Содержание
«Военная Литература»
Проза войны

Свадьба

Эта свадьба вызвала в семье Григория Михайловича разногласие. Анна Никитична возмущалась тем, что невеста, ее племянница Лида, дочь Анастасии, слишком молодая — ей только исполнилось семнадцать лет, — а выходит за «перестарка» Осипа. К тому же он староста в том селе...

Григорий Михайлович пытался урезонить жену: — А что поделаешь, Аня? Иначе ее могут угнать на работу в Германию. Девчонка уже попала в списки.

— А может, Осип нарочно внес Лиду в эти списки, чтобы запугать ее?

— Ну что ты, мать! У них, кажется, любовь да согласие.

Григорий Михайлович хотел было втянуть Осипа в свою группу, да пока поостерегся. А очень надо было иметь своего человека и в той деревне: Там ведь полицейская караульная команда, охраняющая бензосклад и железнодорожную ветку, по которой перевозят на аэродром горючее и боеприпасы...

Нина не вмешивалась в пререкания между мужем и женой, но мысленно была на стороне Анны Никитичны. Ее сестру она видела только один раз, когда та приходила к ним и жаловалась на судьбу: муж ее пропал без вести, и домашнее хозяйство пришло в упадок.

Она поплакалась тогда: «Колотишься, бьешься, а с сумой не разминешься...» И призналась, что лишается своей главной помощницы только из-за нужды. «Человек-то для нее попался хозяйственный, добытчивый и, может, пособит нам с Федюнькой? Вот и на свадьбу дал белой мучки, свининки и денег. Справим веселье по-людски...»

На свадьбу были приглашены Григорий Михайлович, Анна Никитична и Нина.

— Я не пойду, — заупрямилась «дочь».

— Почему? — удивился «отец».

— Плохо себя чувствую, и вообще... чего я там не видела?

— Нина, надо вести себя в нашей жизни естественно и соблюдать народные обычаи, — сказал Григорий Михайлович. — Иначе можно вызвать подозрение. Нельзя быть павой среди ворон!

И девушка вспомнила наказ «Орленка» не избегать местного общества и постараться использовать его для своих наблюдений.

— Ну ладно, — нехотя согласилась она. — Раз надо, так надо.

Вскоре через связного «отец» передал в партизанскую бригаду, что 13 июня у старосты Осипа состоится свадьба и, очевидно, на ней станут гулять полицаи из караульной команды. Значит, охрана важных военных объектов будет ослаблена, оттянута на застольное веселье...

* * *

Деревня, где жила сестра Анны Никитичны, состояла из одной длинной улицы, изогнувшейся полусерпом. Все домики деревянные, двумя окнами смотрят на улицу, покрыты то дранкой, а то щепой. При каждом домике сады и огороды. Кое-где на улице, заросшей подорожником, лапчатыми лопухами и жгучей крапивой, торчат подгнившие срубы колодцев.

«Совсем как в моих Рябинках... — подумала Нина, проходя по деревне. — Только у нас на улице гуляли куры и гуси, а тут даже собак нет. Видно, всех перестреляли...»

Дворик тетки Анастасии был длинный и узкий. На середине его стоял большой сарай, крытый побуревшей соломой, а на его крыше огромной шапкой топорщилось хворостяное гнездо аистов, из которого выглядывали голые дымчато-сизоватые птенцы с черными клювиками. У гнезда заботливо хлопотали родители — длинноногие серые птицы.

Дом Анастасии состоял, как водится обычно в крестьянском быту, из двух половин: первая, куда входили со двора, — кухня с присадистой русской печью, за которой был закуток для обогрева новорожденных ягнят и теленка, и вторая, наибольшая горница, в которой слева в углу стояла за ситцевой занавеской широкая кровать с горкой подушек.

Посредине горницы стол, а вдоль стен широкие лавки, на которых при необходимости можно было спать. В переднем углу справа висела икона Спасителя в серебряной оправе, обвитая длинным льняным рушником с красными петухами и кружевными концами.

Когда гости вошли в дом, за столом уже было много народа.

Жених — курносый крепыш — одет был в черный костюм, при галстуке, с розой в петлице. Держался он солидно, по-хозяйски. По выражению его лица можно было понять, что он доволен своим положением и вообще и в частности.

Невеста, одетая в белое платье, с фатой на голове, рядом с плотным, цветущим женихом казалась бледной и слабенькой. Лицо осунувшееся, грустное, и смотрела Лида все время вниз, на свои тонкие руки, сложенные на коленях.

Печальный вид невесты вызвал у Нины жалость и протест. С первого взгляда она просто возненавидела жениха за его самодовольное, сытое лицо.

Новобрачные сидели в конце стола, поблизости от иконы, и Нина удивилась, что Христос вроде бы благословляет сложенными перстами эту неравную пару. Девушка заметила, что мать невесты, привечая народ, часто смахивала рукой слезинки с глаз.

На столе высились огромные «четверти», наполненные самогоном, а вокруг них, на блюдах, дымилась тушеная свинина, стояли пироги с разной начинкой, соленые пупырчатые огурчики и квашеная, перемешанная с клюквой капуста. Ну и, конечно, знаменитые колдоби-ки — картофельные пельмени, поджаренные на свином жиру.

В сторонке, на лавке, сидел молодой слепой гармонист, а рядом с ним — небольшой, сухонький старикашка с бубном в костлявых руках: они наигрывали мелодии из белорусских песен.

Полицейских, одетых в лягушачье-зеленые гимнастерки с белыми отворотами на обшлагах, сидело трое. Четвертый, Корзун, был почему-то в обычном гражданском костюме: новом, темно-синем, с белой полоской.

