Содержание
«Военная Литература»
Проза войны

6. Огонь на меня!

Из расположения четвертой батареи Манухин спешил к боевому рубежу первого дивизиона. В небе шныряли «юнкерсы», «мессершмитты». Гул их моторов был то урчащим, то вдруг срывался в завывающий свист — это Ю-87 переходили в пикирование, включали сирены. Глухо ухали бомбы. Резко били зенитки. Разнотонные звуки, наполнявшие воздух, сливались в один тяжелый грохот.

В степи к западу от дороги вспыхивали языки пламени, клубился дым. Горели трава, кустарник. А дальше, у Орловки, стояло сплошное зарево — полыхали жилые дома.

Свернув с большака в степь, по которой тянулись извилистые следы автомобильных шин, газик выскочил на косогор за западными окраинами Спартановки.

— Вот и первый дивизион! — проговорил водитель, затормозив машину близ блиндажей командного пункта. Командира дивизиона старшего лейтенанта Даховника Манухин увидел на наблюдательном пункте, откуда открывался широкий обзор.

— Как дела, Лука Иванович? — спросил Манухин, испытывавший добрые чувства к Даховнику, человеку с открытой душой и твердым характером.

— Бьем по пикировщикам. Навалом, гады, идут...

— А Косырев сражается и против танков, — хмуро произнес Манухин, шевельнув бровями.

— Видно, и нам не миновать «двух фронтов». Готовимся...

— Идем к телефону — вызову полк. — Взгляд Манухина направлен на зеленый холмик — земляную крышу КП. Пройдя десятка два метров, они спустились в оперативный блиндаж. В лабиринте вырытых на косогоре для командного пункта землянок оперативный блиндаж был намного больше других укрытий. К нему примыкали отсеки, где находились коммутатор, телефоны для связи с батареями, командным пунктом полка. Глубокими ходами сообщения отсюда можно было попасть в землянку командира, в укрытия к разведчикам, связистам, взводу охраны, во все службы, обеспечивающие работу КП.

За столиком с телефонами сидел оперативный дежурный — начальник связи лейтенант Степанов. Взяв трубку зазвонившего телефона, он доложил, что на проводе вторая батарея, просит командира дивизиона. Даховник стал слушать. Говорил находившийся на второй батарее комиссар дивизиона Сытник. Он сообщил, что атаки пикировщиков вторая отбивает успешно. Сбили два «восемьдесят седьмых». И тут же он передал трубку Новицкому.

У Даховника с Новицким давние дружеские отношения, и Даховник знал, что тот всегда понимает его с полуслова.

— По самолетам бьешь хорошо. Помни, могут появиться танки...

Телефонистка Валя Горбунова вызвала Манухину КП полка. Но тут послышались настойчивые звонки с третьей батареи; ее орудия стояли у дороги, что вела в город, охраняя мост через балку. Взяв трубку телефона, Даховник заговорил первым:

— Комбат? Как обстановка?

— Комбат тяжело ранен, — донеслись взволнованные слова. — У телефона комиссар батареи Егупоз. Два орудия вышли из строя. Противник продолжает атаки...

Манухин слышал, что докладывали с третьей батареи, и тихо сказал Даховнику: «Передайте — командование батареей принять Егупову!»

— Политрук Егупов, вам приказано командовать батареей, — повелительным тоном сказал Даховник. — Оставшиеся орудия, гранаты, бутылки с горючей жидкостью — все используйте против танков. Держите мост во что бы то ни стало!

Телефонистка сообщила: на проводе Герман. Манухин передал командиру полка, что батареи стойко отражают атаки самолетов и танков. В свою очередь поинтересовался, что докладывают в штаб полка дивизионы. Узнал от Германа: связь с третьим и вторым дивизионами прервана. Пятый дивизион ведет бой с танками. Герман предложил Манухину выяснить, почему не стреляет тринадцатая батарея, которая находится недалеко от КП Даховника.

Положив трубку, Манухин вытер платком выступивший на загорелом, обветренном лице пот.

— Вот так воскресенье! — сказал он. — Тяжелая обстановка, Лука Иванович. Воюем не где-нибудь — у Волги! — Глаза Манухина расширились. — Ни на метр, ни на вершок не имеем права шагнуть назад!

