Содержание
«Военная Литература»
Проза войны

Часть первая

Глава первая

Унтер-офицер Эрих Восса, башнер

Фриц-Баварец как из-под земли объявился.

Я только-только брезентик в тени, под яблоней, раскинул, растянулся, думал покемарить какой часок с набитым брюхом — и на тебе.

— Эрих, а, Эрих. Пойдем в город.

— Нет.

— Пойдем, Эрих, — начинал канючить Баварец. — Давай.

— Отвали, — лениво проговорил я, — дай отдых человеку.

— Ну Эри-их...

— Отвали. Не ной над душой. Никуда я не пойду. Что, спрашивается, я в том городе не видел? Пару улочек загаженных? Кой черт ноги топтать? Название одно чего стоит — Ко-но-топ! Спрашивается, может приличный город Конотопом называться? Да ни в жизнь!

— Ну как же, Эрих, — Баварец на корточки передо мной присел, по сторонам зыркнул и маслено так подмигнул. — Базар же там... ребята из ремроты, что вчера ходили, говорят, шнапс — сущие гроши. И девки.

Вот в этом-то и весь наш Баварец. Ему какую хошь трепанацию производи — в башке только «Тема Раз»{2}. Выпивку и баб где угодно отыщет. Даже в Антарктиде, небось, оставь его на час-другой — уже с пингвинихой снюхается и из яиц коктейль сварганит. Ну и где чего схомячить, по этому делу он тоже всегда в первых рядах галопом несется.

Помню, как он в нашем батальоне появился, толкая перед собой детскую коляску, заваленную всякими ящиками и чемоданами. Шел первый месяц Развала, неразбериха полная. Никто ведь поначалу не верил, что эти восставшие всерьез чего-то добьются. Армия вторжения, как же... откуда на шестом году войны «из ничего» хоть корпус полнокровный взять... насобирали сброд недоделанный. Плюс первая десантная дивизия — тоже та еще «краса и гордость». Те добровольцы, что до войны за нашивки с парашютом по десять на место ломились, еще в первый год легли, а на их место присылать стали... всяких, по ком прежде конголезские болота кандалами звенели. Экономия, мать их так: зачем свои патроны тратить, когда первую волну все равно под ноль выбивает.

Десантура, собственно, все и решила. Если основная масса это порох был, да и то полусырой, то первая десантная даже не искрой сработала — детонатором! Народ в ней собрался отчаянный, терять им, кроме подрасстрельных статей, было нечего, и рвануло!

Не приняли их всерьез вовремя. Ну, взбунтовалась рота-другая... ну полк — так не первый раз... что, вся дивизия? А даже если и дивизия... мы ж все-таки не Англия — империя!

Сдается мне, сам Его Величество Кайзер тоже так думал. Можно ведь было с фронта войска снять. Да что там с фронта, в самой Германии частей множество: училища всякие, переформирующиеся, флот опять же...

Не стали... не захотели трогать. Решили, что с мятежниками фельджандармерия справится. Ну а десантнички ждать не стали и разбегаться по кустам тоже. Прорвали кольцо — жаддармерия против техники, пусть и легкой десантной, не сыграла — и рванули прямиком на Ставку. Где и поприветсвовали Его Величество... из пяти стволов.

А с гибелью кайзера все рухнуло в одночасье.

Уверен, не будь у нас Вольфа, растаял бы батальон за пару дней. Как та пехотная дивизия, что перед нами стояла. Помню, я тогда нескольких на дороге остановил, спрашиваю: «Ну куда вы, сучьи дети, идете? Домой? Так до того дома...» — «Ну, так все ж идут — и мы идем». Массовое помешательство — вот что это было.

Но еще был Вольф Кнопке, который еще молоденьким комроты вывел, за шиворот выволок, как из горящего панцера тащат, нас из гомельского котла. Ему верили. И когда он сказал, что бросать все и уходить — это чушь, это бред, хуже, чем безумие, остались многие. Больше половины.

И мы стали одним из островков порядка посреди черт знает чего. К нам начали присоединяться одиночки вроде Фрица или даже целые подразделения... Нынешний начштаба батальона, обер-лейтенант Фрикс, помню, четыре танка привел. Потом мы услышали про Линдемана.

Я на бок перевернулся, зевнул.

— Дурак ты, Фриц, и мысли у тебя в баварской твоей башке дурацкие. Думаешь, здешние девки у ассистент-доктора еженедельное освидетельствование проходят? Ну, шевельни мозгой хоть немного: раньше-то ты за такую забаву две недели лазарета мог схлопотать, а сейчас? С антибиотиками-то у нас — задница! Только для тяжелораненых, и то по личному приказу господина Баруха.

— Нет, Восса, я не дурак, — похлопал по карману Фриц. — Я умный. Помнишь, третьего дня с долговязым зенитчиком играл? Две пачки резинок он мне продул, наших, армейских. Хочешь, тебе дам. За так.

Карман у него и впрямь набитым выглядит. Занятно... я-то свои обычно на курево вымениваю или на плитку лишнюю. Не вызывали у меня наши военно-полевые бордели особого подъема... соответствующих мыслей и органов. Пару раз посетил... конвейер конвейером.

Только «за так» Баварец лопату снега зимой не подкинет, непременно взамен чего-нибудь стребует. Значит, нужен я ему зачем-то... а зачем?

— Ну, Эрих, решайся, — забормотал Фриц. — Я уже и с Клаусом договорился, на грузовике поедем, как люди.

А я тем временем сообразил, что есть приказ господина оберста о том, чтобы солдат из расположения части выпускали не иначе как тройками. То-то Фриц и дергается, и суетится. Клаус ему транспорт обеспечит, а я... а я ему проход обеспечу, потому как старшим на посту сегодня обер-лейтенант Циммерман, и Баварца он знает как облупленного. Но со мной, майорским любимчиком, выпустит. По крайней мере Фриц на это всерьез надеется.

Такие, значит, пироги с вишней...

С одной стороны, лень мне, конечно, куда-то тащиться, но с другой — делать-то все равно особо нечего. И когда еще случай выпадет Баварца потрясти. Обычно-то не он к тебе, а ты к нему на поклон: «Фриц, достань то да се».

Сел я, зевнул опять.

— Ну и что дашь?

— Я ж сказал, резинок, — Баварец полез было с клапаном карманным возиться. — Пачку, почти непочатую...

Во дает! В пачке той три штуки по норме — это сколько тогда у него в «почти непочатой»?!

— Нет, оставь. Себе можешь хоть всю пачку за один раз натянуть, а мне чего-нибудь полезное обеспечь!

— Хочешь, деньгами возьми?

— Это новыми, что ль? — уточнил я. — Спасибо, этого... добра и своего хватает. А надо будет — я себе сам еще нарисую.

Денег этих мне и впрямь девать было некуда. Конвентщики тут как раз очередную... как же это господин майор назвал? А, эмиссию провели — ну и нам за два месяца вывалили. Банкнота раза в два больше марки, и таких — пачка в палец, еле-еле в карман упихал. Но сама деньга, по совести говоря... бумага дрянная, краска синяя — в трех оттенках. Пока номинал разглядишь, глаза сломаешь, да и рисунок... в общем, поглядел и решил, что избавляться от них надо поскорее, пока совсем в пипифакс не превратились.

Кстати, насчет нарисую я почти и не шутил: год назад двое писарей на штабном ротапринте отпечатали сотню листов каких-то совсем уж левых бумажек. Помню, с одной стороны там имперский орел был, с другой — портрет какого-то мужика, чуть ли не самого Хасселя, ну а номинал нужно было от руки дорисовывать. Сколько не лениво, столько нулей и рисуй. И, что самое забавное, брали «купюры», и неплохо... хотя с другой стороны, когда тебе стволом в пузо тычут, и не такому рад будешь.

— Злой ты, — тоскливо вздохнул Баварец и нехотя так лямку сумки с плеча скинул. — Нет, чтобы просто боевому товарищу помочь,

— Давай-давай, — подбодрил я его. — Боевой товарищ... с набитой сумкой. Как только она у тебя, Баварец, не лопнула еще...

Покряхтел он еще, сунул лапу в мешок, поелозил и достает — что б вы думали, — пачку «Кельна»! Пусть не большую, а малую, ту, где двенадцать сигарет, но все равно — целая пачка «Кельна», запечатанная, собор на лицевой, все как полагается, Я аж привстал. Да, думаю, за такое уважить надо.

— Вот, это — другой разговор. А то... резинки...

— Клаус через десять минут выезжает, — Фриц, как сторговался, сразу по-другому заговорил, нотки командные в голос подбавил: — Иди переодевайся. Ждать тебя будем на выезде. И машинку возьми.

— На кой? Что, на кур с «бергманном» охотиться будем?

— Для солидности, — пояснил Баварец. — Без машинки выглядишь ты, Восса, сопляк-сопляком, а с «бергманном» уже и за человека сойти можешь. Если издалека и не присматриваясь.

Я встал, пальцы большие за ремень засунул, поглядел на него... спокойно — вспыхнул Фриц, как бензобак, глаза свои водянистые опустил.

— Так, может, мне сразу зенитный с турели содрать?

— Хоть кобуру нацепи, — пробормотал, не поднимая глаз, Баварец. — Она ж тебе по форме положена.

И то верно.

— Уговорил.

Сходил, переоделся. Выхожу к дороге — грузовик уже стоит, Фриц из кузова выглядывает, чуть ли не приплясывает от нетерпения. Меня увидел, чуть не выпал.

— Ну, где ты там?! Давай в кабину, живо... время же!

Добрый он сегодня, прямо на удивление. Место в кабине уступил... чтоб, значит, рожей своей баварской на посту лишний раз не светить.

Городок оказался, как я и думал, так себе. На улицах, правда, в основном, патрули синих, пару раз даже наш грузовик тормознуть пытались! Смех — орут чего-то, а Клаус, знай себе, на клаксон, да на газ. И ничего... кишка у них тонка, кайзеровский грузовик тормозить.

А местных почти не видать. То ли они от мотора по норам разбегаются... пару раз только какие-то штатские попались, да и те к стенам жмутся, голову в плечи по самую макушку, а на роже бледной из мыслей только: «Лишь бы не шмальнули!»

В городах, даже таких, полусельского типа, как Конотоп этот, по нынешним временам жить не так чтобы весело. Они и в войну-то по большей части на пайковые карточки жили... Не знаю, как по русской, а вот по нашей имперской карточке уже на второй год в неделю столько калорий выходило, сколько раньше за воскресным столом съедали.

А уж когда Развал пошел, централизованное снабжение медным тазом накрылось, народ из городов и вовсе разбегаться начал, на манер тараканов. Сильно далеко они, правда, тоже не убежали... в деревнях своих ртов хватает.

Где тут, интересно, Баварец девок собрался искать?

И только я это подумал, как Фриц по кабине заколотил.

— Стой!!! Тормози! Назад, а то проехали.

Я дернулся стекло опустить, потом сообразил, что у цверга-трехсотпятого со стороны пассажира стекло отродясь не опускалось: модель военного времени, упрощенной конструкции, вошь ее забодай! Распахнул дверцу, высунулся... точно, маячит у подъезда стайка попугайской раскраски. Ну и глаз, однако, у Фрица, когда не по делу! В башню бы его, цели выискивать! Может, и впрямь Вольфу стукнуть? Если его к хорошему командиру определить, такому, чтобы успевал вовремя по жирному баварскому затылку пистолетной рукояткой приложить...

