Содержание
«Военная Литература»
Проза войны

Расставание

Двадцать пять километров по бездорожью, с рацией через плечо оказались для Нины тяжелым испытанием. Но особенно тяжело пришлось «отцу»: временами он останавливался и, широко открывая рот, брался за сердце — ему недоставало воздуха. Девушка подхватывала его под руку и тащила: «Ну, ну, еще немного...»

Артем же, привыкший бегать со сверстниками, переносил форсированный марш легче.

На рассвете они достигли того места в лесу, где начиналась партизанская зона и где весной Женя по эстафете передал Нину Вере. Ох, вроде уже своя земля!

Все трое повалились на траву, под елочками, и, утирая пот, еле дышали. Нина чувствовала, что ноги у нее налиты свинцом. Так вот и лежать бы...

Но «отец» заторопил:

— Пойдемте подальше.

С трудом поднялись и медленно пошли, шаркая ногами по траве. И вдруг откуда-то громкий окрик:

— Стой!

Беглецы вздрогнули, присели за кустами, замерли. Свои или засада? Выхватив из кармана пистолет, Григорий Михайлович приглушенно сказал:

— Уходите с Артемом. Я прикрою вас.

— И я с вами... — твердо сказала Нина, сжимая в руке плоский «вальтер».

— Да это же наши! — радостно воскликнул мальчик, заметив в кустах шапку с алой полоской. Из-под нее торчал волнистый чуб.

— О-оо... — облегченно выдохнул «отец», узнав в чубатом парне Евгения. — Чего ты, шальной, так кричишь на своих? Вот влепил бы тебе...

— Не ругай, дядя Гриша, и прости, коли напугал, — легко повинился Женя и взглянул на исцарапанные ноги Нины. — Вам, я вижу, досталось... Давайте сюда!

В кустах стояла повозка, на ней сидели два партизана, вооруженные автоматами.

Усадив измученных подпольщиков на их место, Женя повез «семью» в штаб партизанской бригады. Ехали долго по неровной лесной дороге. Повозку сильно трясло, мотало, но Нина и Артем все-таки задремали. Проснулись они от того, что остановились и Женя громко крикнул: «Эй вы, сони!»

К ним уже шли, улыбаясь, двое мужчин в полувоенной форме. Вскочив с повозки, Нина бросилась к ним и заплакала: она почувствовала себя совершенно разбитой, ноги у нее дрожали.

— Ну, ну, Нина... Чего ты? Нельзя же так... — успокаивали ее. — Все ведь хорошо, что хорошо кончается!

— Не совсем еще кончилось... — тихо заметил Григорий Михайлович.

— Да, да, конечно. Пойдемте, все обсудим.

«Отца», Нину и Артема привели в просторную чистую хату. Возле печки сидела пожилая женщина, хозяйка дома, и — заметила Нина — не очень умело мастерила из парашютного шелка белье для партизан.

А партизанский бородатый кашевар тотчас налил им по полному котелку супа со свининой и попросил кушать «на здоровьице».

* * *

Отдохнув денек в спокойной обстановке, Григорий Михайлович, однако, не успокоился — его мучили мысли о семье: «Как они там? Если схватят, истерзают...» И он решил вернуться в город и даже сочинил правдоподобную, как ему казалось, версию: дескать, в дороге передумал идти к первой жене; стало жаль малых детишек; Нину отпустил к матери, а Артем где-то в дороге затерялся...

Свои мотивы он доложил Василию, утверждая, что прямых улик против него-де нет, а Катя не выдаст, в этом он был уверен. Но его как будто убедительные доводы не убедили партизанских разведчиков.

— В данном случае сердце — плохой советчик, — сказали ему, — Вы, Григорий Михайлович, принадлежите не только своей семье и можете понадобиться в другом месте.

А Василий заверил, что он обязательно вызволит из беды его жену и детей.

В штабе партизанской бригады все были взволнованы провалом Георгия. И больше всех страдал Василий, начальник дальней разведки: его бесило не то, что человек попался на контрольно-пропускном пункте — это могло случиться с кем угодно, — а то, что он выдал ценную разведчицу-связную.

Минуло два дня. И из Центра пришла радиограмма о том, чтобы Лана и его сына отправили самолетом в Москву: «отец» должен был отчитаться о деятельности своей подпольной группы.