— Не шагнем, — спокойным, уверенным тоном сказал Даховник. — Батареи дерутся, словно в землю вросли. И здесь мы приготовились неплохо, — показал он на брустверы окопов, траншей. — Не так просто нас столкнуть...

— Верю, Лука, — тепло, по-дружески промолвил Манухин. — Заеду еще к вам, а сейчас проскочу на тринадцатую...

Когда газик отошел метров на семьсот, послышался резкий свист. Нетрудно было понять, что это сирена пикировщика. И тут вблизи рвануло, ухнуло. Газик подскочил, опрокинулся набок. Манухин вывалился из машины, почувствовал боль от ушиба. Шофер сполз на землю и, стоя на коленях, рассматривал покореженный автомобиль.

— Ступай, браток, в полк да передай — пусть заберут машину. А я дальше пойду пешком. — Оставив машину, Манухин зашагал полевой дорогой. Видит, приближается боец в выгоревшей гимнастерке. Подошли друг к другу ближе.

— Откуда? — спросил Манухин сержанта, забинтованная рука у которого висела плетью. — Видать, с тринадцатой?

— Да, — тяжело вздохнул сержант. — Трудный бой выдержали. Командир и комиссар батареи погибли. Из бойцов с десяток осталось, да и то большинство раненые. Меня с донесением послали?..

Лицо Манухина нахмурилось. Он взглянул в ту сторону, где стояла тринадцатая батарея пятого дивизиона. Сквозь дымное облако, стлавшееся по земле, ничего нельзя было рассмотреть. Кое-где виднелись лишь черные приземистые коробки, от которых огромными шлейфами поднимался дым.

— А газик-то чей там лежит? Не ваш ли? — вдруг спросил сержант.

— Мой... — процедил Манухин, взглянув на перевернутую машину, и как-то сразу взволнованно насторожился, увидев странную картину: к пологому холму, где находился КП Даховника, поднимая тучи пыли, ползли танки,

— Ишь куда просочились... — глухо проговорил сержант.

— Там командный пункт первого дивизиона... — в голосе Манухина — обеспокоенность и тревога.

А с того пологого холма, где он недавно был, донеслись глухие выстрелы. Вспыхнули два костра, вздымая столбы дыма. И вдруг там начали рваться снаряды.

«Что же происходит?» — произнес Манухин и сразу определил, что снаряды летели со стороны второй батареи.

Утром этого августовского воскресного дня командир второй батареи Новицкий поднял расчеты по сигналу тревоги. Вели огонь по одиночным воздушным разведчикам. В середине дня на батарею обрушились пикировщики.

Один из «восемьдесят седьмых» сделал разворот и пошел отвесно на огневую, включив сирену. У Нади Соколовой, впервые видевшей такую цель, лоб покрылся испариной.

— Спокойнее, дочка, спокойнее, — ободрял Кулик-старший молодую наводчицу.

Надя взяла цель в перекрестие.

— Цель поймана!

Выстрел оказался точным. «Музыкант» на высоте четырехсот метров взорвался.

— Молодец, твоя работа! — хвалили наводчицу бойцы. А командир расчета, теребя усы, улыбался:

— Оце вдарила, куды твое дило!

На лице Новицкого улыбка: еще одна победа на счету батареи. Посмотрел вокруг. В степи за Спартановкой громыхала канонада, все сильнее и сильнее разгорался бой. Зазвонил телефон на КП. Говорил командир дивизиона.

— Я «Реечка!» — отозвалась дежурная телефонистка Земцова. Даховник нередко разговаривал с Леной Зем-цовой по телефону и узнавал ее, как только она произносила первое слово.

— Здравствуй, Леночка! Пригласи комбата!

Даховник предупредил Новицкого, что второй дивизион отражает атаки вражеских танков, и приказал быть ко всему готовым. Затем Даховник разговаривал с Сытником.

«Танки — это дело скверное», — обеспокоенно подумал Новицкий. Взглядом окинул огневую. К северу от батареи — глубокий овраг и дальше — Спартаковка. На востоке — Волга. К югу — совсем рядом цеха тракторного завода. «Тракторный, Волга! Рубеж-то какой у тебя, Хлебороб!» — мысленно произносил эти слова Новицкий, чувствуя, как тревожится сердце. Разговор Сытника с Даховником продолжался недолго. Под конец Сытник сказал:

— Все понятно. Буду здесь. — Положив трубку, повернулся к Новицкому и Михайлину. — Теперь нам вести бой с самолетами и танками. Нужно предупредить об этом бойцов...

