положение.

По праву старшего фон Зонтаг поднял первый бокал. На этот раз он уже не шутил, а проникновенно говорил о долге перед нацией, о сложности борьбы, о том, что судьба переменчива. Вспомнил своего друга генерала Роммеля, с которым был в Африке, об их давней дружбе... Сначала казалось, что речь его разбросана, но в конце эффектным приемом опытного оратора он увязал в один крепкий узел все внешне разрозненные нити.

- На какой бы континент нас ни занесла судьба, господа, - завершил он свою речь, - мы не забудем день, когда в разгар кровавой борьбы, на пепелищах, два человека обрели счастье. Любовь, господа, сильнее смерти. Хайль!

Все разом поднялись, и в комнате раздалось дружное:

- Хайль!

Зазвенели бокалы. Тоня чокнулась с Леоном и Штуммером.

- Подойди к Зине! - шепнул ей Леон.

Высоко подняв свой бокал, Тоня обошла вокруг стола.

Зина напряженно следила за ее приближением. Казалось, она ожидает какой-то внезапной выходки. Но когда Тоня потянулась к ее бокалу и сказала: "Будь счастлива!" - невеста с облегчением улыбнулась.

Все выпили. Тоня отпила небольшой глоток, и, когда возвращалась к своему месту, взгляд ее невольно встретился со взглядом Тюллера. И ей показалось, что он как-то многозначительно покачал головой.

"Неужели он про меня знает?" - подумала она, опускаясь на стул, предупредительно отодвинутый Леоном.

Она незаметно взглянула на стрелки часов, висевших на стене. Без четверти семь.

Как быстро мчится время! Скоро начнут сгущаться сумерки.

Она все время следила за руками Леона. Он взял широкую вилку и короткий плоский нож. Это для чего?..

Всего лишь в одном она была уверена твердо: с мясом нужно пить красное вино, рыбу есть - с белым. Кто и когда ей об этом сказал, она не помнила, возможно, просто прочитала в какой-то книге.

- Как дела, фрейлейн? - спросил Штуммер, воспользовавшись тем, что Леон увлекся разговором с розоволицым полковником.

- Прекрасно!

- А я не знал, что вы столь близкие подруги с будущей фрау Фолькенец!

- О нет! Мы всего лишь однажды вместе сидели в ресторане.

- Как вам нравится господин Тюллер? Вы знаете их историю?

- Да! Очень трогательная история. Они как будто случайно встретились после долгой разлуки, верно?

- Случайно? - Штуммер иронически поморщил лоб. - Одесса не Берлин и даже не Дрезден. Если два раза пройтись по Приморскому бульвару, можно встретить даже свою давно умершую бабушку. - Он засмеялся и поднял бокал. - Давайте выпьем наш сепаратный дружеский тост. Ведь мы имеем на него право!.. Наша дружба, быть может, коротка, но глубину ее, кроме нас, никто не измерит... Пью за вас, фрейлейн, за вашу сильную волю. О, в ней я уверен... И... за наше сотрудничество!..

Как раз в момент, когда Штуммер повел на нее наступление, Леон словно забыл о ее присутствии. Дался ему этот полковник!

- За вас, господин Штуммер! - Она подняла бокал, пригубила и поставила на место.

- Ну, это нехорошо! - запротестовал Штуммер. - У вас, русских, так не полагается. За дружбу надо пить до дна...

Он заставил ее выпить.

- Мы сегодня будем пить! Много пить! - Штуммер снова разлил вино по бокалам. - Я прощаюсь со своим большим другом. А в наше время друзья особенно нужны. У вас есть друзья, фрейлейн?

- Конечно, и немало, - сказала Тоня, поднимая бокал и вызывая этим Штуммера к ней присоединиться. - Мои друзья - все, кто сидит за этим столом!..

- В таком случае, я пью за великого дипломата. И завтра утром, фрейлейн, назначаю вам свидание... Надеюсь, вы не откажете?

Леон вдруг оборвал разговор с полковником и обернулся:

- Штуммер! Вы ведете себя не по-джентльменски! - полушутя, полусерьезно заметил он.

- Не сердитесь, Леон! У нас с фрейлейн самые дружеские отношения. Я всего лишь прошу ее перевести мне парочку русских документов.

