Содержание
«Военная Литература»
Проза войны

К своим

Наступило солнечное июньское утро 1943 года — канун того дня, когда два года назад началась война.

Нина стирала на крыльце белье, Анна Никитична работала в огороде, а Григорий Михайлович был в отлучке. И тут к домику подкатил на велосипеде незнакомый мужчина. Он подошел к крыльцу и, не здороваясь, пристально глядя на девушку, спросил:

— Тут проживает Анисья Петрова? Нина оторвалась от корыта:

— У нас такой нет.

Мужчина вынул из внутреннего кармана пиджака сложенную вчетверо бумагу и, развернув ее, посмотрел на какой-то список, потом на девушку и с растяжкой переспросил:

— Не проживает, говоришь?

Нина стряхнула с рук мыльную пену и, почувствовав, как по спине у нее потянуло холодком, резко ответила:

— Да я же вам сказала, что нет!

Мужчина еще раз спокойно присмотрелся к ней, а потом, спрятав бумагу в карман, сел на велосипед и поехал по улице.

Нина проследила за ним глазами: если он действительно ищет какую-то женщину, то должен спросить о ней и других. Но велосипедист больше не останавливался.

Вскоре после этого пришел домой «отец», и девушка рассказала ему о подозрительном посетителе.

— Странно... — задумался Григорий Михайлович. — У нас в поселке никакой Анисьи Петровой нет. И такого человека, как ты описала, я не знаю. А какой у него велосипед?

— Большой, черный.

— Военного образца, — понял «отец». — М-да... ничего хорошего теперь не жди...

Вскоре после бегства «немецкого лейтенанта» с женой, семьи коммуниста и полицая Дурова писаря и старосту вызвали на допрос в полицейское управление. Допрос вел Корзун. Начал он с того, что обругал беглецов «большевистским охвостьем» и пригрозил выжечь каленым железом всех подпольщиков.

— Я знаю, что комендант вам пока доверяет, — сказал, нахмурившись, Корзун, — но... лично меня на мякине не проведешь.

И потребовал, чтобы староста и его помощник получше присматривались к своей общине и своевременно доносили о всех сомнительных и подозрительных людях.

Те в знак согласия кивали головой. Корзун, будто бы удовлетворенный их покорностью, сказал в заключение:

— Конечно, как говорит господин писарь, в мозги каждому не залезешь. Но вы должны оправдать немецкое доверие. Иначе... Я, между прочим, сам к некоторым давно присматриваюсь!

Двадцать первого июня днем было жарко, душно. А после полудня из-за горизонта поползла темно-синяя хмара, налетел свирепый вихрь и поднял тучи пыли. С тополей сорвался пух и закружился в воздухе метелью. Ветхий заборчик дворика «отца» хрястнул и повалился.

Тяжелые тучи неотвратимо надвигались на город, будто хотели придавить его, придушить. А потом сверкнули молнии, загрохотал гром, и хлынул проливной дождь.

Анна Никитична, закрывая окна, перекрестилась:

— Ох, господи, маланка-то какая... Сила небесная!

После короткого грозового ливня из-за туч выглянуло солнышко, и сквозь его лучи пошел, словно через сито, тихий, теплый дождичек. Артем, Сережа и Володя, засучив штанишки выше колен, помчались во двор и, приплясывая босыми ногами по теплым лужам, пригона* ривали нараспев:

Дождик, дождик, пуще.

Жито будет гуще...

Нина с завистью посматривала на ребят в окно, вспоминая свое недавнее детство. Но тут нависла белесая туча, и по крыше забарабанил град. Прикрывая головы руками, дети с визгом бросились в дом.

— Батюшки! — воскликнула Анна Никитична. Белые горошинки, ударившись о землю, подпрыгивали, секли огуречные плети, ботву картофеля и помидоры. Но град пробежал лишь коротким штормом и вскоре прекратился.

Григорий Михайлович, Анна Никитична и Нина прошлись по огороду: картофельная ботва с посеченными листочками полегла на землю, огуречные плети были перевернуты, перекручены, а помидорные стебли, привязанные к палочкам, удержались, устояли, хоть листья у них и обвисли, разлохматились.

Девушка, понурившись, молчала, а Анна Никитична, поправляя огуречные плети, горестно вздыхала:

— Ох, господи, что натворил...

— Ничего, отойдут! — успокаивал ее муж. — Градины были малые.