А Фриц от нетерпения аж пляшет в кузове — Клаус еще заехать на тротуар толком не успел, как он на землю сиганул.

— Парни, — орет, — последний раз спрашиваю, пойдете?

Мы с Клаусом переглянулись — и на рожах наших такое одинаково брезгливое выражение нарисовалось, что Фриц даже побагровел слегка. Сплюнул, пробормотал:

— Ну и хрен с вами.

— Восса... сходи — хоть переведи!

Пошли. Сутенер нам уже навстречу семенит. Классический такой сутенер, усики маленькие, прилизанные, волосы тоже прилизанные бриолином, пиджачок кургузый, клетчатый. И бижутерия на пухлых пальцах, кило на два фальшивого золота.

— Что угодно офицерам доблестной кайзеровской армии?

Офицерам, как же... да будь рядом хоть лейтенантишка паршивый, этот пухлик на нас бы и глядеть не стал!

— Мне, пожалуйста, — говорю, — ананасов в земляничном соусе полкило заверните.

— А? — Сутера словно кувалдой по лбу приложило. Но оправился быстро, заулыбался... Маслено так...

— Господа офицеры изволят шутить? Это хорошо. Сейчас наши девочки развеселят вас еще больше. У нас большой выбор, и, прошу заметить, почти все — не какие-нибудь малограмотные селянки, а настоящие аристократки, вынужденные, — тут он так натурально всхлипнул, я уж почти решил, что и впрямь слезу пустит, — зарабатывать себе на жизнь и пропитание столь нелегким ремеслом.

— Чего он там бормочет? — осведомился Баварец.

Перевел я кое-как... гляжу — Фриц еще больше завелся, чуть ли не подпрыгивает от нетерпения.

— Спроси, — заорал мне прямо в ухо, словно не рядом с ним стою, — есть ли у него баронессы? Всю жизнь, понимаешь, мечтал баронессу отыметь!

— Разумеется... — кивает сутер. — Две баронессы, три княжны, две графини, две маркизы. Даже герцогиня одна имеется.

Тут уж я не выдержал, вмешался.

— Слушай, ты ври, да не завирайся. Откуда у вас, в России, герцогини?

— Из Франции, — сутер глазом не моргнул. — Эмигрантка, наследница...

Мне совсем противно стало. Сразу на командирский тон пробило.

— Заткнись! И строй своих аристократок в шеренгу по росту!

Выстроил он их. Выбор и впрямь большой — дюжина девок, разнокалиберных, как ведомость у интенданта. Фриц сразу потребовал, чтобы ему баронесс показали, выбрал ту, что повыше, и потащила она его куда-то в подъезд.

— А вы, господин офицер? — обратился ко мне сутенер. — Кого предпочитаете?

Ответил я ему... Не так, чтобы очень энергично, лень было на эту гниду силы тратить, а простенько, в три этажа с двойным загибом, и к грузовику пошел. Облокотился рядом с Клаусом, вытащил пачку из кармана, полюбовался еще раз на собор, прикурил от Клаусовой самокрутки — любит он такие здоровенные самопалины сворачивать, что хоть дымзавесу от них ставь, — и стал смотреть, как пузан свое подразделение муштрует. Клаус затянулся, облако выдохнул.

— Что это вы там про аристократию разорялись?

— Да брешет этот урод, — кивнул я на сутенера, — что у него шлюхи, в какую ни плюнь, все сплошь княгини да графини. Фрицу вон баронессу сосватал.

— Ну, — задумчиво говорит шофер, — та баронесса, что баварец повел, разве что у себя в халупе с земляным полом баронствовала. Только одно жемчужное зерно в этой навозной куче имеется. Видишь во-он ту малышку?

— Которую пузан как раз сейчас материт? — уточнил я целеуказание. — Вижу. А с чего ты взял, что она из здешних фонов будет?

По мне, так ничего в девке этой особенного не было. Кроме, разве что, возраста. Блондиночка, худенькая такая, невысокая, чуть курносая... волосы в две косички заплетены, в правой красный цветок, в левой — белый. Женщина типа «мини», уменьшенная, так сказать, модель. Хотя нет, это личико у нее как у взрослой, а если мордашку эту серьезную отминусовать, она и на девку-то не потянет. Так, девчонка малолетняя. Таким бы с куклами еще... ну да у нас в доме и помоложе работать начинали. И не только полы мыть, но и в «веселом квартале» тоже. Трущобы... сколько белые занавесочки на окнах ни крахмаль, заплаток на платье от этого меньше не становится.

— Я, — прервал мои размышления Клаус, — малыш, перед войной семь лет личным шофером графа Рекс работал. Насмотрелся. Порода, это знаешь ли... заметно. Только сломается она скоро. Была б постарше чуть — может, и выдержала бы, а так... спорим, через две недели приедем, не будет ее здесь?

— Через две недели нас здесь не будет.

— Тоже верно. Эх, Эрих, — Клауса, похоже, как русские говорят, на ностальджи потянуло, — видел бы ты, какая у меня машина тогда была. «Бенц» ручной сборки, салон хромовой кожи, сиденья...

И в этот момент сутенер размахнулся и как врежет девчонке той по лицу. Ах ты сволочь, думаю, у него ж колец по весу, как на кастет хороший...

Девчонка от этого удара на пару метров отлетела, на спину шлепнулась, а когда привстать попыталась и руку от лица отнять, пузан подсеменил и небрежно так ногой ее... даже не то чтобы пнул, а словно подошву вытер.

А я как увидел у нее на лице мазок кровавый, яркий — и в голове будто бризантный рванул!

Помню, как подбежал и первый раз ему врезал — с налету ботинком. Ботинки у меня хорошие, Ральф Бауман их с убитого горнострелка снял. А следующее, что помню, — сутер на земле свернулся, подвывает тоскливо, а рядом со мной Клаус стоит и руку мою удерживает, которой я из кобуры «штайр» тащу.

— Не надо пулю об него пачкать. — В его голосе прозвучало такое ледяное спокойствие... Мне даже не по себе стало.

— Мне не жалко!

— Нет, — мотнул головой Клаус. — Пуля — это честная смерть. Не для такой мрази.

— А чего с ним делать? Пинать уже достало. Может, на проезжую, да грузовиком по нему взад-вперед?

— Зачем такие сложности?

Клаус усмехнулся и кивнул на соседний столб. А со столба провод болтается оборванный до середины, как раз кузовом под него подъехать.

— Хорошая мысль.

Я наклонился, осторожно так, чтоб не запачкаться, полу пиджака сутерского отогнул, бумажник из внутреннего кармана выудил, толстый бумажник, плотно набитый, купюры с обоих концов веером разноцветным торчат. Открывать не стал, так и кинул девкам под ноги.

— Поделите, а то пока нового козла себе найдете...

Схватил за воротник, поднял рывком — Клаус уже подруливает — и только собрался в кузов закидывать, глядь — откуда ни возьмись, синий патруль! Легок на помине, что называется! Три рыла, одно другого небритее, в шинелишках пехотных. Двое с карабинами, третий с ручником наперевес. Ручник непривычный, не с диском, как стандартный русский, а с магазином сверху. Английский, что ли, из союзнических поставок?

— Что происходит, камрады?

— Да вот, — весело так отозвался. — Сутера вешаю. Помочь хотите?

Переглянулись они ошарашенно — и сгинули, как ветром сдуло.

«Хрен с вами, сам справлюсь», — почему-то весело подумал я.

Закинул тушу пузана в кузов, сам следом запрыгнул, врезал ему промеж ног на всякий случай, чтоб не трепыхался. Примерился, ножом лишние полметра провода отхватил, руки за спиной связал, потом шею захлестнул, двойным узлом затянул, а Клаус уже газ давит. Хорошо, я отскочить в глубь кузова успел, а то бы сам этот столб макушкой вперед таранил!

Повис он. Можно было, конечно, и повыше его подцепить, откуда вид эффектнее, ну да возиться... до земли не достал, и ладно. Минуты две подрыгался, штиблетами посучил и затих, язык вывалив. Красота.

Честно скажу, давно я такого удовольствия не испытывал. Равно как и удовлетворения на душе от хорошо проделанной работы. Почаще бы такое. Майору, что ли, предложить? Боевой дух, опять же, поднимает!

Огляделся — девок уже, само собой, и след простыл. Кроме малышки давешней, из-за которой весь сыр-бор и завелся. Сидит прямо на асфальте, кровь остановить пытается.

А ведь, похоже, думаю, и вправду не из этой стаи ворона. Была бы своя — уволокли б небось.

Подошел к ней, сел рядом на корточки, платок протянул.

— На, приложи. И не бойся, больше тебя этот урод не тронет. Ни тебя, ни кого другого.

— Вижу. — И носиком своим разбитым смешно так — шмыг!

Тут Фриц из подъезда выходит. Распаренный весь, довольный. Сплюнул себе под ноги, ремень затянул... увидал сутера на столбе и враз побагровел, даже хрипеть начал.

— Восса, сучий ты потрох, мать твою через пень колено! Тебя что, на пять минут без присмотра оставить нельзя?

Я на часы покосился — и впрямь едва пять минут минуло. Быстро, однако, Баварец отстрелялся.

— А в чем дело-то? Что, тебе одному развлекаться можно?

— Восса! Тебе, свинья долбаная, тех пленных было мало?!

Вспомнил, называется. Ну да, полоснул я тогда очередью. А что, спрашивается, делать было, когда они на меня толпой поперли... ведь не сразу на спуск надавил. Ох, не сразу... там, считай, с каждым третьим, если не ел за одним столом, так один грузовик, точно, из грязи вытаскивал. Только когда двинулись они на меня — не было в этой массе знакомых лиц, а были лишь морды звериные, перекошенные до жути и не полосни я по ним, мигом бы лопатами изрубили, да в осеннюю грязь втоптали. А что Кнопке потом перед строем говорил, так тоже все верно, обстоятельства обстоятельствами, но факт стрельбы по безоружным пленным налицо, и тела под брезентом на краю плаца лежат. Ну, сложилось... бывает. В дисбат не слили, ну а лычки... все равно ж через месяц обратно привесили.

Встал я, вперед шагнул.

— Слушай, Баварец, ты хрюкай, да не забывайся. А то ведь я и разозлиться могу.

Фриц, он, конечно, меня потяжелее раза в два и старше, читай, опытнее. Но вот только если сцепимся мы с ним сейчас, как два зверя диких, все это еще и на злость множить надо, а злости во мне сейчас хватит трех Баварцев даже не на наш крест — на британский флаг порвать. И он это знает, и я знаю, что он знает... такая вот арифметика.

— Парни, — это Клаус из кабины, — довольно собачиться! Время, время... нам же еще на базар!

Баварец еще полминуты посопел подбитым паровозом, сплюнул смачно — и откуда у него столько слюны берется! — обошел меня по дуге, как собака породистая кошку дворовую, и в кузов запрыгнул.

— Возьми... спасибо.

Оборачиваюсь — девчонка уже поднялась и платок мой обратно протягивает.

Посмотрел я на него... жа-алко. Хороший ведь был платок, не обычная тряпка извазюканная, что у меня по карманам комба распиханы, а из «фронтовой посылки», выглаженный, с вышивкой и кружавчиками по углам. Как раз такой, что и в кармане парадной формы таскать не стыдно. А теперь... И такая тоска на меня накатила...

