Содержание
«Военная Литература»
Проза войны

Таня-революционерка

Шел декабрь тысяча девятьсот пятого года.

Мне было тогда десять лет, но была я такой маленькой и худенькой, что никто мне больше восьми не давал. Мы жили в фабричном районе большого города, в квартире из двух комнат. Отец мой работал в типографии наборщиком, мать была портнихой.

Как сейчас помню тот вечер. Я была простужена, меня знобило, и мама рано уложила меня в постель. Папы не было дома, мама сидела у стола и шила: у нее была спешная работа к завтрашнему дню.

Под стук машинки я задремала. И слышу сквозь сон: вошел папа - веселый, бодрый. Мама на него зашикала:

- Тсс... Танюшка спит.

Папа подошел ко мне, посмотрел, сел рядом с мамой и говорит тихо:

- И лучше, что спит. Достал я...

- Господи!.. Лучше бы не доставал!..

А папа рассердился:

- Глупости болтаешь! Разве ты не жена большевика? Разве смеешь трусить?

Мама тихо ответила:

- Знаю, так надо... Надо!.. А только душа у меня болит... А ну как попадешься с этим? Сколько уж товарищей - кто в тюрьме, кто в ссылке, а кто и казнен...

- Брось ты это! - перебил ее папа. - Коли все мы трусить будем, не добиться нам человеческой, свободной жизни. Так и подохнем рабами. А сейчас знаешь какие события? В Москве народ уже поднялся.

Мама так и ахнула:

- Да ну-у?! И что же там?

- Вооруженное восстание - вот что там! Баррикады на улицах, бои идут с царскими войсками.

Папа говорит совсем тихо, но я прислушиваюсь затаив дыхание.

- Да и не в одной Москве, - шепчет папа, - и в других городах вооружился народ... Нет у него больше сил терпеть! И у нас решено выступить. Завтра воскресенье, вот и напечатаем прокламацию. Не меньше тысячи. А там товарищи по заводам разнесут.

Мама спрашивает:

- А ты уже видел прокламацию?

- А как же! Здорово написана! Зовет она и наших рабочих идти за московскими рабочими. «Все к оружию, товарищи! Пора, говорится в ней, самим добывать себе свободу, Да здравствует вооруженное восстание!» А подписано: «Российская социал-демократическая рабочая партия». Вот посмотри, что я принес!

Мама отложила работу в сторону. И я глаза приоткрыла, гляжу. Развязал папа тряпку - посыпался на стол новый, блестящий шрифт.

А я до чего шрифт любила! Лучше игрушек всяких!

Бывало, прибегу к папе в типографию, завтрак принесу да и смотрю, как он работает, - оторваться не могу. Стоит папа перед большим плоским ящиком, а он-то весь на маленькие ящички перегородочками поделен. И в каждом четырехугольные длинненькие свинцовые кусочки набросаны, «литеры» называются, много-много!

Сразу посмотреть - будто бы все и одинаковые, а станешь разглядывать ближе - на всех разные буковки. И занятные такие: выпуклые и шиворот-навыворот. Вот в одном ящичке свинцовые кусочки только с буквой «А» лежат, в другом - только с буквой «Б», и так вся азбука.

Стоит папа и составляет их в слова, быстро-быстро, и не уследишь. Вот эти-то буковки все вместе «шрифтом» и называются.

Так вот, высыпал папа шрифт на стол. Блестят буковки, сыплются, шуршат, новенькие, как игрушечки!

Захотелось и мне новенький шрифт посмотреть поближе, да вдруг как вспомнила про Симу, подружку свою, да про весь сегодняшний день... Ох нет... не до шрифта!.. Снова глаза закрыла, лежу, вспоминаю...

* * *

...Проснулась я нынче утром - и ничего не пойму! За окном, как всегда, еще темно. На столе керосиновая лампа горит.

- Мама! Что это тихо как? - спрашиваю.-Почему нет гудков?

Мама молчит. Возится с утюгом. А папа еще в постели. Руки за голову закинул, улыбается.