Когда стемнело, прилетел Ли-2 и сел на полевой партизанский аэродром. Ночь была тихая, звездная, безлунная. Прислонившись к сосне, Нина смотрела на темный силуэт самолета, похожий на огромную рыбу, с крыльями-плавниками, и втайне завидовала Григорию Михайловичу и Артему: «Вот бы и мне с ними в Москву...»

«Отец» подошел к «дочке», обнял ее и поцеловал:

— Прощай, Нина. Скажи хоть теперь свое настоящее имя и где живут твои родители. Может, я их повидаю и расскажу о тебе?..

— Нет, отец, — мягко ответила девушка. — Вот уж окончится война — тогда... А родителям я написала.

Нина поцеловала Артема, и он прильнул к ней. У девушки навернулись на глаза слезы: ей стало больно от мысли, что, возможно, она с этими людьми, ставшими ей родными, никогда больше не увидится. Война большая, и кто знает, что их еще ожидает впереди!

Для Нины потянулись тягостные, в ожидании нового дела, дни. И девушка стала охотно помогать хозяйке шить белье для партизан. А та все удивлялась: «Якi я у цябе рукi залатыя... Дзе тэта ты навучылася?..»

А когда парашютный шелк кончился, Нина снова затосковала. Несколько раз она обращалась с просьбой ускорить дело, но ей говорили одно и то же: «Потерпи еще немного».

Тяготилась девушка не только бездельем. Ее мучили думы об Анне Никитичне и детишках. И хотя Василий заверял, что он через своих людей в городе принял какие-то меры, это не успокаивало Нину: ей все казалось, что они с «отцом» что-то не так сделали.

Мучительные раздумья терзали ее. Навалилась невыносимая тоска. Не зная, как от нее избавиться и чтобы хоть немного развеяться, Нина пошла на луг, сплела венок из цветов и, надев его на голову, стала бродить по травке, тихо напевая: «А в поле верба, под вербой вода»...

И вдруг увидела Женю, широко шагавшего к ней. По его деловой торопливой походке девушка поняла, что идет он неспроста.

— Чего это ты вырядилась, как русалка? Эх, хороша Маша, да не наша! — Парень даже присвистнул. — Иди, вызывают.

— Наконец-то! — вырвалось у Нины, и она сбросила венок с головы. А Женя про себя удивился: «Чему, дурочка, радуется? Опять ведь пойдет в пекло...»

* * *

На другой день разведчица-радистка в сопровождении капитана «Орленка» направилась в другой город под другим именем...

А в это время в столице, в разведуправлении Генерального штаба, Григория Михайловича и Артема встретили как своих людей. Расспросив их обо всем, что они знали, устроили в гостинице, обмундировали, придав им почти военный вид, а затем выделили сержанта, который повозил их по Москве и показал достопримечательности.

Через несколько дней отца и сына пригласили в Кремль, в Георгиевский зал, ярко освещенный огромными хрустальными люстрами. Там было много военных и партизан, одетых пестро: кто в чем прилетел из боевой зоны.

К столу подошел Михаил Иванович Калинин, и все встали, зааплодировали, а он, наклонившись вперед, тоже захлопал, улыбаясь, в ладоши. Потом каждому вручал правительственные награды и пожимал руку.

Принимая орден Отечественной войны 1-й степени от «всесоюзного старосты», Григорий Михайлович хотел было что-то сказать, но горло перехватил спазм, и на глазах появились слезы.

А когда к столу зашагал Артем — в гимнастерке, бриджах и хромовых сапожках, — раздался шквал аплодисментов. Прикрепив к груди двенадцатилетнего разведчика медаль «За отвагу», Калинин поцеловал мальчика и сказал: «Вот глядите, товарищи, какая растет наша смена... Весь наш народ от мала до велика ополчился против фашизма».

Артем получил удостоверение: «Предъявитель этого документа рядовой... действительно находится в распоряжении разведывательного управления Генерального штаба Красной Армии».

* * *

Пребывание в столице очень понравилось мальчику. Но временами он хмурился, задумывался и спрашивал отца: «Папа, а как же мама?» Отец сумрачно отмалчивался. Что он мог сказать сыну? Чем успокоить себя и его?

Дальше
Место для рекламы