На другой день, в ясное солнечное утро, когда вся природа, напоенная живительной влагой, ожила, «мачеха» и Нина прошли на окраину деревни, чтобы прополоть просяное поле: делянки хлебов град миновал.

Поработав немного и убедившись, что поблизости никого нет, девушка присела под можжевеловый куст и простучала радиограмму: «Сегодня прибыла новая пехотная часть на машинах с опознавательным знаком «кот». В сторону Осиповичей прошел санитарный поезд, за ним состав из 40 платформ с автомашинами и зенитными установками».

Спрятав рацию, Нина опять принялась за прополку.

Живучий, цепкий пырей невозможно было вырубить железной копаницей — так глубоко он врос в землю. Да и просо можно повредить! Пришлось выдергивать его руками. И девушка до крови порезала себе пальцы жесткими, острыми стеблями.

Работая на поле, женщины то и дело поглядывали по сторонам — все было пустынно — и не видели, что беда уже подползла к их дому...

* * *

...На шоссе, у небольшой деревушки, был первый контрольный пункт, который надо было проехать по пути в город некоему Георгию. На руках у него было удостоверение волостного управления о том, что он, крестьянин, везет на базар свою бульбу в количестве четырех мешков.

Обычно на контрольных пунктах полицаи и немцы прокалывали мешки с продуктами тесаком. И если при этом ничего не звенело, пропускали в город с такой фразой: «Валяй нах штадт!» А тут старший полицай, долговязый и усатый, взмахнул тесаком и приказал:

— Высыпай на дорогу!

Екнуло у парня сердце, похолодело в груди. Он робко запротестовал:

— Да как же я, господин старшой, соберу потом? Затопчут же машины! — Они действительно мчались по шоссе одна за другой.

— Давай сворачивай! — настаивал полицай, помахивая тесаком прямо перед лицом.

И Георгий, свернув на обочину, стал трясущимися, непослушными пальцами развязывать мешки.

— Да бульба тут...

— А ну поживей! Шнель, шнель! — Полицай ткнул парня тесаком в спину.

Из первого же мешка вместе с картофелем выпали связанные шпагатом батареи к рации.

— А это что? — зло спросил полицай.

— Не знаю... — пробормотал Георгий.

— А ну, высыпай остальные!

И в других мешках оказались батареи.

— Кому вез? Откуда?

— Никому. Я хотел бульбу продать, а тут вот... Видно, кто-то со зла подложил...

— Не морочь голову, партизан! — сквозь зубы проговорил полицейский и схватил парня за шиворот. — В СД тебе развяжут язык!

Георгия втолкнули в машину и, прихватив улики, повезли в город.

Первым его стал допрашивать следователь Корзун, и парень был удивлен мягким тоном:

— Чего ты так оробел? Конечно, каждому не хочется умирать, но... Ты можешь спасти себя от пыток. Расскажи, кто поручил тебе это сделать и кому ты вез эти штуки. За них ведь петля на шею, сам понимаешь, а у тебя детишки...

Георгий затрясся всем телом и, сникнув, заплакал.

— Ну вот, — продолжал Корзун, — если все расскажешь, то тебя выпустят из тюрьмы и еще денег дадут. Корову себе купишь, и будут твои ребята с молоком.

И тут парень признался, что вез мешки с бульбой по заданию партизана Василия для передачи тете Кате.

— Она из нашей деревни, а живет в городе. Учительша.

— Веди, — приказал ему Корзун.

И тот повел на квартиру тети Кати двух гестаповцев и самого Корзуна, который был удивлен тем, что парень показал на учительницу, муж которой служил в полиции. «Уж не умышленно ли запутывает следы?» Но потом успокоился: «Впрочем, чем черт не шутит? Подпольщики ведь проникают всюду...»

Когда гестаповцы, Корзун и Георгий вошли в небольшой домик, Катя — молодая, красивая женщина с короткими волосами, в ситцевом пестром халатике — сидела за столом и кормила трехлетнего сына. Увидев гостей, встала и замерла.

— А где муж?

— Где ж ему быть? На службе! — довольно спокойно ответила Катя.

Тщательный обыск квартиры ничего не дал. Обращались с женщиной сдержанно и даже вежливо: вещественных улик пока нет, и кто знает, может быть, Георгий специально оклеветал жену полицейского, желая отвести глаза от истинных виновников? Пусть действительно в СД разберутся...