— Ну и кто, спрашивается, мне его отстирывать будет?

И ведь, думаю, удастся ли отстирать дочиста — это еще, как говорят русские, бабушка надвое сказала. Кровь — штука прилипчивая, а ткань-то тонкая, чуть что, и дыра сразу!

— Прости... хочешь, я сама отстираю?

Просто сказала, легко... будто у нее в сумочке прачечная имеется, с деликатным режимом стирки для тонкого белья.

С другой стороны, посмотреть, как настоящая аристократка, это если Клаусу не примерещилось с перекура, будет мой собственный платок отстирывать — забава даже почище, чем эту самую аристократочку отыметь. Потому как последнее для них процесс все же естественный: как нос ни задирай, а иного способа наследников завести природа-мать не предусмотрела. Да вообще — удовольствие, которое иногда под настроение и садовнику с шофером перепасть может, а вот стирка — это уже полный нонсенс. Опять же...

В этот момент княжна-графиня моя качнулась, как стебелек хлипкий под ветром, и оседать начала. Я ее подхватил — чисто рефлекторно, не задумываясь, — на руки поднял, черт, думаю, какая ж она легонькая-то, словно пушинка, полсотни кило со всей одеждой! А ведь на что уж я хиляк хиляком выгляжу, но свои семьдесят пять потяну, а после хорошей жрачки так и все восемьдесят!

Отнес ее к грузовику, на сиденье примостил, сам на подножку стал.

— Глянь, чего это с ней?

Клаус мельком покосился, усмехнулся в усы.

— Шок, самый обычный.

— Какой еще, к свиньям собачьим, шок? — удивился я. — Там той крови вытекло — дюжине комаров на завтрак!

— А ты, думаешь, что шок только тогда бывает, когда тебе ногу или руку отчекрыжит? Хотя... ты же у нас, Восса, как штурмовое орудие — безбашенный. Тебе даже если голову снесет, все равно вперед напролом переть будешь. Шок у нее может от одного вида крови случиться. Или просто от недоедания. Я ж почему говорил, что сломается вот-вот... видно было, еще когда стояла... готовый «подогретый труп»{3}.

Это он верно подметил. С голодухи и не такие номера порой откинешь. Сам я, правда, в обморок не хлопался, но один раз прихватило крепко. У нас тогда в семье две недели подряд с едой жуть как трудно было, потому как доппайковые карточки на лекарства мамуле пришлось сменять, и вот иду я поКеттвигер-штрассе, и вдруг р-раз — голова кругом пошла и повело меня, повело... хорошо еще, что к домам, а не на рельсы трамвайные. Минут десять тогда за стену хватался, пока отпустило.

Посмотрел я еще раз на малышку — дышит вроде ровно, но в себя приходить, похоже, пока не собирается, — откачнулся, дверцу захлопнул и в кузов перекинулся.

— Поехали! А то и впрямь на базар не успеем.

Когда к рынку подъезжали, народец поначалу от нашего грузовика шарахнулся — видно, облавы испугались. Зато как разглядели, что в кузове всего двое, осмелели, обступили, орут чего-то, самые храбрые за борта хватаются. Хорошо, Баварец пост наш разглядел и заорал, чтобы Клаус к нему рулил.

Пост, по правде говоря, не совсем наш, а вспомогательной полиции. Водится у нас при корпусе такое подразделение в основном из бывших «серых добровольцев». По мне — так лучше бы синие сами свой беспорядок поддерживали, ну да командованию виднее.

На этом конкретном посту обитало три хохла и при них очкарик-вахмистр со старой «эрмой». Вахмистр тоже тот еще: форма мешком, бок в муке, «эрму» держит как смычок родимой скрипки... а с другой стороны, кого еще над этими долдонами ставить? Не немца же... прежде на такое австрийцы всякие были... а этот со своим идишем хоть по-человечески понимает со второго на третье.

В общем, припарковались мы около ихней хибары, я еще из кузова рявкнул: «Стройсь!», вылез, прошелся вдоль строя, порычал слегка, разместил стратегически вокруг грузовика и предупредил, что если хоть одна щепка с борта исчезнет, всех прямо на месте к ответственности привлеку, а вахмистра, как командный состав, особо не забуду. Тот сразу под цвет своего мундира окрасился... с того боку, что в муке — белый-белый, из-под которого серый проглядывает. Мне даже смешно сделалось. Пародия какая-то на солдата, ей-же-ей, а ведь тоже — еврей. Помню, видел я в газете фотку парней из Второй Иерусалимской — точь-в-точь такой же очкарик горбоносый на подбитом «кромвеле» сидел, на бронебойку небрежно так опираясь. А подпись под тем снимком была: «Девять собственноручно уничтоженных... за исключительное мужество... Железный крест...» ну и все, что полагается.

Пока я этих павианов строем строил, Фриц, само собой, куда-то смылся, Клаус уже тоже у соседнего прилавка маячит. Я вообще-то Фрица при себе придержать хотел: торгуется Баварец здорово, у любого местного дедка цену вполовину сбивает. Но раз удрал — его, значит, баварское счастье.

Открыл дверцу, смотрю — очнулась уже вполне моя принцесса, сидит, напрягшая вся, как на иголках, и смотрит испуганно.

— Вылезай! — Вышла.

— Есть хочешь? — Молчит.

— Только вот не надо контузию мне тут изображать. Все ты слышишь, все понимаешь. Ну, хочешь есть или нет? Третий раз спрашивать не буду!

Кивнула.

Подвел ее к лотку, где тетка, себя поперек толще, пирожками горячими торговала, купил один.

— На, ешь.

Глазом моргнуть не успел — в секунду заглотала. Мне даже забавно сделалось.

— Гут, — и тетке кивнул, — давай следующий. — Второй моя герцогиня уже чуть помедленнее жрала.

А третий и вовсе цивилизованно — по чуть-чуть откусывая, без всякого там чавка. Дожевала, крошки с пальчиков аккуратно стряхнула и на меня глазки подняла.

— А ты почему не ешь?

— Сыт я.

Не объяснять же ей, думаю, что, по моему скромному мнению, зайчатина эта сегодня с утра процентов на девяносто то ли гавкала, то ли мяукала.

Мне, конечно, тоже случалось всякое в пасть тащить. Особенно при отступлении... тут и конина за деликатес идет. А к змеям я и вовсе пристрастился — у нас тогда в роте снабжения узкоглазый один был, из «серых добровольцев», то ли узбек, то ли таджик, то ли еще какой китае-монгол, он этих змеюк готовил — любо-дорого, не во всяком парижском ресторане так подадут. Это, заметьте, не я сказал, а обер-лейтенант Циммерман, который по тамошним Монмартрам год без малого сапоги протирал.

Надо бы, думаю, дать ей запить чем-нибудь сухомятку эту. Только не видно, чтоб на базаре вокруг лимонадами торговали. Все больше бутыли мутные друг дружке передают.

Я все ждал, пока она хоть что-нибудь спросит. Хоть чего-нибудь, «куда теперь?» или еще чего такое... а она молчит. И смотрит. Доверчиво так... как щенок дворовый, которого косточкой приманили. Именно щенок. Взрослая-то псина никогда так +смотреть не будет, даже если ей втрое больший мосол подкинуть. Рычать будет, подкрадываться полчаса, косясь настороженно, а потом цапнет и смоется по-быстрому, пока отнять не попытались. А лопоух малолетний подшлепает ближе, разлапится смешно и смотрит вот так же — человек, подкинь-ка еще вкуснжику, а?

Если бы она не молчала...

По сторонам оглянулся — базар бурлит себе вовсю, шум, гам, дядьки деловитые мешки необхватные волокут, бабы — корзины такие же, живность всяческая надрывается, в дальнем конце ряда бьют кого-то... уже наземь свалили и ногами месят. И только мы с ней стоим.

— Как тебя зовут-то хоть?

— Марго, — только губы у нее при этом скривились... легонько так.

— К чертям свинячьим Марго. Как тебя по-настоящему зовут?

— Анастасия.

Я затылок поскреб, попытался свои познания русского в один кулак собрать...

— Это тебя в детстве мама Настеной звала?

И тут она улыбнулась. Чуть-чуть, едва-едва — но я засек.

— Нет. Сестра старшая. Стаськой.

— Ладно, пойдем, что ли, подыщем тебе из одежды чего поприличней. Потому как в этом наряде тебе в батальоне появляться точно нельзя.

* * *

Гуго Фалькенберга я за снарядными ящиками нашел. Он всегда там лежит. Это каждый, кто в батальоне хоть неделю пробыл, знает — где Гуго, там ящики, а где хоть какой-нибудь штабель образуется, пусть даже из двух ящиков, там и Гуго непременно заведется. Пусть даже кухня его в самом дальнем углу базируется — если у Гуго свободная минутка, а у него из этих минуток, считай, три четверти дня состоит, Фалькенберг идет под ящики устраиваться. Сколько помню, ни разу этот закон сбоя не давал — хоть в учебники вноси, в тригонометрию.

Постоял я над ним, понаслаждался художественным сопением в две форсунки, а потом подошвой его легонько тронул.

— Восса. Чего тебе?

Отметьте работу виртуоза — Гуго меня опознал, не открывая глаз. Как? Дедукция это называется. Из рядового состава, да и половина унтеров к гугиному боку обувью нечищеной, да и вылизанной тоже, под страхом смерти коснуться не посмеют. Господа офицеры же, буде нужда им придет, рявкнут командным своим голосом, а если уж возжелают пнуть — так пнут не скупясь, с маху. Ну а из оставшейся публики — хаупт и прочих штабсфельдфебелей только я голос надрывать лишний раз без нужды не люблю, и Фалькенберг это знает превосходно.

— Вставай. Дело есть.

— Чего за дело? — вставать Гуго, естественно, и не собирается.

— Помощник тебе нужен.

Я эту фразу не вопросительно произнес — утвердительно, и Гуго этот нюанс четко уловил. Глаза открыл, даже голову от скатки оторвать попытался.

— Ты, что, ко мне в котлоскребы решил податься?

— Нет, — и за спину себе показываю, — познакомься. Доброволец Стась — твой новый помощник, которого ты жаждал прям-таки до полного изнеможения.

Тут с Гуго окончательно дремота слетела. Сел он, обозрел Стася новоявленного. На меня взгляд перевел, вздохнул тяжко, шапку свою, до полного блина расплюснутую, нацепил.

— Эрих... ты какого местного дерьма нахлебался? Этот Стась твой... эта девка и пяти минут тут не пробудет. Как только ее Аксель увидит...

— Ты, — перебил я его, — за Акселя не волнуйся. И за всех остальных тоже. Просто придержи ее рядом, пока я с майором не переговорю. Он это дело решать будет.

Посмотрел Гуго на меня задумчиво... и долго.

— Оптимистом ты, Восса, — заговорил он медленно, словно сам себе, — заделаться не мог. Не похож ты на оптимиста... слишком тебя жизнь пожевать успела. Выходит, просто в уме повредился. Жаль... через такие бои прошел, а тут, в тылу, на голом, считай, месте...

— Гуго, — прервал я его рассуждения, — все ли у меня шестеренки в черепушке на месте — это пусть господин Барух определяет. Ты мне лучше вот что скажи — есть за тобой должок или как? А, Гуго? Конкретный такой должок?