- Папа! Разве еще так рано? Чего ты не встаешь?

- Тихо, говоришь? Гудков нет? - папа усмехнулся. - Не загудят нынче гудки, Танюша.

Я начинаю догадываться.

- Забастовка, папа?

- Забастовка, дочка.

Когда я прибежала в класс - а училась я в церковноприходской школе, - уже звенел звонок. Гляжу - а Симы, лучшей моей подружки, нет! И Кати нет. И Люды. А Поля с задней парты наклонилась ко мне, шепчет в самое ухо:

- К нам в общежитие нынче ночью полиции набежало - видимо-невидимо! Весь барак перерыли, искали чего-то... Увели многих! Катиного папу и Людиного...

- А... Симы?..

- И Симиного забрали...

А тут входит священник, «батюшка». Вошел туча тучей. Мы все встали. Дежурная молитву прочла.

- Садитесь, чада мои! - Никого вызывать не стал, а начал чего-то говорить, говорить... Да сердится так. А я и не слушаю, все о Симе думаю... Как же они будут теперь? Мама у Симы больная, не работает. Живут в общежитии, в бараке. Еще выгонит хозяин.

Только потом, уже в переменку, рассказала мне Поля, про что говорил батюшка. Говорил, что, мол, взбунтовались рабочие, против царя и бога пошли, а бог их за это накажет. А еще говорил, что если кто из нас знает, которые из рабочих самые смутьяны, пусть ему, батюшке, всех их назовет. А бог нас за это наградит и все грехи нам простит.

- Нашел тоже дур! - фыркнула Поля.

* * *

Шла я домой и улиц не узнавала. Всегда, как идешь из школы, из всех фабричных труб дым валит. Кругом грохот, лязг, гудки! Молот где-то ухает, пилы где-то визжат. А народу-то! Особенно, если во время смены проходишь. Толпами идут рабочие. Черные, замасленные, закопченные... Усталые идут, домой спешат.

Иду я по знакомым улицам - не те они, да и только! Торчат трубы заводов как мертвые. Тихо до того, что даже жутко с непривычки. И народу совсем мало. Проходят рабочие, не спешат. По двое, по трое, негромко разговаривают. Не замасленные, не закопченные, чистые, будто в воскресенье. А все-таки на воскресенье почему-то совсем не похоже...

Гляжу, навстречу мне - Сима. Из лавочки хлеб несет. Идет бледная, глаза заплаканы. Подошла я к ней, взяла за руку, пошли вместе. Молчу, не знаю, что и сказать... И она молчит.

- В школу больше не пойдешь? - спрашиваю наконец.

- Боюсь, прогонит батюшка... Да и мама хворает... Мне бы на работу куда... Не возьмут!

Помолчали мы.

Я шепчу совсем тихо:

- Сима, у папы твоего нашли что?

- Нашли. Под матрацем прокламаций штук пять... Знаешь, тех, чтоб бастовать...

Сима всхлипнула.

Завернули за угол. У закрытых заводских ворот стоит небольшая кучка рабочих. Вполголоса между собой о чем-то спорят.

И вдруг где-то совсем близко лошадиные копыта застучали. Сима вздрогнула, еще ниже опустила голову, сжалась вся.

- Все они, проклятые! - шепчет.

Казачий разъезд шагом проехал мимо нас. Рабочие у ворот замолчали. Казаки на них и не взглянули. А вот рабочие... так и вижу их лица, как они смотрят вслед разъезду!..

...Лежу я, все это вспоминаю, уж и не слышу, о чем папа с мамой говорят. А перед глазами - Сима... рабочие... казаки... сердитое лицо батюшки...

Потом все перемешалось, и я не заметила, как уснула.

Вдруг слышу сквозь сон, будто кто-то мою подушку двигает. Открываю глаза - мама надо мной наклонилась, вся бледная, глаза большие, что-то под подушку сует. А в соседней комнате шаги тяжелые топают, голоса мужские...

- Мама, - шепчу, - кто там?

- Обыск, деточка. Полиция. Ты спи, авось тебя не тронут.