Как только черная крытая машина скрылась за углом, Катина соседка и родственница, работавшая у себя во дворе, направилась к связной Вере и сообщила о том, что ее двоюродную сестру арестовали и что вместе с двумя гестаповцами был еще Корзун и Георгий, который и раньше заезжал сюда.

* * *

Спешно идя к Григорию Михайловичу, Вера с опаской косила по сторонам глазами: «Нет ли где засады?» Она знала, что Катя — кремень, не выдаст. А вот Георгий, видно, сразу раскололся и предал учительницу... «Мерзавец! — кипела про себя Вера. — И как могли доверить ему такое дело?»

Подходя к дому, женщина увидела во дворе Артема в окружении Сережи, Володи и Милочки. Старший брат мастерил из деревяшки рогатку и так увлекся работой, что не заметил подошедшую к их двору Веру, пока не услышал ее вопрос:

— Вы мою козу не видали?

— Не-ет.

— А папа дома?

— В хате.

— Один?

— Никого.

Почувствовав, что тетя Вера пришла к ним неспроста, Артем передал рогатку Сереже:

— На, сам теперь доделаешь, — и направился к калитке, сказав на ходу: — Идите, тетя Вера, к папе, а я пойду на улицу.

Григорий Михайлович сидел за столом и перебирал какие-то бумаги. Вера поздоровалась с ним и быстро оглядела все углы. Никого! Только в люльке спал Павлик, посапывая носиком. Женщина приблизилась к хозяину и, наклонившись, быстро прошептала:

— Задержали связного. Выдал Катю. Ее арестовали. Надо уходить.

Григорий Михайлович вскочил со стула:

— Они в поле! А дети...

— Срочно предупредите их.

Григорий Михайлович хотел было спросить еще о чем-то, но Вера тотчас выскользнула за дверь.

Выйдя, она осмотрелась. Вроде ничего подозрительного. На лавочке у калитки сидел Артем с губной гармошкой в руках. Он кивнул головой в сторону дороги:

— Идите, тетя Вера: ваша коза ушла домой. Женщина дернула его за чубчик:

— Спасибо. Молодец! — На душе у нее отлегло, но полного успокоения не было: ее тревожила судьба Кати.

Вскоре отец вышел с папкой в руке и, подойдя к Артему, шепнул:

— Я пойду на поле, а ты тут пока покарауль. Если заявятся гости, поставь вешку. Понял?

— Угу, — кивнул мальчик.

Григорий Михайлович направился на противоположный конец поселка, где находилась их делянка проса. Шел он неторопливо, зажав папку под мышкой. Ему хотелось бежать, но он сдерживал себя, делая вид, что отправился по какому-то обычному делу. Мало ли забот у писаря общины?

На его пути было два дома, куда надо было непременно заглянуть и предупредить. Так и сделал: сначала зашел к «дублеру», потом к Ивану. Тому и другому сказал три слова: «Уходите сегодня: провал». Не задерживаясь, последовал дальше, к полю. Издали увидел жену и Нину: сидя на корточках, они выдергивали сорняки.

Анна Никитична заметила мужа издалека и удивилась: уж не случилось ли чего с детьми?

Григорий Михайлович подошел к полю и, видя, что жена напряженно выпрямилась, успокоил ее:

— Ничего, ничего, продолжайте! Я пришел помочь. «Отец» присел на корточки возле Нины и, выдергивая травинки, тихонько обронил:

— Идите домой.

— Мы еще не управились!

— Сейчас была Вера: арестованы связной и тетя Катя. Надо срочно уходить в лес.

Григорий Михайлович заметил, что лицо у «дочки» заалело.

— Спокойно, — сказал он. — Никакой паники. А то мать расстроится. Я сейчас уйду, а вы — через несколько минут.

— А как же «Северок»?

— Пока останется тут.

— Нет, возьму его с собой.

— Потом. За нами могут следить.

Но Нина, прижав рукой пистолет, хранившийся последнее время под мышкой, решила про себя: «Нет, все равно не оставлю рацию. Разве я могу бросить свое оружие?»

«Отец», вырывая пырей, приблизился к жене и тоже сообщил ей о провале. Анна Никитична встала во весь рост, и лицо у нее побледнело.

— А как же ребята?

— Аня, держись спокойнее, — сказал Григорий Михайлович, поднимаясь с корточек. — Мы же знали, на что шли! Рано или поздно этого надо было ожидать.