— Есть.

До него, похоже, только сейчас дошло, какого туза я на стол выложил. Лоб сразу наморщил, глазки сузил — понимает ведь, что за то, о чем я ему сейчас напомнил, он не то что девку мою прикрыть должен. Пожелай я — и Фалькенберг сам к Вольфу поползет, в ногах у него валяться будет... другой вопрос, что толку от этого не воспоследует. Зато прикрыть Стаську он может, и не только сейчас, на отдыхе, когда «Тема раз» колом не стоит, но и вообще. Охотников против Гуго выступать с прожектором не сыщешь. Сам он, опять же, для женщин безопасен, это мне к нему спиной лучше не поворачиваться.

— Значит, так, — командирским голосом заговорил я, — сейчас заберешь своего... помощничка... покажешь свое хозяйство, на предмет что и как, а потом накормишь. И накормишь ты ее, Гуго, из черного ящика, понял?

— Она что, баронесса какая-нить недостреленная?

— Для тебя, Гуго, — поясняю, — она принцесса и General der Kuchen{4} в одном лице.

В общем, первую часть проблемы кое-как я решил. Осталось, как в том анекдоте, что оберфункмейстер Рабинович повторять любит, всего ничего — царя уговорить! То бишь майора Кнопке. С Вольфом, конечно, сложнее будет — нет у меня к нему такого шикарного ключа, как к Фалькенбергу имеется, а есть... так, отмычка хлипкая, и сумею ли я с ней до его души доковыряться?..

Двинулся потихоньку к штабной палатке, и тут мне навстречу взмыленный посыльной вылетает.

— О! Восса. А я уж думал, кранты мне. Командир приказал тебя из-под земли достать, а парни во взводе сказали, что ты в город подался. Живо к майору!

— К нему и иду.

— Хрена свинячьего! Ползешь ты, как гнида сонная! Бего-о-ом!

Ну, изобразил я свою любимою галопирующую трусцу — прыг вперед, скок назад. Подбегаем к палатке, смотрю, перед ней уже «ослик», любимец наш полугусеничный, стоит, мотором пофыркивает, Отто-Мюнхен у турельного скучает. Посыльный шасть в палатку, и меньше чем через минуту оттуда появился Вольф, причем, что интересно, не в комбе своем любимом, а, как и я, в форме. Даже крестом свеженачищенным поблескивает.

Ну, я вытянулся:

— Унтер-офицер Восса по вашему приказанию прибыл, господин майор, — и, почти без паузы, одними губами: — Вольф, можно тебя на минутку приватно?

Он глазами чуть заметно повел — потом, мол, — на «ослика» мне махнул. Ну, я в кузов и только успел до Отто дойти, дверца хлопнула и «ослик» сразу вперед запрыгал, чуть ли не с третьей. По проселку разбитому — лихо, конечно, только вот задница на каждый ухаб так конкретно отзывается, да еще ветер в лицо... Так и не поговоришь нормально, орать придется.

— Куда несемся-то, Отто?

Пулеметчик только плечами пожал и тоже напряг голосовые связи:

— Вроде, звонок был из штаба дивизии. Только это, сам понимаешь, «сортирные речи»{5} — офицеры мне докладов не делали.

Ну что тут сказать? Scheisse{6}, разве что.

Не люблю я таких вот неожиданностей.

Еще больше мне все происходящее не понравилось, когда после развилки мы не налево, к городу, повернули, а направо. А полчаса спустя еще раз повернули. На этот раз уже даже не на проселок, а на колею от телег, которая между деревьев петляла.

Только я к заднему борту подполз, пригляделся — от телег колея старая, но вот недавно совсем катил по этой же тропке лесной гусеничный транспортер, не «ослик», а побольше, что-то вроде «семерки». На хорошей скорости, что характерно.

Тут «ослик» так накренился, что меня едва за борт не перекинуло, проскочил поворот и затормозил, потому как дорога впереди оказалась завалом перегорожена, а около завала того фельджандарм столбится. Как с картинки — в шлеме с рожками, прорезиненном плаще и с бляхой на шее. Год, считай, уже я их не видел, а то и больше... с начала Развала.

Подошел он к нам, перешептался с Вольфом, потом в кустах скрылся и сразу же оттуда жужжание знакомое — полевой телефон. Через минуту вылез обратно, махнул рукой, и из чащи напротив, как черти из пруда, троица в пятнистых куртках выпрыгнула. Парашютные егеря, причем у одного на плече кожаная потертая нашлепка для бронебойки, и значки соответствующие поблескивают. Вмиг они в завале проход растащили, и, едва наш « ослик» в пего протиснулся, обратно закрыли. Я обернулся и успел еще заметить, что в чаще той, откуда они повыскакивали, что-то длинное, вороненое маячит — тяжелый станкач. А может, и вовсе безоткатка — с десантуры станется.

Интересные дела в этом лесочке творятся. Парашютных егерей во всем корпусе до Распада один батальон был, а после и вовсе рота осталась. И рота эта — личный резерв командующего. Не охрана, заметьте. В охране, это я точно знаю, обычная панцеринфантерия состоит, из проверенных ветеранов, понятно, но все же... ну и чего они, спрашивается, здесь забыли?

Через пару минут подъехали к какому строению на опушке — избушка не избушка... деревянная такая халабуда. То ли лесник здесь жил, то ли еще какой пасечник: в конце опушки ульи виднеются. Рядом с ней в елках давешняя «семерка» приткнулась, а напротив крыльца два «лягушонка» стоят, фарами своими круглыми лупоглазыми сверкают. А по всему периметру опушки панцеринфантерия разлеглась — рыл, так... ну да, взвод их тут, ровно столько в «семерку» и влезает.

Мы напротив «семерки» притерлись, и сразу же, Вольф только ногу на землю поставить успел, к нам из избушки обер-лейтенант выскочил и тут же под козырек взял.

— Господин майор, господин оберст ждет вас.

— Ясно, — Вольф кивнул, обернулся ко мне, — вот переводчик, о котором меня просили, — а сам тут же нырнул в избушку.

Махнул я через борт, вытянулся, прогавкал что положено. Стою. Обер-лейтенант тоже стоит, былинку грызет и в небо между деревьями поглядывает. Наконец очнулся, заметил меня.

— Значи-ит, — знакомый говор, вот только не помню, кто ж это так гласные тянет, — русски-им владеешь свободно?

— Так точно, господин обер-лейтенант. Понимаю практически все. Если, конечно, — добавляю, спохватившись, — разговор идет не на жаргоне и не перенасыщен незнакомыми техническими терминами.

Во загнул.

На самом деле, до сих пор удивляюсь, откуда во мне такая вот способность к языку прорезалась. Учитель был хороший, это да... Сенявин Рудольф Петрович, из «серых добровольцев», сам Вольф про него говорил «педагог от Господа», он, наверное, и зайца бы мог выдрессировать на трех языках шпрехать.

Главное, думаю, чтобы записывать не поставили. Почерк у меня и так не очень, да и медленно... а уж с «ятями» всякими и вовсе труба.

— Хорошо, — кивнул обер-лейтенант. — Теперь, унтер, слушай внимательно. Ушами. Сейчас будешь заменять нашего переводчика. Задача твоя следующая — сидеть в углу рядом с писарем и — запомни особо! — рот разевать только в том случае, если тебе покажется, что переводчик, которого привезут наши гости, допустил неточность... или еще как-нибудь исказил смысл. Но даже в этом случае ты не орешь об этом на всю комнату, а тихо сообщаешь писарю свой вариант. Понял?

— Так точно, господин обер-лейтенант. Не кричу, а тихо говорю писарю свой вариант.

— И еще... в руках у тебя тоже будет блокнот и ручка, но записывать тебе ничего не надо. Хочешь — крестики рисуй, хочешь — цветочки или просто зигзаги. Главное — чтобы наши гости видели, что ты всего лишь еще один стенографист. Понял?

— Так точно, господин обер-лейтенант.

Интересно, думаю, вот чего в этой избушке так гудеть может? Низкий такой звук... я на пчел было подумал, но больно уж он монотонный... механический звук.

— Хорошо, — обер снова на небо покосился. — Внутрь пока не ходи... постой где-нибудь неподалеку. Но так, чтобы тебя с крыльца было видно — когда понадобишься, позову!

— Слушаюсь!

Отошел я к нашему «ослику», встал перед капотом, чтобы, как обер-лейтанант приказал, с крыльца хорошую мишень изображать, облокотился было... и зашипел не хуже сала на сковородке. Ага, прислонился один такой — даже сквозь форму обожгло будь здоров.

Сзади в три глотки заржали. Я крутанулся, гляжу — под кустом пехота развалилась. Из таких лобешников только маску для пушки делать, никакой подкалиберный не проткнет три рыла здоровых в полной выкладке. Даже газовые маски имеются, которые у нас в батальоне самые отъявленные пессимисты давно уже в обоз посдавали, а то и просто повыкидывали.

— Что, розовый{7}, припекло?

Может, видели бы они мои погоны, ржали бы потише, только погоны на форме я уже два года как наизнанку пристегнул; мелочь мелочью, а перед снайпером лишний раз светиться неохота. Шутцмютце{8} у меня, опять же, неуставной, вместо кепи — талисман, память об Эмиле-коротышке.

Эмиль берет этот с французской еще кампании таскал, а как сменял на мой портсигар трофейный — загорелось ему! — так и сам сгорел через неделю.

Я уж начал было открывать рот, чтобы в ответ огрызнуться, как слышу — гудит знакомо. Громче, громче, и вот уже в просвете между елками тушки продолговатые показались. Два «Фокке-44» строем уступа, пушки хоботками торчат, на пилонах ракетные пакеты, все как положено. И почти сразу же за ними — летающая платформа, небольшой итальянский «Церв» над полянкой завис и плавно опустился.

И вот тут-то мне совсем тоскливо стало, еще до того, как турбины затихли, и из распахнувшегося люка вслед за адъютантом сам генерал-лейтенант Линдеман появился.

Глава вторая

Вытянулся я. Кошусь назад — троица позади тоже монументами застыла. Впрочем, командующий в нашу сторону, по-моему, и не глянул даже — мы от него слева были, а он как раз левой рукой фуражку придерживал. Промаршировал мимо, дверью хлопнул. Сзади сразу дружный такой облегченный «уфф», а я все стою и сектор обстрела прикидываю — видно меня из окна или как? По идее, не должно — ставни-то закрыты, но... а вдруг щель какая. Или, скажем, покурить кому приспичит?

Очень уж не хочется перед начальством лишний раз засветиться. Тем более — перед таким !

Генерал-лейтенант Линдеман — это ведь не просто генерал. Командующий корпусом... да, собственно говоря, он и создал корпус практически из ничего.

Помню, как в первый раз его обращение по рации услышали. «Всем частям, сохранившим верность присяге...» Ни о какой присяге мы тогда, понятно, не думали, но Вольф сказал: пойдем. И мы пошли.

Наверное, никакой другой командир, кроме майора Кнопке, не сумел бы совершить этот поход — более четырехсот километров по охваченной огнем и безумием стране... хуже, чем по пустыне... и никакие другие панцеры, кроме «мамонтов».