А пока надо бить «музыкантов». Опять к нам завернули!

Новицкий подал команду отразить пикировщиков. Вновь ударили зенитки. Вдруг над огневой поднялся огромный столб густой бурой пыли. Послышались крики перепуганных прибористок. Но все находились на своих местах. Лишь Маша Игошина камнем свалилась на землю. Шаря руками по земле, она плакала и стонала. Лицо заливала кровь. Длинная коса расплелась.

— Что с тобой, Маша? — бросились подруги Игошиной.

— Глаза! Глаза! — вскрикнула она и потеряла сознание. Ее бережно отнесли в землянку.

Еще двух пикировщиков сбили расчеты батареи. Но «музыканты» не оставляли огневую позицию в покое. Вновь сыпались бомбы. Одна из них угодила в траншею в том месте, где находились, слушая наставления Сытника, бойцы танкоистребительной группы. Прибежал Михайлин.

— Кто пострадал?

Взрывом бомбы сдвинуло грунт и придавило бойца.

— Людей с лопатами! — потребовал Сытник. Пострадавшего откопали. Сытник отправился на КП. — Что передают из дивизиона? — спросил у Новицкого.

— Танки нажимают...

Было очевидно, что в районе КП дивизиона складывалась тяжелая обстановка. Батарея, находившаяся вблизи него, замолчала. На пологом холме за Спартановкой Сытник увидел клубящуюся пыль.

— Не танки ли там? — спросил Новицкого, и тот вскинул бинокль.

— Да, танки...

Все, о чем говорили Сытник с Новицким, слышала Лена Земцова. Лицо ее побледнело от волнения. Снова зазвонил телефон. Это — «Амур» — ДКП-1. Она слышит голос Даховника:

— Передай комбату, открыть огонь по моему командному пункту.

Телефонная трубка выпала из рук Лены. Вместо доклада командиру она закрыла лицо руками и заплакала навзрыд. Новицкий схватился за телефон.

— Даховник? — Мембрана задребезжала.

— Да, я. На ДКП-1 вышли танки. Открой огонь!

— Огонь по ДКП? — переспросил Новицкий.

— Так точно. Огонь на меня!

На лице Новицкого — растерянность: «Как же быть? Погибнет его товарищ, друг, погибнут все, кто находится на ДКП...» За все время с начала войны впервые заколебался в принятии решения. Молчал. Губы как-то неестественно сжались. Карандаш, зажатый в руке, хрустнул. Это заметил политрук Сытник.

— В чем дело, Иван Александрович? Новицкий тихо, почти полушепотом, выдавил:

— Даховник требует огонь на себя. Подай команду. Комиссар в один миг выскочил из окопчика и, вдохнув полной грудью воздуха, громко скомандовал:

— К бою!

Преодолев смятение, Новицкий подбежал к Сытнику и встал рядом с ним:

— Батарея! По танкам на КП первого дивизиона! Огонь! — звучал сначала чуть дрогнувший, затем окрепший голос Новицкого.

Там, где находились блиндажи ДКП-1, враз поднялись большие клубы пламени и дыма. Горели танки.

...Проводив Манухина, Даховник возвратился в оперативную. Звонили с КП полка. Вновь спрашивали, как обстановка на тринадцатой батарее. Даховник передал, что тринадцатая огня не ведет. Сквозь рассеявшиеся пыль и дым в бинокль рассмотрел, что у пушек идут рукопашные схватки. Добрался ли туда Манухин, Даховнику было не известно.

Даховник остановился у столика, за которым сидел Степанов и держал в руках уже знакомую всем фотографию.

— Сынком любуешься? Ишь какой карапуз...

— Мой первенец...

Степанову было известно, что его Нина с ребенком из Черновцов эвакуировалась. Долго разыскивал. И вот весточка из Уфы, и фотокарточка, на которой запечатлены жена и маленький сын. Степанов был бесконечно рад письму, часто смотрел на дорогую ему фотографию.

— Разобьем врага, и встретишься с сыном, — промолвил Даховник и тут же направился к выходу. Мысли вмиг перенесли его на Житомирщину. Будто снова увидел он родной утопающий в зелени поселок Любар, раскинувшийся на берегу Случи, отчий домик близ реки. Все это в одно мгновение промелькнуло и исчезло... Командир дивизиона собрал всех, кто находился на КП, — разведчиков, связистов.