— А Иван?

— Я его уже предупредил.

— О, господи! — выдохнула Анна Никитична. — И у него ведь куча детишек... Как же мы выберемся?

— Идите с поля неторопливо, — напутствовал женщин Григорий Михайлович. — Как будто ничего не случилось. И смотрите: если там будет вешка, в дом не входите.

Захватив охапку влажного пырея, «отец» пошел домой не по улице, а задами: ему хотелось посмотреть, нет ли засады с тыла. Прошел свободно, ничего не заметил. И около дзотов солдат не было. «Катя надежная, — думал он с благодарностью, — не выдаст меня. А вот связной... Впрочем, он меня не знает. Для него на Кате цепочка обрывается. А если она все же не выдержит?..»

На душе было тягостно. Надо, не мешкая, уходить. Но как уйдешь днем? Задержат без пропусков! Значит, надо дожидаться ночи. Но ведь за целый день все может случиться...

Подходя к своему домику сзади, Григорий Михайлович взглянул на забор: вешки нет, значит, нет и непрошеных гостей.

Вслед за ним вскоре пришли жена и «дочь». Хозяин копался в это время в своих бумагах, будто что-то искал и не находил.

— Будьте начеку, — проговорил озабоченно. Отмыв от земли и зелени руки, Нина прошла в свою комнату. А Анна Никитична присела перед окованным железом сундуком и стала вынимать из него вещи.

Сережа и Володя, видя необычное поведение взрослых, схватили Павлика и ушли во двор. Они не понимали, чем все это вызвано, но боялись тревожить старших расспросами. Один Артем без слов понял, что ему надо дежурить у калитки и в случае опасности заиграть на гармошке «Лявониху»...

И тут Нина взяла корзину и пошла дворами на просяную делянку: она все-таки не могла оставить свое «тихое оружие» на поле боя, как не мог бы бросить в сражении свою винтовку неубитый боец.

Девушка наложила в корзину мокрого пырея и юркнула под можжевеловый куст. Быстро откопав завернутую в клеенку рацию, она опустила ее на дно корзины и прикрыла травой. Потом снова пошла дворами домой, напевая: «А в поле верба, под вербой вода...»

Поглядев на корзину с травой, «отец» понял, что Нина принесла рацию. И хоть в душе он не одобрял этот поступок девушки, но и осуждать его не мог.

В дом вошел Сережа, неся на руках Павлика. Малыш потянулся к матери. Та схватила ребенка и, прижав к груди, заплакала. Вслед за ней заревела Милочка. Григорий Михайлович подошел к жене и начал ее успокаивать:

— Ну что ты, мать? Не нужно волновать детей. Собери нам обед, а потом подумаем, приготовимся...

Нина проверила пистолет: все в порядке, есть и запасная обойма. Будет чем отстреливаться! Вся надежда теперь на то, что тетя Катя выдержит все пытки и не выдаст их. Если только еще где-нибудь в цепи не лопнет звенышко.

Григорий Михайлович ушел к старосте и долго не возвращался.

К вечеру пришел:

— Пока все тихо. На подводе мы не проедем, придется идти пешком.

После ужина детям спать не разрешили, и те, присмирев, прижались друг к другу в углу и молчали. Милочка, не выдержав, задремала сидя. Около нее свернулась калачиком кошка Мурка. Безмятежно уснул в люльке Павлик.

В июне темнеет поздно — лишь в одиннадцатом часу. Ох, как медленно тянулось для всех время!

Наконец стемнело. Павлика взяла на руки мать; он спросонья что-то промычал и затих на ее груди. Милочку отец посадил себе на плечи и, придерживая, сказал: «Держись крепче!»

На их пути было шоссе, по которому часто курсировали патрули на мотоциклах. Значит, надо пройти огород, а потом, выбрав благоприятный момент, проскочить через опасную дорогу.

Луна еще не взошла, но и звезды казались яркими. Кучно идти нельзя — заметят. Решили двигаться цепочкой: впереди — Артем, за ним — отец, а потом — Нина с Анной Никитичной и остальными детишками.

Огород прошли спокойно и вышли на луг. Кое-где попадались лужи. Остановились, осмотрелись, прислушались: никого не видно и ничего подозрительного не слышно. Над головой промелькнула темная бесшумная птица. Летучая мышь. Милочка негромко проговорила:

— Папа, я бою-юся-я...

— Тише! — цыкнул на нее отец.