Драться приходилось за всё. За горючее, за еду... Скажи кто пару месяцев назад, что мы, имперский отдельный тяжелый панцербатальон, элитная, считай, часть, будем устраивать бой с какой-то бандой за десяток коров, диагноз был бы ясен. Благо, таких, у кого от войны шестеренки в черепушке в разные стороны затикали, я навидаться успел вдосталь...

Ну вот, доприкидывался — выскочил на крыльцо давешний обер-лейтенант, былинку выплюнул, оглянулся и мне рукой машет.

Вошел я следом за ним внутрь, и от погон аж в глазах зарябило. Сам генерал-лейтенант с адъютантом, три оберста — наш, 25-й и летчик, майоров пятеро: Вольф, фон Крох — комбат штурмовых, два пехотинца и еще один в камуфляжной «оскольчатой» блузе поверх формы — десантник. Плюс еще четверо — обер-лейтенант, что меня привел, гауптман и двое штабных канцляйфорштеера{9}.

И это, учтите, только в первой комнате, а за приоткрытой дверью в соседнюю также далеко не солдатское фельдграу мелькало, а с голубоватым оттеночком. Одного я точно опознал — начштаба полка, бородка у него характерная, клинышком, испанская, как ее Вольф называет.

В последний раз мне столько офицеров, да и то издалека, на трибуне, видеть доводилось года полтора назад, когда мы только-только переформировались и «Мамонты» получили. И тут, как на грех, день рождения Его Императорского Величества Кайзера Генриха I. А это всенепременный парад. Заодно аборигенов местных последним словом имперской мощи попугать и союзников-австрийцев тоже... подбодрить. Как у нас на той площади ни одна машина не заглохла — не скажу. Скажу только, что механикам на шнапс еще недели две после того парада исправно отстегивали.

Ну да, полтора года назад это было, во Львове. Паршивый, к слову сказать, с точки зрения панцеров город, улочки сплошь кривые и узкие. Если с ходу втянуться, не то что полк, дивизию пожечь можно. Сам генерал-инспектор панцерчастей на той трибуне был рядом с австрийским командующим фронтом, принцем... черт, как же его звали-то... нет, не помню. Помню, что сняли его через месяц, поставили какого-то чеха, то ли Вячека, то ли Вучека, а потом и Развал подоспел.

Я, было, удивился, как при таком количестве народу, да при запертых ставнях они тут еще не сварились вкрутую, а потом увидел сигару генерал-лейтенанта. Точнее, дым от нее: он не клубами по комнате расплывался, а вполне целеустремленно тянулся к ящику под потолком. Этот-то сундук и жужжал так, что снаружи было слышно. Гудел, дым всасывал, а назад чистый лесной воздух выдавал, причем, что особо интересно, прохладнее, чем снаружи.

Вручил мне обер-лейтенант блокнот с карандашом, посалил рядом с канцляйфорштеером... сидим, ждем. Генерал-лейтенант курит, адъютант рядом с ним статуей застыл, остальные офицеры вокруг стола с картами собрались, переговариваются вполголоса. Есть о чем поговорить: я, когда мимо этого стола проходил, тоже успел взгляд бросить. Презабавные, доложу вам, карты на нем разложены. Со стрелочками. Разноцветными. Я по масштабу прикинул — похоже, там не только нашей летней кампании план, но и остальных синих республик. Или вражеского наступления — уж больно глубоко красные стрелки на одной из карт в синюю область вонзаются.

По-хорошему, конечно, то, что соц-нацики АВР до сих пор не раздавили — смех и позор. Этих офицеров мятежных — в смысле мятежные они для синих, сами-то они как раз вопят, что за восстановление прежнего порядка воюют, — так вот, офицеров этих поначалу горстка была, несколько тысяч. По сравнению с той ордой, что соц-нацики под своими знаменами числили — несерьезно. Ну, поставили они к стенке Туруханова с приближенными, на это сил, да и ума большого не надо, а дальше? Питер и Москва — это ведь далеко не вся Россия.

Правда, в одном расстрел этот им точно на руку сыграл. Туруханова-то все слушались — отец-основатель, как-никак, идеолог и все такое. А как прорешетили полный состав Центрального Комитета Социал-интернационалистической Партии из шести станкачей, так каждый губернский политрук начал себе корону примерять. У нас, в Малороссии, — Конвент, на Кавказе — Ревюгсовет, Сибирь поначалу вообще на четыре части раскололась. Ну а пока эти наследнички турухановские между собой разбирались, господа бывшие офицеры в АВР своей времени ох как не теряли.

Хорошо еще, часы в этой комнате имелись. Пусть и дешевые маятниковые ходики — главное, хоть как-то можно было за временем следить. Тик-так, тик-так... стрелки, как пришитые, стоят, но не может же быть такого, что я всего лишь пять минут здесь сижу... хорошо еще, генерал-майор в эту сторону не смотрит — так, скользнет изредка взглядом. Вот он докурил, сигару аккуратно о край лавки затушил и к столу подошел.

— Итак, господа, как вам наш план?

— Выглядит весьма заманчиво, господин генерал, — задумчиво проговорил оберст 25-й. — Но не кажется ли вам... — и, не договорив, замолк.

— Продолжайте, Вилли, — благосклонно кивнул Линдеман. — ...что у нас слишком мало войск для такого количества значков? Не беспокойтесь, к началу операции все эти, пока еще условные, обозначения обретут очертания реальных частей.

— И откуда же, — приподнял бровь летчик, — вы возьмете эти части? Прямиком из фатерлянда?

— Увы, господа, — вздохнул Линдеман, — этот источник для нас недоступен.

— Тогда как же...

— Терпение, мой друг, терпение. Я не хочу повторяться два раза, а в этой комнате пока еще собрались не все гости. Точнее, — улыбнулся генерал, и от улыбки этой его у меня мураши под лопаткой зашебуршились, очень уж нехорошая была та улыбка, — здесь отсутствуют наши любезные хозяева.

Господа офицеры понимающе похмыкали и снова над картами склонились.

Минут двадцать прошло, слышу, из-за ставней свист накатывает. Противный такой, рваный. Знакомый звук — так завывать только русский «летающий бочонок» умеет. Старая машинка, в начале войны еще на ней артнаблюдатели летали. Приблизился свист, опустился, взвыл напоследок и оборвался.

— Еще раз напоминаю, господа, — говорит Линдеман, — даже если кто-либо из наших гостей и позволит себе какие-либо... выходки, вам следует вести себя с ними так, как подобает офицерам армии Его Величества Кайзера по отношению к союзникам.

Заходит троица. Впереди паренек лет двадцати с хвостиком, белобрысый, щуплый, по виду типичнейший студентик-переучка, даже очки на курносый нос нацепить не забыл. Второй постарше, в солдатском — точнее, гимнастерка и штаны на нем солдатские, а вот шинель явно рангом повыше. И третий, в потертом замшевом пиджачке, под ним свитер домашней вязки, пухленький такой дядюшка, с располагающей физией — так и хочется ему чай с печеньем предложить.

Вошли они, переглянулись — студентик шагнул вперед и на чистом немецком произнес:

— От имени Малороссийского Революционного Конвента приветствую вас, товарищ Линдеман.

— Добрый день, герр Артем, — генерал-лейтенант на «товарища» не среагировал. Похоже, думаю, он этого белобрысого уже не в первый раз видит и шутка эта у студентика дежурная. И еще — студентик-то этот не прост, ох как не прост, не верю, чтобы обычные толмачи, даже из числа приближенных, вот так запросто к господину генералу обращались.

— С герром Гусаковым, — продолжал Линдеман, — мы уже знакомы. А вот ваш новый друг...

— Товарищ Викентий, — кивнул студентик на «дядюшку», — командирован Президиумом Конвента вместо товарища Алексея.

— Вот как? Надеюсь, с герром Степановым все в порядке?

— Он... — белобрысый на миг запнулся, — в данный момент находится на отдыхе. Учитывая его выдающиеся заслуги в Борьбе и то, сколь много и напряженно ему пришлось работать в последнее время, Конвент, — разумеется, по рекомендации врачей, — временно освободил его от некоторых наиболее обременительных обязанностей.

Ага, думаю, а врачи эти небось из тех, что сейчас в бывшей Первой Киевской больнице, в зеленых халатах. Слухов о них ползает — один другого страшнее, и если хоть четверть тех слухов на чем-нибудь стоит, то герру Степанову в котле у африканских дикарей не в пример комфортнее пришлось бы.

— Скажи, — обратился к «студенту» «военный», который Гусаков, — пусть он тоже своих представит.

— Это, — ответил ему Линдеман после перевода, — лишнее. Вы сможете задать ваши вопросы конкретным исполнителям позже, во время обсуждения. А пока — прошу к столу. Сейчас гауптман Клюге познакомит вас с тем, ради чего вы проделали столь долгий и опасный путь. — Ну да, как же — отсюда до Киева километров двести, даже для такого старья, как «бочонок», не больше двух часов лету! — А именно разработанным моим штабом планом летней кампании.

Клюге — это, как оказалось, адъютант генерал-лейтенанта. Выглядел он прямо как иллюстрация достижений полиграфии на примере справочника по униформе — затянутый, выглаженный, о складку на брюках порезаться можно, в общем, не человек, а картинка. И излагает так же красиво. Не знаю, как остальные, а я так точно заслушался. Вот что, думаю, значит — язык у человека правильно подвешен. Я и пересказать-то, если что, едва смогу.

Начал гауптман издалека — с того, что кровью любой современной войны является. Нефть. То есть, конечно, боеприпасы, продовольствие и прочее снабжение тоже необходимы, но с ними обычно дело все же попроще обстоит, а вот значимые источники нефти — это дефицит в мировом масштабе. Оспорить кто-нибудь желает?

Товарищи из Конвента точно не желали — ну еще бы, они-то в этом деле подкованы, перед Распадом всем уши прожужжали, что Война наша Великая вовсе не из-за того ведется, о чем с трибун орут, а за вполне конкретные нефтяные поля на Ближнем Востоке. И не будь там нефти — плевал бы себе Его Величество Кайзер на Святой город Иерусалим, как все его предки со времен Барбароссы плевали, и ни о каком тевтонском кресте над Храмом не помышлял бы.

— К сожалению, — отметил Клюге, — на территории, контролируемой уважаемым Малороссийским Революционным Конвентом, наличествует множество всяких полезных ископаемых — но вот с нефтью дело обстоит печально. Точно также, как и на «оккупированных» сторонниками свергнутого восставшим народом режима землях Центральной России. Мы свою проблему решили нынешней зимой за счет Румынии — устроив показательную высадку в Констанце с последующим марш-броском.

Меня от этих слов Клюге сразу морозом пробрало — вспомнил. Нас тогда загрузили в какой-то допотопный ржавый танкодесантник. Корыто корытом, на волне скрипел так, что казалось — еще чуть, и «мамонты» сквозь днище провалятся. Вода текла из-под каждой вшивой заклепки, помпы работали почти постоянно, но все равно — пройти по трюму, не промокнув по колено, можно было только, прыгая с панцера на панцер... и все это под «успокаивающие» разговоры матросов о том, что за войну в эти воды вываливали мины все, кому было не лень: мы, австрийцы, турки, сами русские и даже всякая прибрежная мелочь типа болгар, а в итоге получился такой суп с тротиловыми клецками, в который сам черт побоится копыто сунуть.