Морская даль за окнами уже тяжелела под грузом сгущающихся сумерек. Где-то вдалеке вспыхнул огонек, померцал и потух. Нет, это еще не сигнал. Для сигналов время не наступило.

Обед, к счастью, затягивался. Фон Зонтаг несколько раз сердитым движением отстранял блюда, которые ему с вежливой настойчивостью подносили официанты. Штуммер занялся своим соседом, недавно вернувшимся из поездки на фронт. Оба потихоньку ругали румын, которые-де не проявляли должной стойкости.

Леон, конечно, все слышал, но демонстративно разговаривал только с толстяком, рассказывал ему о Констанце, куда тот собирался в командировку.

И Тоня оказалась бы в полном одиночестве, если бы вдруг Зина, которой, очевидно, тоже наскучили мужские разговоры, неожиданно не подошла к ней сзади.

- Пойдем поболтаем? - сказала она непринужденно. - У мужчин свои дела, - тоска!

Штуммер отодвинулся от соседа и тревожно взглянул на Фолькенеца, стараясь понять, как тот отнесется к неожиданному поступку Зины. Но Фолькенец, казалось, даже обрадовался, что теперь сможет разговаривать со своим собеседником более откровенно.

Когда за женщинами закрылись двери, Леон обернулся к Штуммеру:

- Что поделаешь! Наше общество дамам явно наскучило.

Штуммер, уже опершийся о край стола, чтобы подняться, передумал и попросил Леона передать ему бутылку рома...

Женщины прошли в гостиную, уселись в кресла друг подле друга, и тут Зина преобразилась.

- Ну, ты довольна, а? - с иронией спросила она. - Какие высокие гости! Не правда ли, чудесная помолвка?

- Прекрасная!

- Ты, понятно, меня осуждаешь. Жена фашиста!

Тоня промолчала. Сейчас все что угодно, только не ссора!

Зина коротко засмеялась:

- Молчишь? И все же я считаю, что лучше стать женой немецкого офицера, чем играть твою жалкую, низкую, холуйскую роль!

- Ты позвала меня для того, чтобы оскорблять?

- Молчи и слушай! Я не хочу, чтобы на мне была твоя кровь! Я много знаю, в частности и то, что в этом доме Штуммер устроил для тебя ловушку. Но я еще в силах спасти тебя. Учти, это твой последний шанс! Поднимись по боковой лестнице на второй этаж. В боковой комнате висит платье кухарки, которая сейчас хозяйничает на кухне. Переоденься и исчезни. Немедленно! Ты поняла, о чем я говорю?

Тоня молча смотрела в окно. Где-то совсем рядом был Егоров. Рядом - и так бесконечно далеко!

- Почему ты молчишь?! - Зина оглянулась на дверь в столовую: каждое мгновение кто-нибудь мог войти. - У тебя остались считанные минуты. Быстрее поднимайся наверх, а я пока займу Штуммера разговором.

- Спасибо, Зина, но я останусь.

- Останешься? Значит, я ошиблась! Тогда, после встречи в ресторане, я много думала. И мне показалось, что, может быть, ты действительно просто запутавшаяся и несчастная девушка. - Вдруг она отчаянным движением рванулась к Тоне и зашептала: - Или ты мне не веришь? Тогда пойдем, я сама провожу тебя! Я выведу тебя за ворота.

- Нет, я тебе верю, - проговорила Тоня, понимая, что порыв Зины искренен, она действительно хочет ее спасти.

- Веришь? - снова спросила Зина.

- Да, верю!

- Ну, тогда ты достойна только смерти!

Тоня содрогнулась от ненависти, которая звучала в каждом Зинином слове, а оттого, что Зина говорила тихо, ощущение безысходности усиливалось, хотелось заткнуть уши и крикнуть: "Замолчи!"

- Я хотела спасти тебя, но ты этого не стоишь! Ты согласна на все условия Штуммера! Ты и меня парализовала, лишила возможности хоть как-то искупить вину. Да, Штуммер может гордиться своей работой.

- Не только Штуммер, но и твой будущий муж, - добавила Тоня.

- Мой муж? Какой муж?! - Она словно только сейчас осознала, что происходит, и в отчаянии протянула к Тоне руки: - Умоляю! Беги. Это нужно мне, чтобы жить дальше! Слишком долго я была слабой...