Крупный, широкоплечий, с копной каштановых волос, тридцатидвухлетний Корзун был красивее и обходительнее всех мужчин за свадебным столом. Он весело шутил и улыбался так доверительно, словно хотел внушить людям, что он милый, простодушный человек.

Это удивило и огорчило Григория Михайловича: «Чего это таким добреньким прикидывается? Не иначе, прислан соглядатаем...»

Пил Корзун мало, а ел много, жадно, и острый кадык у него ходил, будто живой челнок. Улыбка у него была вроде как простецкая, но карие глаза под густыми бровями цепкие, колючие. Нет-нет да и взглянет на Нину, улыбнется... «Чего это он?» — насторожилась девушка.

Через некоторое время подвалило еще несколько полицейских, и они начали глушить самогон чайными стаканами, будто опасались, что он скоро иссякнет.

Под цепким взглядом Корзуна Нина почувствовала себя неловко и, прижимаясь к Анне Никитичне, тихонько спросила:

— Мама, чего он на меня пялится?

— Знать, понравилась!

И тут жених громогласно произнес:

— Приглашаем дорогих гостей покататься на лошадках!

Несколько подвод уже стояло у двора в парных упряжках. Под дугами висели колокольчики, а в гривах у лошадей и вокруг дуг вились красные и розовые ленточки. Вплетены были в гривы и живые цветы: ромашки, пионы, гвоздики.

На первую подводу сели жених с невестой и дружки, на вторую — мать невесты и семья Григория Михайловича, а на следующие три — остальные гости и полицаи.

Вслед за свадебным кортежем, двинувшимся по улице, помчались ребятишки с гиканьем и свистом, не обращая внимания на то, что их осыпала колючая песчаная пыль, поднятая копытами лошадей.

Выехав за село, свадебный поезд направился к пруду. Правее него был лес, из которого тянулась к аэродрому железнодорожная ветка.

Нина заметила, что «отец» почему-то все косит глаза вправо и весь как-то напрягся, словно в ожидании чего-то... И тут неподалеку, в лесу, раздался сильный взрыв, а в небо полыхнуло пламя.

Подводы повернули обратно и помчались в деревню: теперь уже к дому жениха, где тоже был по-свадебному накрыт стол. Родителей у Осипа не было, все готовили соседки.

Хозяин пригласил перепуганных гостей откушать, и все сели, кроме полицейских, которые куда-то побежали. За столом у жениха остался только Корзун, который не катался на подводе: лицо у него стало багровое, а взгляд мрачный, исподлобья.

Жених был встревожен непонятным взрывом, но старался не выказывать гостям своего волнения, радушно всех угощая.

На столе было вдоволь самогонки, горка блинов, а рядом в глиняных плошках — коронное белорусское блюдо «мочанка»: густой жирный соус со свиным растопленным салом. Макай в него блины, свернутые трубочкой, и ешь на здоровье!

Однако мало кто притронулся к блинам и «мочанке»: никому кусок в горло не лез. И выпивка уже не обольщала... Гости торопливо хлебали холодник — окрошку: всем хотелось поскорее протрезветь, охладиться. Говорили приглушенно, никто не порывался петь или плясать, как в начале торжества.

Перекрестившись, Григорий Михайлович вдруг промолвил:

— Слава богу!

Гости не обратили внимания на его слова, а может быть, и не все услышали их. Но Корзун уловил.

— Чему это вы, господин писарь, радуетесь? — спросил строго.

— Да как же мне не радоваться? — нашелся тот. — Когда чаша сия нас миновала? Не иначе как... — И, не договорив слово «партизаны», умолк.

Корзун, зыркнув на писаря колючим взглядом, встал из-за стола и молча вышел из дома.

«Черт знает, что у этого лиходея на уме? — поежился Григорий Михайлович. — Недаром, наверное, его из старших полицаев перевели в следователи СД...»

Лоснящееся лицо Осипа тут же потеряло свою уверенность, которая еще только что была. В тревоге он все вставал из-за стола, посматривал в окно.

И вот на улице появилась большая машина, в которой сидели, точно деревянные, плечом к плечу, немецкие автоматчики. Промчавшись по улице, машина остановилась около дома, где помещался полицейский участок, а затем покатила в лес, к месту взрыва.

Свадебный пир явно был нарушен, и гости, вздыхая и крестясь, разошлись по домам, приговаривая: «Ох, господи, начали за здравие, а кончили за упокой...»

Прощаясь с Григорием Михайловичем, Осип заискивающе попросил:

— Выручай, если что! Наверно, это партизаны подорвали бензосклад. Теперь СД развернется... Ведь половина караульной команды гуляла на свадьбе! Как бы не прицепились ко мне?

Лицо у жениха было совсем растерянное. — Ну а чем же я могу тебе помочь? — развел руками Григорий Михайлович.

— Ну вы там, в городе, поближе к большому начальству... А теперь вот стали моим родичем.

— Не робей, Осип, думаю, все обойдется. У караульщиков есть свой начальник: он и ответит. Ведь никто насильно не гнал «бобиков» на свадьбу!

Успокаивая жениха, сам Григорий Михайлович не был спокоен: «Как бы и нас к этому делу не пристегнули...»

Нина ни о чем не расспрашивала «отца»: она только теперь до конца поняла, почему он все время был настороже. Ей стало обидно, что Григорий Михайлович скрыл от нее подготовку к диверсии. Встревожила, конечно, мысль о нависшей опасности...

Всю обратную дорогу молчали. Лишь один раз Анна Никитична, насупившись, проворчала:

— И дернул же тебя черт за язык! «Слава богу...»

Но Григорий Михайлович не обратил внимания на упрек жены. Мысли у него были заняты другим.

— Хорошенькую свадебку устроили, нечего сказать... — задумчиво произнес он. — Теперь «бобикам» будет тяжелое похмелье!

Дальше
Место для рекламы