Вдобавок на вторые сутки мы попали в шторм, а зимний шторм в Черном море — это тот еще подарок.

Нам — вернее, тем из нас, кто не валялся скрученный морской болезнью, — оставалось лишь вслушиваться в скрип тросов и молиться, чтобы крепления выдержали. Потому что если бы хоть один панцер сорвался, то наверняка прошиб хлипкий борт танкодесантника, а за ним...

Шторм этот разбросал наш «флот вторжения» так здорово, что потом еще три дня, наплевав на радиомолчание, обратно собирали... даже береговую авиацию для поисков задействовали. Один транспорт так и не нашли — соответственно две роты панцеринфантерии в гости к местному Нептуну отправились. Никто не спасся, так и неизвестно, чего с ними приключилось...

После этого морского круиза мы уже были готовы драться хоть с румынской милицией, хоть с чертом, лишь бы обратно не плыть.

Румыны, впрочем, особого желания сражаться тоже не выказывали. Оно и понятно — более-менее приличную технику австрияки поставляли им для фронтовых частей. На фронте она и осталась. Ну а местный ландвер против нас мог выкатить разве что хлам образца тысяча девятьсот двадцать лохматого года, который современный бронебойный прошивает насквозь, не успев сработать. Это если бы у них вообще было что-нибудь в пригодном к употреблению состоянии. А они вообще технику гробят быстро...

Командование, по сортирным речам, не столько этих румын опасалось, сколько венгров — те все ж нация цивилизованная, почти европейцы, не один век в одной с немцами империи пожили. И досталось им при распаде этой самой империи не так уж мало. Я, правда, сколько воевал, ни одного венгра-панцерника не встречал, одни немцы, да чехи... ну да чтобы бронебойкой из кустов пальнуть, много ума не надо.

Обошлось без венгров. У них там в это время полным ходом шла своя революция с контрреволюцией — веселья хватало. Так что войны, собственно, и не было — сплавали, прокатились до нефтепромыслов и обратно. Обратно, к счастью, уже железной дорогой, а то, я думаю, даже Вольф батальон от бунта не удержал бы.

Клюге тем временем продолжал:

— Трехцветники зиму потратили на войска Верховного Президента — от Урала до Казани и обратно. Блестящие маневры генерала Борейко в заволжских степях, разумеется, достойны всяческого восхищения — торжество маневра и оперативного мышления над слепой мощью впятеро превосходящего противника! Но вот только топлива они, — ехидно добавил Клюге, — не прибавили. По имеющимся данным, весь резерв АВР на первое марта составлял тысячу двести тридцать пять тонн. Точка.

— Выходит, — возразил белобрысый, — их сейчас можно голыми руками брать?

— Не совсем так, — прервал блестящий доклад Клюге, — потому что одно месторождение господа из АВР все-таки обнаружили — нефтяной запас Балтийского флота. Но хватит его не всем и ненамного. Например, частям Борейко из-за Волги выбраться — как раз до Москвы и Питера. А потом — действительно всё. Лавочку под названием «Армия Возрождения России» можно будет закрывать. Понимают это их генералы, — а генералов в АВР, — ухмыльнулся Клюге, — много, и причем далеко не все они дураки, как об этом в ваших газетах пишут, — очень хорошо. И результатом их понимания является данный, — он указал на ту карту, где красные стрелки в синие вонзаются, — план. Ваши люди из Комитета Всеобщего Благополучия, — добавил он, — должны были вам уже подобный план предоставить... Но, возможно, некоторые незначительные детали на нем были не столь подробно отражены.

Судя по тому, какими взглядами троица обменялась, их план, если он у них вообще был, подробностями и в самом деле не изобиловал. Оно и неудивительно — «зеленые халаты» хороши, когда ужас надо наводить, да только вот карту из вражеского сейфа выкрасть — это малость посложнее, чем связанному половину зубов с одного удара выбить.

— Основные силы АВР, — лекторским тоном продолжал гауптман, — будут сосредоточены в двух группировках: Первый корпус под командованием генерала Заславского развернут на западе, то есть против нас, и в состав его включены лучшие «офицерские» части АВР, такие как Соколовская дивизия, меныповцы и «красные гусары». Наиболее же важная для АВР задача — прорыв к кавказской нефти — будет возложена на Второй корпус Борейко и формируемый сейчас по «остаточному» принципу Третий корпус некоего генерала Синева, отличившегося зимой во время обороны Воронежа. Заодно, по дороге, так сказать, они прихватывают своим наступлением нефть Поволжья, но, по имеющимся у нас данным, восстановление тамошних промыслов может занять срок от нескольких месяцев до года.

— Если же, — отметил Клюге, — этим господам удастся выполнить возложенную на них миссию, то положение АВР значительно улучшится, поскольку их командование, наконец, сможет в полной мере воспользоваться имеющимся у них преимуществом в виде внутренних операционных линий. И если скоординированность наших уважаемых союзников будет по-прежнему оставлять желать...

«Товарищ Викентий», когда «студент» ему последнюю фразу перевел, побагровел, как рак в кастрюле, и начал чего-то нести о том, что, кроме военных соображений, существуют также высокополитические, на что гауптман просто руками развел, а Линдеман от окна обронил что-то вроде того, что плохую дипломатию самой хорошей стратегией трудно исправить.

— В данный момент, — продолжил Клюге, — «возрожденцы» заняты тем, что пытаются провести на Волгу часть малых кораблей Балтийского флота. Наряду с иными данными это служит подтверждением того, что вести свое наступление они будут, опираясь именно на вышеуказанную водную артерию, а не по, казалось бы, более очевидным направлениям Харьков — Ростов или Тамбов — Корниловск. Наши доблестные пилоты, — кивнул он на оберста с крылышками, — а это же, сообразил я, сам фон Шмее, командующий всей авиацией корпуса, — разумеется, попытаются максимально затруднить им сие занятие, но...

— Но, — мрачно изрек фон Шмее, — учитывая мизерное число имеющихся в моем распоряжении тяжелых бомбардировщиков, а главное, отсутствие управляемых бетонобойных бомб, которые могли бы обеспечить куда более высокие шансы на успешную атаку шлюзов Мариинской системы, гарантировать я ничего не могу.

— С учетом вышеизложенного, — гауптман развернул поверх плана авровского наступления новую карту, — штаб корпуса счел необходимым внести коррективы в согласованный ранее с Президиумом Конвента план летнего наступления. И уважаемые представители этого самого Президиума приглашены были как раз затем, чтобы с этими самыми изменениями ознакомиться.

Не знаю, как там эти самые господа-товарищи представители, а я нюанс в речи Клюге засек четко. Ознакомиться! Не разрешить, не одобрить или там согласовать, а — ознакомиться. Причем, как начал я соображать, припомнив кое-что из известных мне за последнее время телодвижений наших частей, план-то этот на самом деле уже понемногу в жизнь претворяется — без всякого на то ведома и согласия Конвента.

— Мы сочли, — подытожил гауптман, — что принятый ранее план, предусматривающий маневр на север, к Смоленску, и лишь затем поворот на запад, к Москве, является в новых условиях непростительной потерей оперативного темпа. Сейчас более невозможно рассчитывать на сибирскую армию Верховного Президента: боеспособность его частей после зимнего поражения явно не является секретом для командования АБР. Наш единственный шанс — наступать по наиболее короткому, к сожалению, — вздохнул Клюге, — и также наиболее очевидному для противника пути Курск — Орел — Тула. Разгромить противостоящую нам группировку Заславского и закрепить за собой ключевую позицию в районе Москвы, являющейся крупнейшим промышленным и коммуникационным центром. Если нам удастся проделать это до того, как подразделения Восточного фронта АВР разделаются с Южной Конфедерацией и, получив в свое распоряжение нефть Грозного и Баку, вновь станут...

Тут гауптман какое-то научное словечко ввернул, которого ни я не понял, ни, как оказалось, троица из Конвента. Как же он обозвал? Балетными, что ли? Нет, валентными! Русские из-за этого словечка с минуту перешептывались, пока «студент» не допер — химический это, оказывается, термин. И означает он всего-навсего то, что части эти, АВР-овские, свободными станут, в смысле — куда хочешь, туда и посылай.

— ...то, — продолжал Клюге, — Западный фронт «возрожденцев» окажется расколот на два слабо связанных участка. Что в свою очередь открывает перспективы для дальнейшего...

— Давайте, — перебил его «товарищ Викентий» посредством «студента», — не будем делить шкуру неубитого медведя — что можно сделать после захвата Москвы, мы и сами как-нибудь нафантазируем. Сейчас же, в связи с вашим новым планом, Конвент будет куда более озабочен судьбой Смоленска.

— А что такого, — удивленно осведомился Клюге, — может произойти со Смоленском?

— Как это «что», — возмущенно вскинулся «студент». — А поляки?

— Ах, поляки, — понимающе кивнул гауптман. — О да, мы помним об этой вашей головной боли. Но, во-первых, у маршала Скорского и Регентского Совета в данный момент не меньше вашего болит голова по поводу Тешинской Силезии, на границе с которой сейчас усиленно сосредотачиваются чехословацкие войска. Во-вторых, штаб корпуса, еще раз рассмотрев этот вопрос, считает наиболее благоразумным предоставить польским войскам свободу действий... если они будут действовать в желаемом для нас направлении.

— Которое же, — ядовито поинтересовался «студент», — для вас направление «желаемое»?

— На Смоленск, разумеется, — невозмутимо отозвался Клюге. — Пусть части пана генерала Пшигоды бьют свои лбы об оборону АВР, втягиваются в сражение за город... мы даже согласны, чтобы они его взяли. Нас же, — тонко улыбнулся гауптман, — будет вполне удовлетворять тот факт, что от Гомеля, который сейчас контролируется передовыми частями нашей 25-й дивизии, до Орши всего лишь немногим более двухсот километров. И уверяю вас, господа, простите, товарищи, если мы того пожелаем, пан генерал Пшигода очень остро почувствует значение этих километров. На горле своем почувствует.

Троица между собой озадаченно переглянулась... военный, который Гусаков, нахмурившись, неуверенно так буркнул что-то вроде, ну, может, это и вправду смысл имеет, прикинуть надо...

Пошептались они еще минуты три, — я аж извертелся — и так и сяк, мне все их бормотание пересказывать надо было! — и договорились в итоге до того, что все равно сейчас ни до чего договариваться не будут.

— Надеюсь, — обратился «студент» к генерал-лейтенанту, — вы, товарищ Линдеман, понимаете, что мы не уполномочены принимать столь ответственные решения. Нам необходимо посовещаться с нашими товарищами, возможно, даже провести отдельное заседание Конвента...

— Да-да, конечно, — Линдеман, по-моему, кивать начал еще до того, как белобрысый до конца фразу договорил. — Разумеется, разумеется. Вы должны всесторонне обсудить, принять наиболее взвешенное и, главное, политически правильное решение.

Не знаю, как эти президиумщики, а я после слова «политически» сразу сообразил, что генерал-лейтенант над ними попросту издевается. Потому как чихал он на их решение и вообще на весь их Конвент с панцерной башни — наступление будет! И начнется оно, скорее всего, в ближайшие дни, прежде чем АВР-овские шпионы из Конвента, — настоящие, а не те, которых Комитет Всеобщего Благополучия пачками ловит, — свои шифровки отстучать успеют.