Не успела мама подняться, входят двое в комнату. А мама:

- Пожалуйста, - говорит, - тут потише. У нас ребенок больной.

А грубый голос отвечает:

- Ладно! Чего это у вас все ребята хворают? Куда ни придешь с обыском, все ребенок больной.

Я лежу ни жива ни мертва, глаза закрыла, будто сплю. Из соседней комнаты кто-то кричит:

- Сначала здесь осмотрим. Всех из той комнаты сюда!

- А тут только хозяйка, да еще ребенок спит.

- Ребенок пусть спит, а хозяйку сюда.

Вышли все и дверь затворили.

Открыла я глаза, вся дрожу. На столе лампа горит, ужин со стола не прибран, постели не смяты. Видно, еще не ложились спать... А за дверью шаги, голоса.

Дух захватило. Ведь не маленькая, понимаю же, найдут на квартире у наборщика шрифт, - ясно же, для чего ему шрифт... Плохо будет папе!..

Села на кровати, оглядела комнату. Нигде не видно. Да! А зачем мама у меня под подушкой рылась? Сунула я руку под подушку - и обмерла. Там!.. Крепко завязанный в тряпку, колючий...

Будут искать - и в мою постель полезут. Поля рассказывала: все, все перерывают... Нашли же у Симиного отца под матрацем, и у меня найдут... Надо спрятать... скорее...

Но куда?!

Дрожу вся, зубы стучат, оглядываю комнату. Нет укромного места! В печку? Найдут. На шкаф закинуть? Слышно будет, да еще уроню... Сил не хватит, тяжелый он!

Сижу на кровати, узел в руках держу, не знаю, что делать! А надо! Знаю - надо! Куда же, куда?

И вдруг осенило меня. Вскочила я, подбежала к столу на цыпочках, заглянула в глиняный кувшин - большой он у нас был. Так и есть, молока в нем еще порядочно. Перенесла кувшин на подоконник. Стала развязывать узел со шрифтом, руки дрожат, сил нет. Узел крепко затянут. А сама так и жду - вот-вот войдут. Не поддается узел. Вцепилась зубами, рванула - развязался! Опустила тряпку одним концом в кувшин. Посыпался шрифт, зашуршал... Так я и застыла... Ничего, ходят там, авось не слышно.

Стало молоко кверху подниматься, тряпку замочила. Разложила тряпку на подоконнике, сыплю горстями, спешу. Поднялось молоко до краев, а шрифта еще много. Как быть? Отлить? Руки трясутся, подниму кувшин, расплескаю, догадаются... Оперлась руками о подоконник, подтянулась к краю кувшина, давай молоко отпивать... Глотаю, давлюсь, в горле застревает. Чуть не поперхнулась. Вдруг шаги к двери... Я и дышать перестала... Нет, отошли!

Всыпала еще две горсти - опять молоко до краев. Снова отпивать стала.

Ух, все там, до последней буковки! И молоко снова наравне с краем. Отпила еще глотка три, тряпку сложила, бросила в раскрытую корзину, где у мамы лоскуты лежали. Сама - юрк в постель. В голове шумит, словно лечу куда-то вместе с комнатой, нехорошо так...

Долго ли пролежала, не знаю. Слышу, отворяется дверь, вошли все. Мама говорит, а у самой голос дрожит:

- Ребенка только не троньте, очень больна девочка!

А кто-то отвечает:

- Девочка нам ни к чему. А кровать осмотреть надо. Снимите девочку!

Нельзя, - мама говорит, - тревожить ее...

Слышу, еле говорит, бедная. Так мне ее жалко стало. И сказать-то ей нельзя, что шрифта под подушкой уже нет.

Прикрикнул пристав:

- Берите девчонку! Нечего тут!

Подошел папа. Взял меня на руки, сел на стул. А я притворилась, будто и не чувствую. А у самой сердце выскочить хочет. И у папы руки дрожат.

Слышу, сбросили подушку, роются в постели. Долго шарили.

- Ладно, - говорят, - можете класть.