Издалека, с настоящего аэродрома, доносился рокот самолетов и шарил по небу белый меч прожектора.

Прошли немного по мокрому лугу и опять остановились. Теперь надо пересечь шоссейку. Дальше — картофельное поле. А затем — кустарник, в котором можно скрыться. Туман уже лег на луг, окутал землю густой дымкой.

Но как только подошли к дороге, услышали окрик по-русски: «Стой!» Все присели в канаве, замерли. «Нарвались на засаду или на патруля?» А Нина подумала, что их поджидали именно тут, и наступил для нее тот последний миг, когда надо было решить свою личную судьбу. Только бы не попасть в лапы врагов. Только бы не схватили живой. Она вынула из-под мышки пистолет...

Проснулся и захныкал Павлик. Задрожал и Володя, прижимаясь к матери.

Анна Никитична прислонилась к мужу и глухо, прерывающимся голосом, сказала:

— Бегите втроем. Куда мне с малыми? А вы одни — пройдете.

— Что ты, мать? — возразил Григорий Михайлович. — Вместе пройдем!

— Нет, нет, — твердила женщина, — идите вы. Не задерживайтесь! Оставь Милочку.

Григорий Михайлович ссадил с плеч дочку и шепнул жене:

— Помни, Аня, я ушел от тебя с Ниной и Артемом к первой жене. Бросил тебя, бросил. Понимаешь?

А Анна Никитична все торопила мужа, подталкивала:

— Идите скорей! Идите!

И они поднялись втроем, пригибаясь, перебежали через дорогу, упали в канаву, вскочили и помчались по вязкому картофельному полю. Густая мокрая ботва била по ногам, ноги вязли в размокшем суглинке.

И вдруг услышали грубый окрик:

— Стой, стрелять буду!

Откуда-то слева послышался громкий хлопок, и вверх взвилась зеленая ракета. В ответ справа, из военного городка, тоже поднялась зеленая ракета, и послышался шум мчащегося по шоссе мотоцикла.

На ноги налипала грязь, бежать было неимоверно трудно. Правая нога у Нины увязла в тяжелой глине. Девушка с силой дернула ее, и сапог остался в грязи. Сбросив и другой, она побежала быстрее. Но пока возилась с сапогами, «отец» и Артем исчезли.

Позади услышала выстрел. В отдалении послышался собачий лай. «Ох, мамочка, опять эти страшные овчарки! — взмолилась девушка про себя. — Нагонят по следу! Нет, буду стрелять до последнего... До предпоследнего...»

Нина подбежала к каким-то зарослям. Между кустов стояла вода, почва зыбилась, пружинила. Топот ног пропал, и собаки тявкали уже в стороне: наверно, потеряли след. Ветви хлестали по лицу, царапали руки, но девушка, прижимая к боку рацию, не чувствовала боли.

Она пересекла рощицу и, когда стала приближаться к опушке, услышала справа и слева хлюпанье воды под ногами и тяжкое дыхание. Неужели враги обошли? Девушка вскинула пистолет, и тут...

— Нина! — позвал мальчишеский голос.

Слева к ней подбежал Артем, справа — «отец». Григорий Михайлович дышал тяжело, с одышкой.

— Оторвались... — говорил он через силу. — По воде собаки след не возьмут... Теперь надо поскорее пересечь «Варшавку» и держаться левее Каменки... Выйдем на партизанскую тропу... Если вновь потеряемся, Нина, иди до Красной Зорьки. Там свои...

Приблизившись к шоссе, залегли в канаве. «Отец», прикрывая рукой рот, глухо закашлял в ладонь.

По дороге неслись легковые и грузовые машины с солдатами и орудиями на прицепах.

— Нина, — сквозь удушье проговорил Григорий Михайлович, — бегите с Артемом, а я вернусь к матери... Все равно не дойду! Только вас задержу...

Но девушка схватила «отца» за руку и потянула за собой:

— Мать не тронут. Улик нет. Дойдете. Ну!

И, подчиняясь ее воле, Григорий Михайлович полез вслед за девушкой в водосточную трубу, проходившую под полотном шоссейки.

Они чувствовали, как гудела вокруг земля от грохота тяжелых машин. Выждав, когда их поток прервался, вылезли из трубы на другой стороне дороги и, пригибаясь, побежали по мокрому лугу, держа направление на партизанскую тропу.

Дальше
Место для рекламы