Ну и правильно, думаю. Таких вот союзничков, как эти, пинать надо постоянно, а то глазом не моргнешь, как на шею сядут... а то чего и похуже.

И генерал-лейтенант Линдеман в этом деле толк понимает. Еще бы — таких вот частей, вроде нашего корпуса, образовалось поначалу пять... нет, вру, шесть. И где они теперь, через год? Фон Трапп со своей Северо-Восточной армией еще сидит где-то в Остзейских провинциях... ну да, его «карманная империя», как Вольф ее обзывает, именуется Курляндской республикой. А остальные? Лемп, Нойдекер, Оунхаузен, Хольцфельд... и все они радостно так собирались прорываться обратно в фатерлянд, «восстанавливать закон и порядок в империи». Ага, щас, как русские в таких случаях говорят.

Группу Нойдекера поляки разгромили... только один неполный батальон из кольца вышел, сейчас они у нас, в 25-й. Генерал-полковника Оунхаузена какой-то агитатор пристрелил. Лемпа тоже, кажется, убили... точно помню, что последний раз по радио говорили, что остатки его дивизии вошли в состав хампфгруппы Хольцфельда — не думаю, чтобы генерал-лейтенант, будь он жив, стал бы оберстлейтенанту{10} подчиняться.

А мы — корпус! Элитные части этого самого Малороссийского Конвента, гвардия, можно сказать. То есть как бы есть у синих и собственная гвардия доморощенная, да только сами конвентщики на эту гвардию косятся с еще большей опаской, чем на нас. По крайней мере, когда в марте Грищук мятеж поднял, давить его товарищи соц-нацики не свою гвардию послали и даже не «благополучников», а корпус. Точнее, 25-ю дивизию, которая к румынам не каталась, а всю зиму простояла под Киевом. Оперативный резерв... может быть, и оперативный, только не против АВР или поляков, а против «врага внутреннего». Думаю, что если бы Борейко их сибирских друзей по степи не размазал, эти конвентщики и дальше бы корпус поближе к своим драгоценным шкурам держали. Интернационализм интернационализмом, а выгоду свою конвентщики понимают хорошо — она для них в том, что для Линдемана они меньшее из зол. Пока. Пока сотрудничество хоть немного взаимовыгодно...

Ну а если вдруг что... Малороссия, конечно, не Лифляндия, но видел я мельком на столе у Кнопке пакет с многозначительным названием: оперативный план «Остров», из-под которого карта Крыма высовывалась.

— Единственное, о чем попрошу я вас здесь и сейчас, — как будто между прочим произнес генерал-лейтенант, и лапа, которую Гусаков за картами протянул, застыла сразу в воздухе над столом, — это санкционировать несколько незначительных, текущих, так сказать, документов. Реализация их поможет значительно увеличить боевую мощь вверенного мне корпуса, что, согласитесь, будет весьма выгодно Конвенту при любом исходе прений.

Договорив, чуть кивнул гауптману — и тот вместо свернутых уже карт вложил в гусаковскую клешню тоненькую пачку смазанных машинописных листиков.

«Военный» на них уставился так, словно ему на ладонь скорпиона подсадили. Бросил их перед собой на стол, склонились они втроем, начали вчитываться, гляжу — багровеет «товарищ Викентий» куда почище, чем пять минут назад, — еще чуть-чуть и пар из ушей засвистит.

Зря, подумалось мне, его с таким-то темпераментом на переговоры к нам засунули. С генерал-лейтенантом Линдеманом общаться... раза на три-четыре его хватит, а потом апоплексический удар, и будет в ихнем Конвенте играть красивая музыка, которую этот «товарищ Викентий» уже не услышит.

— Да вы, — захрипел он, — да вы что?! Это ж... вы ж нас догола раздеваете!!

— Отчего же, — удивленно вскинул бровь Линдеман, — ведь подавляющая часть указанной техники была собрана на полях сражений... и в иных местах и восстановлена силами специалистов моего корпуса.

— Но на наших заводах!

— Извините... но до появления на ваших заводах наших специалистов они все равно простаивали без всякой пользы!

— А это... — не дожидаясь перевода, ткнул «товарищ Викентий» в следующий листок. — Вы хоть представляете, о чем просите? Комитет Всеобщего Благополучия никогда, слышите, никогда на такое не согласится!

— Неужели? — генерал-лейтенант на своих офицеров оглянулся, те тоже удивленные лица враз изобразили. — Нам казалось, что уважаемый Комитет, наоборот, будет весьма рад переложить ответственность за столь большое количество «потенциально враждебных» — так вы это, кажется, именуете? — элементов со своих плеч.

— Комитет Всеобщего Благополучия, — сурово заявил белобрысый, — никогда не чурался ответственности.

— Не сомневаюсь, герр Артем, — благодушно кивнул генерал-лейтенант, — ничуть не сомневаюсь. Однако в данном случае речь идет не только об ответственности, но и бесполезной, с точки зрения вклада в нашу общую победу, трате ценного ресурса. Каковым являются представители перечисленных в этом документе специальностей. Как гражданских, так и военных.

— Нет, товарищ Линдеман, — с вызовом глядя на генерал-лейтенанта, заявил белобрысый. — Это совершенно невозможная вещь. Если относительно других ваших... требований, давайте уж будем называть вещи своими именами, еще можно вести какой-то диалог, то по этому пункту не может быть даже тени сомнений. Конвент никогда, ни при каких условиях не допустит, чтобы враги революции и народа ушли от заслуженной ими кары!

— Что ж, — вздохнул Линдеман, — жаль, право...

— А нам, — резко перебил его белобрысый, — нет!

— Я не договорил, молодой человек! — так же жестко оборвал его генерал-лейтенант. — И впредь извольте дослушивать до конца все, что я захочу вам сказать!

— Сейчас же, — продолжал он тоном ниже, — я хотел сказать, что мне будет очень жаль докладывать вашему Конвенту и лично герру Чугуеву. Докладывать о том, что из-за столь явно продемонстрированного представителями Президиума Конвента нежелания сотрудничества, а также иных признаков несоответствия возложенной на них высокой миссии командование корпуса снимает с себя всякую ответственность за успех предстоящей операции. Как вы, герр Артем, полагаете, — с кривой усмешкой осведомился Линдеман, — на кого будет переложена эта ответственность?

«Студент» побледнел. Явственно. Друзья-соратнички его за рукава теребят — чего, мол, эта немчура сказала? — а он стоит и на генерал-лейтенанта смотрит... ну, как бешеный кролик на удава. Бешеный — потому как непонятно, то ли он себя заглотать даст, то ли, окончательно ополоумев, сам на змеюку кинется в клочья ее рвать.

Меня в тот момент больше всего его рука правая занимала, которая медленно так, подрагивая, к кобуре на поясе тянулась. Большая такая кобура и живет в ней, судя по рукоятке, «маузер К-34» — двадцать два патрона в магазине, стрельба очередями. Смотрю я на эту руку и думаю — если до клапана доползет, буду прыгать! Позже никак — мне ж до него через весь стол лететь!

Не доползла. На полпути где-то обвисла бессильно. Развернулся «студент» к своим и последние слова генерал-лейтенанта пересказал, не забыв их своими комментариями сопроводить.

Теперь вся троица на Линдемана уставилась, словно волки загнанные. А генерал-лейтенант неторопливо достал из кармана сигару, пошуршал ею у уха, из другого кармана кусачки особые добыл, отстриг у сигары кончик — гауптман Клюге тут же зажигалкой щелкнул, — затянулся, выдохнул облачко и сквозь дым глянул на господ президиумщиков с веселым таким прищуром — точь-в-точь как охотник на загнанного зверя сквозь прицел глядит.

— Подписывайте.

Вот это, с восхищением подумал я, настоящая аристократическая выдержка. Порода. Я б на месте генерал-лейтенанта непременно так бы рявкнул, чтобы стекла в окнах задребезжали! А он — тихо, даже можно сказать, почти шепотом.

* * *

Обер-лейтенант, когда стенограмму просматривал, довольный был, словно кот, что сметаны обожрался.

— Так, значит. О, и даже так... унтер, вы уверены, что адекватно передали смысл данного высказывания?

Я заглянул — засомневался обер-лейтенант в одной из фраз белобрысого к Гусакову, когда они уже после подписания начали с Линдеманом по мелочам грызться.

— Так точно, господин обер-лейтенант. «Я этого не одобряю, и ты это учитывай» — никак эту фразу по-другому перевести не получается.

— Замечательно, — кивнул обер-лейтенант. Больше, кажется, в такт своим собственным мыслям кивнул. — Ах, товарищ Артем, товарищ Артем... просто переводчик, говорите? Нет, нам непременно надо будет познакомиться поближе...

Смотрю — он в эту стенограмму чуть ли не с ушами нырнул. Подождал минуту... вторую. В конце концов решился поинтересоваться:

— Господин обер-лейтенант, я вам все еще необходим?

Обер-лейтенант на меня удивленно так глаза поднял.

— А, вы еще здесь, унтер... да, да, вы можете идти.

Ну, я козырнул, вышел — огляделся: «ослика» нашего не видно. Я в первый момент было решил, что Вольф без меня укатил, а потом думаю — нет. Не похоже это на Вольфа — уж пару минут-то подождали бы. Прошел туда, где «ослик» стоял, к следам гусениц присмотрелся, проследил направление — ну да, стоит наш серый малыш сразу за домом, отогнали его зачем-то. И Вольф рядом с ним, как раз сигарету затаптывает.

Я подошел, как раз когда он вторую доставал. Угостился из портсигара, облокотился на капот, затянулся — хорошо! Стоим, дымим потихоньку.

— Так о чем ты, — неожиданно спросил Вольф где-то на середине сигареты, — поговорить со мной хотел?

Память у него цепкая... я аж чуть сигарету из разинутого рта не уронил — повезло, что она к губе нижней приклеилась.

Не то чтобы я сам про это забыл... но с тех пор столько всякого наслучалось! С самим генерал-лейтенантом в одной комнате... план на летнюю кампанию, опять же... в общем, отодвинулась у меня в голове история с малышкой-русской куда-то в тыл. И сейчас, когда майор спросил, я лихорадочно попытался припомнить, что говорить собирался, а мыслей — ноль, все в стороны разбежались. Как начать хотел, чего говорить, какие аргументы выдвигать...

Можно, конечно, попросить разговор этот на позже перенести, но, во-первых, есть неслабая такая вероятность, что к нашему возвращению в расположение около майоровой палатки уже будет гауптфельдфебель Аксель дислоцироваться с рапортом соответствующим. А во-вторых, не так уж часто все-таки последнее время Вольф со мной наедине и на «ты».

Одну только задумку кое-как вспомнил.

— Вольф, — спрашиваю, — ты в детстве бродячих зверушек домой никогда не приносил?

— Нет, — спокойно отвечает Кнопке, — а что?

Только вот перед тем как ответить, замялся он чуть-чуть, меньше, чем на секунду. И на миг этот куда-то в глубь себя ушел — я такие моменты ловить выучился четко! — лицо едва заметно изменилось, взгляд цепкость потерял. Ага, думаю, значит, правильно я цель нащупал — есть попадание! Теперь можно, не меняя прицела, гвоздить, пока броню не проломаю.

— Да вот, понимаешь, подобрал я тут одного... котенка.