— Вражеские танки приближаются... Будем, друзья, сражаться до последнего...

Бойцы заняли места в окопах, траншеях. И вот уже доносится гул моторов, лязг гусениц. В танки полетели гранаты, бутылки. Один танк подбит, потерял гусеницу. Кто-то из бойцов подполз к другой машине и бросил бутылку с горючей жидкостью — на черной броне заиграло пламя.

Бой длился недолго. То из одного, то из другого окопа доносились голоса — кончались гранаты. Приближалась новая группа бронированных машин. И тогда Даховник приказал всем уйти в укрытие.

— Сражаться против танков больше нечем, — прокричал он, обводя людей горячим, как дыхание боя, взглядом. — Но нужно остановить, не пустить танки в Сталинград... И мы не пустим... — и немедля Даховник вызвал по телефону командира второй батареи, потребовал открыть артиллерийский огонь по танкам, вышедшим к КП дивизиона.

Бойцы рассредоточились по отсекам командного пункта, но больше всего собралось в оперативной комнате. Над земляной кровлей КП гудело, ухало, словно рушились горы. Со связкой гранат Лука Даховник подался вверх по ступенькам. Кто-то пытался его остановить, но он в ответ крикнул:

— Проверю, как бьют батареи.

А в этот миг перед выходом из подземелья прогремел сильнейший взрыв. Заходили бревна наката. В оперативной, где стояли, сбившись в кучку, девушки-бойцы, сверху посыпалась земля.

— Ой, что же дальше будет, девоньки... — произнесла с тревогой телефонистка Ксения Полякова, белоруска с Витебщины, обхватив за шею свою землячку, подругу.

— Тише, девчата! — прозвучал голос Вали Горбуновой, уроженки волжского города Николаевска, стоявшей ближе всех к выходу из землянки. — Тише, дорогие! Наш командир убит... — И негромко, скорбно промолвила: — Он же вызвал огонь на себя...

На «пятачке», где располагались землянки ДКП, продолжал бушевать огненный смерч. Факелами загорались танки. Мгновенно поднимались тучи дыма. А зенитные снаряды летели сюда и летели. Шедшие за танками вражеские автоматчики разбрелись по оврагам, кустарникам. Снаряды не щадили ничего. Снесли приземистое строение кухни, разворотили накат командного блиндажа. Вспыхнули бревна, доски.

Вновь задрожала кровля над оперативной комнатой, обрушился вход в нее с другой, южной стороны. Но сама эта комната держалась. Дрожали, но не рушились ее опоры, удерживавшие бревенчатую, засыпанную сверху землей крышу. Тут оставались бойцы, с минуты на минуту ожидавшие самого худшего...

— Бой, милые мои, — не прогулка, тут всякое бывает, — хотела вселить дух бодрости в своих подруг комсомолка Валя Горбунова. — Не все же горит в огне.

Не все в воде тонет. Может, и мы не сгорим, не утонем...

— Эх, хотя бы мамочке кто написал, — всхлипнула маленькая, хрупкая одесситка Люда Силла, влюбленная в Дерибасовскую и в море, очаровавшая своих подруг звонким голоском, когда пела задушевные украинские песни.

— Не горюй, подружка, найдутся люди, расскажут о нас, — отозвалась Зоя Фомина, у которой не было к себе ни жалости, ни страха. Разведчица с третьей батареи, невысокого роста, худощавая, она быстро привыкла к опасностям боя. Прибежала на ДКП с донесением от Егупова, а назад уйти не успела.

Тут был лейтенант Кондратьев, командир взвода управления, до войны учитель математики, директор школы. Он понимал, что на него смотрят вчерашние ученицы, девушки-бойцы, полностью вверившие ему свою судьбу. У каждой еще теплилась искра надежды на спасение. А как поддержать горение этих искр? В голове Кондратьева водоворот мыслей, и нет такой, на которой мог бы остановиться. От этого у него внутри все клокотало. Он понимал, что на фронте, в бою, нужно уметь смотреть на солнце и на кровь. Сейчас же это было не в его силах. Старался внешне не показывать своих терзаний. Но каменно-суровые складки как залегли на лице, так и лежали. Он больше молчал. Но когда говорил, то с вдохновением.