- Я хотела бы сама поговорить с твоим Эрнстом, - сказала Тоня. - Это возможно?

- Хочешь меня предать?! - В руке Зины сверкнул никелем маленький пистолет, который она быстрым движением достала из складок платья. - Если ты посмеешь хоть слово сказать Эрнсту, я тебя пристрелю!

- Нет, поверь, что тебе ничего не грозит. Я хотела лишь спросить, что меня ожидает.

- Об этом узнай у Штуммера! - Зина стала торопливо поправлять прическу. - Ну вот, поговорили по душам, как самые близкие подруги, - горько усмехнулась она и быстро вернулась в столовую.

Тоня почувствовала, что ее оставляют силы. Столько бороться, принести столько жертв - и в самый критический момент ощутить полное бессилие!

Чей-то голос тихо окликнул ее:

- Тоня!

Она испуганно оглянулась. На пороге двери, ведущей на веранду, стоял Тюллер. Он поманил ее к себе, и, когда она приблизилась, тихо сказал:

- Окно в гостиной не раскрывай! К вечеру охрану усилили. Во дворе еще четверо эсэсовцев с ручным пулеметом. Если тебе удастся отделаться от Штуммера, отправляйся на Ближние Мельницы, дом пятнадцать. Пароль: "Одолжите щепотку соли". Отзыв: "Соль нынче дорогая". А сейчас - быстро к гостям!

Тоня направилась к столовой, но дверь распахнулась, и показался Леон:

- Что случилось? Ты на меня обиделась?

- Нет, Леон. Просто немного разболелась голова.

- После разговора с Зиной?

Леон хотел сказать что-то еще, но тут послышался веселый голос фон Зонтага:

- Господа! Я не представляю себе веселья без танцев!

Розовощекий полковник поспешил к роялю, Штуммер быстро подошел к Тоне:

- Первый танец, фрейлейн!

- Нет уж, Штуммер! Первого танца я вам не уступлю! - грубовато отстранил его фон Зонтаг. - Здесь все равны! Поэтому спросим фрейлейн, кого она выбирает своим партнером.

- Конечно, вас, генерал!

Тоня улыбнулась, и Штуммер поспешил отойти к окну. Он стал рядом с Леоном, тот дружески его потрепал по плечу:

- Вам сегодня не везет, Штуммер!

- Вам тоже, - нашелся тот.

Полковник играл на рояле нечто стремительное, шумное.

Фон Зонтаг оказался прекрасным танцором. Фолькенец, последовавший его примеру, вел Зину со старательностью школьника, который боится отдавить ногу своей партнерше-девочке.

Сквозь раскрытую дверь в столовую Тоня из-за плеча генерала взглянула на стенные часы. Половина десятого!..

- Простите, генерал... У меня закружилась голова!

Фон Зонтаг подвел ее к креслу и усадил.

- Хотите вина?

- Нет, нет, спасибо. Я посижу...

Фон Зонтаг тоже взглянул на часы и сокрушенно покачал головой:

- Господа, прощайте! Увы, я должен спешить!

Музыка резко оборвалась. Все офицеры встали. Фон Зонтаг поцеловал руки дамам и направился к выходу. Но в дверях обернулся, о чем-то вспомнив.

- Фолькенец, я забыл вас спросить: вы подготовили мне карту, о которой я вас просил?

Фолькенец медлил с ответом. Вопрос генерала застал его врасплох и сразу заставил сосредоточиться.

- Утром представлю, господин генерал!

Сопровождаемый полковниками, фон Зонтаг быстро вышел. Фолькенец, Зина и Тюллер спустились во двор, чтобы его проводить. А Штуммер угрюмо присел к роялю и одним пальцем стал барабанить какие-то примитивные мотивчики.

Что это? Одна точка... вторая... третья... Сигнал!

- Что с тобой, Тоня? - тихо спросил Леон. - Нельзя же так обнаруживать свое волнение. Ты только вредишь себе.

- Мне душно, Леон. Давай и мы выйдем на воздух. Видимо, я немножко перепила...

- Но у моря прохладно, а твой палантин остался дома, - попытался он развеселить Тоню.

- Если станет холодно, мы вернемся.