Положил меня папа осторожно. Незаметно повернулась я так, чтобы лицом к комнате лежать. Самой любопытно посмотреть. Приоткрыла веки, гляжу сквозь ресницы...

Как сейчас вижу, два дворника из соседних домов - понятые. Пристав толстый, усатый, красный. И пуще всего что-то мне его руки запомнились - пальцы короткие, пухлые, как обрубки. Всюду он ими щупал: ходит и щупает по всей комнате, ходит и щупает, пока околоточный с городовыми в вещах роются. И еще какой-то... шпик, наверное. Этого до сих пор забыть не могу. Все улыбается, голос сладенький, будто ласковый такой, а у самого глаза, как у лисицы, так и бегают, так и сверлят.

И как это он не заметил, что я сквозь ресницы за ним наблюдаю?

Все перешарили, всюду искали. Папа стоит молчит, мама на стул в уголке села.

Вдруг вижу, подошел пристав к окну. Ладонями в подоконник уперся, наклонился всей своей грузной тушей прямо над моим кувшином... Догадался?.. Нашел?.. Даже в глазах у меня потемнело...

А пристав сердито выругался вполголоса:

- Черти! Ходи тут из-за них ночью по пурге! Света божьего за окном не видать! - Повернулся от окна да как прикрикнет на маму:

- Ну, чего расселась! Убери со стола, протокол буду писать.

Мама встала, тряпкой стол вытерла. Сел пристав протокол писать.

«Ой, - думаю, - что же он такое пишет?»

А дальше я не помню, не то заснула, не то в забытьи лежала. Очнулась, как от толчка. Открыла глаза, гляжу - за окном светает. Мама у лампы сидит, шьет. А посреди комнаты стоит папа.

Вспомнила я все, чуть не закричала от радости. Цел папа! Дома!

Мама говорит:

- Да что я, с ума, что ли, сошла? Как же это не помнить? Говорю, своими руками Танюшке под подушку сунула.

Пожал папа плечами.

- Чудно, - говорит. - как в воду канул!

Не выдержала я, как расхохочусь да как закричу:

- Не в воду, папа! В молоко!

Вздрогнули оба. Посмотрел на меня папа:

- Что она? Бредит?

А я одеяло сбросила, села на кровати, сама от радости и заговорить не могу. И пришло мне вдруг на память:

- Слушай, папа, - говорю я, а сама смеюсь, - я недавно такую сказку читала: жили старички, муж да жена, а у них кувшин волшебный был. Они молоко пьют, а он все полный... Так и у вас с мамой!

Смекнул папа, оглядел комнату. Бросился к окну, взял кувшин в руки.

- Танюшка, - говорит, - это ты его сюда?

Я только головой кивнула.

Мама всплеснула руками да как заплачет:

- Умница ты наша, папу своего спасла!

А папа поставил кувшин обратно на окно, подошел ко мне, взял меня молча на руки, поднял, прижал к себе и понес по комнате. Сам молчит, только меня все крепче к сердцу прижимает.

Остановился да и говорит тихо так:

- Ну и дочка у меня! Настоящая из тебя революционерка выйдет. Не растерялась!

- Как это так, - говорю,- «выйдет»?! Разве я уже не революционерка?!

Засмеялся папа:

- Верно, - говорит, - и твоя капля уже в общем деле есть.

И болел же у меня живот наутро! Еще бы, больная, а столько молока залпом выпила!

Это ничего. А вот одно досадно мне было - нельзя подругам в школе рассказать. Хорошо знала - конспирация. Значит, тайна, секрет.

* * *

В сумерки папа рассыпал шрифт по всем карманам и - как будто с пустыми руками - ушел из дому.

Ждали мы его с мамой - ни живы ни мертвы... У меня из головы не выходили Сима и ее отец... А ну, как и папа...

Вернулся папа поздно вечером. Мы обе так и бросились к нему.

- Чего вы, глупые? - засмеялся он и обнял нас. - Все в порядке!

Через несколько дней в городе началось вооруженное восстание.

Дальше