— За Родину мы воюем. А ради Родины и жизни нельзя жалеть... — сказал он, когда услышал, как одна из девушек, тяжело всхлипнув, разразилась горьким плачем.

Поднявшись со скамейки, «математик», как многие звали Кондратьева, сквозь узкую щель взглянул на поверхность. Увидел приближавшихся к землянке гитлеровцев и крикнул:

— С оружием, за мной!

В подземной полутьме сутулая фигура лейтенанта вмиг переметнулась к полуразваленному выходу. Затем ползком, извиваясь, пробрался вперед и открыл огонь из автомата. Рядом с лейтенантом расположился Сергей — старшина-пограничник. Он служил на одной из застав у Равы-Русской, побывал в самых трудных переплетах и остался в строю, оказался на Волге у зенитчиков.

Около десятка смельчаков, заняв выход из КП, вели огонь по гитлеровцам. Получив отпор, фашисты отхлынули назад.

Воспользовавшись затишьем, Кондратьев вместе с Сергеем вырыли в стене землянки нишу и замуровали документы штаба.

Возле ДКП то в одном, то в другом месте возникали пожары. Горели накаты, деревянные обшивки землянок. Дым по ходам сообщения проникал в оперативную комнату, и его здесь становилось все больше и больше. Тяжело было дышать. Слезились, болели глаза. Многие задыхались от кашля.

Тут оглушил всех сильнейший грохот, как будто обрушилась каменная гора. Вздрогнуло все подземелье. Это взорвалась бомба. Над ДКП кружился Ю-87 и, пикируя, сбрасывал свой груз. С полдесятка воронок осталось на холме. Но угодить в землянку, где укрылись бойцы, «юнкерсу» не удалось.

После того как самолет ушел, послышался треск мотоциклов. Кровлю землянки облепили вражеские солдаты. Направив рупор в полузаваленный вход, гитлеровцы кричали на ломаном русском языке.

— Рус, сдавайс!

В ответ — молчание. Кто-то глухо кашлянул. У кого-то вместо ровного дыхания, вырывается хрип и стон. Снова доносится снаружи:

— Выходите! На размышление — десять минут!

Кондратьев, уравновешенный и спокойный по натуре человек, дернулся всем телом. Молча поспешил к выходу с «лимонкой» в руке. Вскоре грохнул взрыв — то взорвалась брошенная граната. Послышались дикие вопли гитлеровцев, попавших под осколки. Лейтенант вернулся в землянку. С отчаянием в голосе он сообщил, что у него осталась еще одна, последняя граната.

— Будем, ребятки, бороться до последней возможности...

Приближался вечер. Фашисты, кричавшие «Рус, сдавайс!», видимо, разбрелись, не стало слышно их голосов у землянки. Но что это? В оперативной накапливалось все больше и больше дыма. В ходах сообщения, которые вели к ней, полыхают большие костры. Фашисты подтащили сюда доски, хворост, облили их мазутом, подожгли. Они хотели удушить находившихся в подземном убежище дымом. Бойцы крепились. Прикладывали к лицу мокрые тряпки, влажную землю. Втискивались лицом в земляные сырые стены. В потолке увидели небольшую отдушину — к ней становились по очереди, чтобы вобрать в себя свежего воздуха. Так длилось не один час...

Стемнело. Ночь все заволокла, все прикрыла вокруг. Грохот боя утих. Возле полуразрушенного входа в ДКП стояли двое вражеских часовых. Сергей и еще один смельчак подкрались к ним и бесшумно их сняли. А другим ходом, ведущим в противоположную сторону, один за другим выползали на поверхность бойцы. Их было пятнадцать. Союзницей для них стала изрытая оврагами степь, окутанная ночной темнотой.

Обо всем этом стало известно позже. В тот тревожный день никто не знал о судьбе бойцов и командиров, находившихся на ДКП-1, по которому Даховник вызвал огонь своих батарей. Все считали их погибшими. Так полагал и Манухин, на глазах у которого зенитные батареи били по КП дивизиона, куда прорвались вражеские танки с автоматчиками.

Бои с танками полк Германа вел на всех рубежах, где стояли его дивизионы и батареи. Но особенно тревожная обстановка сложилась у Спартановки.

Дальше
Место для рекламы