Они спустились по ступеням веранды. Из темноты их окликнул Фолькенец.

- Леон! Вы тоже нас покидаете? Не торопитесь! Проведем еще часок-другой в узком кругу...

- Нет, нет, мы скоро вернемся! - Леон взял Тоню под руку. - Осторожно! Ох, уж эти бальные платья!

У калитки по-прежнему дежурили автоматчики. Часть охраны, очевидно, уехала вслед за машинами фон Зонтага и полковника, остальные же покинут свой пост не раньше, чем дача опустеет.

- Нам нужно поговорить, - тихо сказала Тоня. - Давай спустимся к морю.

- Я не вижу тропинки, - возразил Леон, но все же, придерживая Тоню под руку, стал осторожно спускаться к морю. - Ты хочешь бежать? - тревожно спросил он. - У тебя есть где укрыться? Скажи же наконец!

Тишина! Так тихо, что хочется закричать. Неужели сигналы ей только померещились. Где же Егоров?.. Разве он не понимает, как невыносимо труден каждый ее шаг по этому враждебному берегу! Секунды равны годам!..

Леон остановился, всматриваясь в темный хаос каменных нагромождений.

- Нам не нужно туда идти! Ну скажи, скажи мне, что ты решила?

- А ты все еще хочешь спасти меня?

- Да! - горячо отозвался он. - Я боюсь за тебя! Я не хочу твоей гибели!

- Ну, а если... если я спасу тебя?..

- Ты хочешь... - голос его сорвался, - ты хочешь, чтобы мы оба погибли!

Постояв, она снова медленно двинулась к камням.

Он удержал ее за руку:

- Остановись! Что ты надумала?!

С вершины кучи до них донесся властный голос Штуммера:

- Петреску и фрейлейн Тоня! Вы где? Возвращайтесь обратно!

- Он увидит твое платье! - быстро сказал Леон. - Скорее прячься. - И втащил ее в естественный грот под выступом, нависшим над берегом. - Говори скорее, что ты придумала?

- Леон! Верни мой пистолет.

- Это безумие!

- Ты же обещал!

- Нет! Я не хочу твоей смерти!

- Отдай! Ты обещал! - едва не крикнула она.

Она рванулась, но он вцепился в ее плечи.

- Не двигайся! В этих проклятых брюссельских кружевах ты мишень для Штуммера! Платье - как саван!.. Ради бога, тише!.. Идет патруль!..

Она чутко прислушалась. Где-то тихо, совсем тихо зашуршал гравий. Шаги? Нет! Слабый плеск волн. Что же делать? С секунды на секунду появится Штуммер. Он не может не появиться. Медлить нельзя...

И вдруг во внезапном порыве, который придал ей силы, Тоня властно схватила Леона за руку и потянула за собой.

- Идем!.. Идем, Леон!

- Ты с ума сошла!.. Остановись! Да отпусти же, отпусти меня!

Камни... Они были совсем рядом. Еще шаг... Два... Три... Леон рванулся и, потеряв равновесие, ударился грудью об острый выступ скалы. Стон! И сразу же с двух сторон к нему метнулись тени - пять теней в черных бушлатах словно возникли из морской пучины.

- Хватай его! - услышала Тоня приглушенный голос Егорова.

Моряки с подводной лодки! Только сейчас Тоня поняла, что это разведчики. Сколько их?..

Леон отчаянно сопротивлялся.

- Отпустите!.. Отпустите меня... - хрипел он. Руки, сдавившие ему горло, не давали крикнуть во весь голос.

Тоня рванулась вперед:

- Егоров! Это не Фолькенец! Это Петреску!

Из мрака на нее глянуло разъяренное лицо Егорова.

- Ты что! А где Фолькенец?

- Он в доме... Не ходите туда... Там... большая охрана...

Внезапно все умолкли. Тоня оглянулась. На фоне мерцающего моря выделялся темный силуэт Штуммера. В нескольких шагах от него медленно шел автоматчик.

- Он? - тихо спросил Егоров.

Тоня не успела ответить - Петреску шепнул:

- Это Штуммер! Отпустите меня...

Штуммер заметил светлое пятно ее платья и грозно крикнул:

- Фрейлейн! Немедленно вернитесь! Приказываю вам!

Из-за камня навстречу ему вышел Леон.

- Штуммер нужен? - тихо спросил чей-то незнакомый голос.

- Нет, - прошептала Тоня.

- Господин Штуммер, вы не очень-то вежливы! - сказал Петреску.

- Нет, я даже чрезмерно вежлив! - грубовато ответил Штуммер. - Фрейлейн Тоня! Я жду!

Она стояла неподвижно, выжидая, когда Штуммер приблизится. Вот он уже прошел мимо Петреску. Автоматчик, услышав, как ссорятся два офицера, топтался на месте, не зная, что ему делать.

Еще пять шагов, и Штуммер поравнялся с камнем, не настолько большим, чтобы в его тени, по другую сторону, могли остаться незамеченными несколько человек. Если он крикнет, автоматчик тут же выстрелит.

Леон рывком подскочил к солдату, выхватил у него автомат и прикладом ударил солдата по голове. Тот упал, даже не застонав.

Однако Штуммер, услышав шум, оглянулся и закричал:

- Петреску, что вы делаете?

Это были его последние слова... Глухо охнув, он рванулся вперед, упал на колени, несколько секунд его руки конвульсивно шарили по спине, в которой торчал нож, потом он упал ничком и затих.

А Петреску стоял у ног лежавшего солдата, продолжая сжимать автомат.

Тоня подошла к нему.

- Леон...

- Тоня, я теперь знаю, что я должен сделать! Подождите. Я попытаюсь привести сюда Фолькенеца...

Он бросил на гравий автомат, повернулся и начал быстро взбираться на кручу. Вскоре его фигура растаяла во мраке.

- Уберите трупы! - крикнул Егоров и дернул за руку Тоню. - А ты чего ждешь?.. Быстрее переодевайся!

- Сюда! Сюда! - услышала Тоня уже знакомый ей голос. - Сверток вот здесь.

Брюссельские кружева! Разорванные и смятые, они были засунуты между камнями, а Тоня с лихорадочной быстротой натягивала на себя чьи-то большие брюки, широкую гимнастерку.

- Фрейлейн Тоня! - послышалось из темноты. - Штуммер! Где вы?..

Вот это уже был Фолькенец!

- Фолькенец! - прошептала Тоня. - Сюда идет Фолькенец.

Неизвестный ей парень, который сунул ей сверток и которого Егоров называл Мишкой, метнулся в темноту и исчез из виду. А рядом, за выступом камня, тяжело переводил дыхание Егоров.

- Тоня, где ты?

- Штуммер!.. Фрейлейн Тоня! Куда вы запропастились? - продолжал выкрикивать Фолькенец.

И веселый голос Петреску:

- Он наверняка объясняется фрейлейн Тоне в любви! Генрих, отзовитесь, у нас две бутылки шампанского!..

Веселый смех Зинаиды, сдержанный смешок Фолькенеца, приближающийся скрип гравия... И вдруг истерический женский крик:

- Эрнст!.. Эрнст!.. О боже!

Щелкнул выстрел, за ним второй. Мужской стон, полный боли и отчаяния, перекрыл все звуки.

Затем с обрыва послышалась автоматная очередь и в ответ с берега - одиночный выстрел.

Тяжелая возня. Голос Егорова:

- Держите его за руки! Ослабь кляп, Родин! Он же задохнется!.. Копаешься, черт тебя подери!

Трое моряков, крепко держа связанного Фолькенеца, тащат его на руках к лодке.

- Пошли! - командует командир.

Тоня вглядывается в сумеречный берег и вдруг видит Зинаиду, лежащую у самой воды.

- Она убита?..

- Гадина, застрелила Михаила!..

Перекликались немецкие автоматчики. Они не решались стрелять, боясь попасть в своих офицеров.

Сознание вернулось к Фолькенецу уже на подводной лодке. Он молча выпил предложенную лейтенантом кружку горячего кофе и не задал ни одного вопроса.

- Что делает этот... захваченный? - спросил командир подводной лодки у лейтенанта, который заглянул к нему в отсек.

- Он попросил у меня стакан вина, - смущенно ответил лейтенант. - Дать?

- Конечно! - сказал командир. - Не станем же мы нарушать законы русского гостеприимства. - Налей ему!..

Дальше
Место для рекламы