И выложил ему всю историю — без деталей, но с подробностями. Напоследок добавил:

— Я ведь, честно говоря, сам толком не понимаю, как меня угораздило в это дело вляпаться, но раз уж взялся — хотелось бы до конца завершить.

— И как же, — задумчиво интересуется Вольф, — ты, Эрих, себе это завершение представляешь?

— Ну, если ты разрешишь ее хоть пару недель при Гуго подержать... чтобы в себя пришла, да отъелась хоть немного... а потом уж я ее пристрою.

Понятно, не к бауэрам местным... видел я пару таких «золушек», из беженок. Свиньи на том дворе в лучшем сарае жили... ну и обращались с ними соответственно — синяки на пол-лица... и пузо месяца так пятого. Ради такого с панели вытаскивать не стоит. А вот интеллигента какого-нибудь деревенского к ногтю взять, врача там, или учителя — это вполне. Договориться по-тихому, или нет, для гарантии как раз лучше побольше шуму и пыли поднять, чтобы у всей округи в памяти отложилось. Прикатить на «мамонте», власть местную дополнительно по стойке «смирно» построить, пообещать им чего-нибудь соответствующее, затейливое, но и для их уровня мышления понятное. Чтобы осознали и прониклись ответственностью. Для вящего воспитательного эффекта можно еще и сквозь сарай какой-нибудь проехать, хотя «мамонт» сам по себе наглядное пособие внушающее, то есть внушительное, никому мало не покажется.

— Пару недель...

Давно я не помнил такого Вольфа Кнопке. То есть с виду он как обычно, только на лбу пара складок параллельных обозначилась — но я-то чувствую, уж не знаю, шкурой ли или еще каким местом, как за этими складками сейчас начинает вычислитель жужжать. А производительность у него такая, что отрежь сотую процента, да сумей к пушке приделать, и на всей траектории снарядами можно будет гвозди забивать!

Ну а я что — стою, молчу. Минут пять так напротив друг друга стояли.

— Да уж, — вздохнул, наконец, Вольф. — Задал ты мне задачу, Восса. Хоть понимаешь, как это на дисциплине скажется?

Понимаю, конечно. Как ни старайся, поползет по батальону, а то и дальше, поганый слушок, что завел майорский любимчик Эрих Восса себе личную девку и Вольф Кнопке его при этом прикрыл. Тут уж хоть выше головы прыгай — каждую поганую глотку кулаком не заткнешь.

Имеется ведь соответствующий приказ насчет женщин при подразделениях. Чтоб — ни-ни и не под каким видом. Благо для особо страждущих, вроде Баварца, возможностей вокруг — немерено. Сейчас еще более-менее цивилизация какая-то появилась — деньги берут, а год назад, в разгар Развала, натуральный обмен процветал. В городах, как сейчас помню, такса была — одна армейская буханка, в деревнях — треть канистры. Это если полюбовно договариваться, а то и вовсе по-простому обходились.

Тут, правда, другое еще есть — сам слышал, как Вольф с врачом нашим, Барухом говорил. Санитария сейчас понятно какая — никакая. Тиф, дизентерия и прочие прелести в шикарном изобилии, сифилис подхватить проще, чем раньше насморк. Развал, одно слово. А запасы медикаментов за зиму кончились почти повсеместно, так что... может, оно б и правильнее было — при корпусе собственный бордель организовать, спокойнее, да только господин генерал-лейтенант подобными проблемами озабочиваться не желает.

— Понимаю. Только... пропадет ведь она, Вольф. А так — хоть шанс.

— Знаешь, Эрих, — неожиданно улыбнулся майор, — мне до сих пор казалось — узнал я тебя за эти годы от и до. Характер твой, привычки... но вот сентиментальности я за тобой не числил. Да, именно сентиментальности... Мой бог, кто бы мог подумать, что Эрих Восса способен на переживания в духе Гете!

Смутил он меня. Что уж тут ответишь?

— Случая не представлялось. Когда в прицел тушу «дятла» сквозь дым ловишь, тут уж не до «Страданий молодого Бергера». Одна только мысль в голове бьется — на гашетку нажать, прежде чем тот, другой , свою нажмет.

— Ладно, — принял решение майор, отулыбавшись. — Откармливай свою аристократку с моего негласного благословления. Все одно в бой скоро, а там уже опять не до... котят будет.

Надеялся я, конечно, на этот исход, но в горле все равно отчего-то перехватило.

— Спа... спасибо, Вольф.

— Кстати, — добавил Кнопке, словно спохватившись, — у меня к тебе по этому поводу тоже разговор есть.

— Слушаю, господин майор.

— Пока все еще Вольф... Ты из той части совещания, где про дополнительное развертывание говорилось, что понял?

— Ну... что пополнят нас. Техникой... и личным составом. Вот только откуда этот личный состав возьмется — не совсем понял.

— Этот личный состав, — с непонятной интонацией заговорил Вольф, — на самом деле тот еще... подарочек. В общем — батальон наш развернут в полк. Реально, правда, мы по прежним имперским штатам хорошо если на усиленный батальон потянем, но суть не в этом, а в том, что максимум должностей нам нужно своими силами заполнить, не полагаясь на вновь прибывающее пополнение. Что, как понимаешь, даже с учетом нашего нынешнего сверхкомплекта весьма и весьма проблематично.

Мне даже интересно стало, какое ж нехилое пополнение ожидается? У нас сейчас «лишних», экипажей семь наберется... ну да, семь.

— А потому, — продолжал Вольф, глядя куда-то мимо меня, — как ни жаль мне такого отличного башнера лишаться, но как командир взвода Эрих Восса нужнее будет.

Оп-па! Приехали, называется. Иду я, значит, себе в чистом поле — и тут из-за угла панцер выползает!

У меня даже дыхалку второй раз за пару минут сдавило и голос сел, я аж на шепот перешел.

— Вольф... ты это... хорошо подумал? Ты, конечно, командир, всех насквозь видишь и меня знаешь, как собственный карман, но я-то себя тоже знаю. На панцер меня — куда ни шло, но взводный! И потом, это ж офицерская должность!

— Офицерская, — согласно кивнул Кнопке. — Только вот офицера лишнего мне на нее взять неоткуда. — И тут он неожиданно улыбнулся: — Я ведь на тебя, Эрих, перед самым Развалом рапорт для училища подал. А ускоренный, военного времени курс — как раз год с небольшим и получается.

— Ну... — развел я руками, — ну... ты, господин майор, тоже умеешь задачки задавать. Может, спрашиваю, мне еще и лейтенантские погоны полагаются?

Думал, Вольф мне сейчас ответит чего-нибудь в стиле: может, тебе сразу фельдмаршальский жезл выдать, или просто пошлет. А он искоса так на меня глянул.

— Посмотрим, там видно будет.

И, прежде чем я еще чего-нибудь сообразить успел, распахнул дверцу «ослика» и шофера задремавшего кулаком слегка ткнул. Тот вскинулся: «а, где, что», и — который уж раз на моей памяти — макушкой о верх кабины приложился.

В расположение мы вернулись уже под вечер. Ну и я, понятное дело, сразу к Фалькенбергу. Тот над горой мисок послеужиновых стоит, двум зеленоклювикам{11} — из той дюжины австрияков, что в прошлом месяце прибилась, — черпаком дирижирует.

Меня увидал — заулыбался так, что хоть на арену его выставляй вместо клоуна. И то сказать, такие разводы, как на его переднике, не у всякого клоуна есть. По ним, если у кого желание возникнет, все наши меню за последние два года отследить можно,

— А, — загудел довольно, — примчался, Восса...

— Где она?

— Восса, мальчик мой, — хрюкнул Фалькенберг, — тут такое дело... нет ее больше! Совсем нет!

И всхлипнул при этом так ненатурально, что у меня сразу от сердца отлегло. Нет, думаю, если бы и впрямь что-нибудь нехорошее приключилось — обстрел шальной, хотя какой, к свиньям, в тылу обстрел или гауптфельдфебель Аксель, — не так бы Гуго себя вел. Под кухню, конечно, прятаться не пытался бы, но рожей был бы не в пример бледнее.

— Захотелось мне, понимаешь, ребяток мясным на ужин порадовать. Непайковым. А она, как на грех, все перед глазами вертелась. Ну, я ее... это самое... и в котел. Не со зла, Эрих, ей-же-ей, само как-то вышло... зато супчик такой наваристый получился — глянь, как парни миски вылизали, до блеска.

— Вот тут-то ты, — ухмыльнулся я, — и прокололся, толстый. Потому как с этой козявки худосочной навару... блох с роты наловить, и то жирнее выйдет. В палатке?

— Там.

— Ходил кто?

— Не-а.

Нырнул я в палатку, стою, моргаю — вечер, сумерки, — и никого не вижу. Даже на миг решил, что подколол меня-таки Фалькенберг. А потом вгляделся в дальний угол — и сразу на душе потеплело.

Свернулась моя принцесса под Гугиной шинелью, так закопалась, что снаружи одна макушка белеет. Я тихонько рядом присел, рукав отогнул — эх, думаю, до чего у нее сейчас мордочка уморительная. Прямо будить неохота — сидел бы и любовался.

Забавно, кстати, — она сейчас, когда спит, совсем дитем кажется. Днем лет на пять старше выглядела.

Хотя нет, думаю, не так — не старше. По-другому. Сейчас она мягче, нежнее... но ребенком ее уже не назовешь. Кончилось ее детство. А так — просто маленькая женщина. Красивая.

В общем, поглядел я так на нее минуту-другую, встал и тихонько, на цыпочках из палатки выполз.

Пошел в ремроту. Отловил там Михеля. Михеля, который... никак не могу фамилию его запомнить! Помню, что на «о» начинается и на «хаус» заканчивается, а вот что между, каждый раз из головы вылетает, как гильза стреляная... в общем, того Михеля, который унтерширмейстер{12}.

Поймал его, в сторону отвел.

— Слушай, — говорю, — это у тебя ведь пуховый мешок спальный был?

— Почему был? Есть.

— Отдай.

Техник от такой наглости даже повеселел.

— Аппетиты у тебя, башнер! Больше ничего твое генеральство не желает? Как насчет пайка на две недели вперед? Или вот, слушай, может, тебе запоротый движок от панцера нужен? Третью неделю его таскаем, замаялись уже... а ты уж его местным как-нибудь сплавь или на борт вместо кроватной сетки привари, чтобы уж точно никакая «кума» не взяла.

— Серьезно, Михель. Отдай. Я... ну, то есть я, конечно, сволочь нахальная и все такое... только мне и вправду позарез нужно. Ей-ей, не пожалеешь — в лепешку расшибусь, но не пожалеешь!

— Расшибешься ты, как же... три раза, — ворчливо отозвался техник. — Или еще лучше — полыхнешь в своей консерве, и с кого должок потом требовать?

— Дашь?

— Очень серьезно надо?

— Очень!

— Ладно, — вздохнул Михель. — Черт с тобой... отдам. Но учти, Восса, если ты мне за месяц чего-нибудь этакое... адекватно ценное не возместишь, я тебя сам в лепешку расшибу, а потом еще и к ходовому катку приварю... для усиления.

— По рукам, — и, пока техник о доброте своей пожалеть не успел: — Он у тебя здесь или в палатке?

— Здесь, здесь... я до палатки третий день доползти не могу. Сейчас вынесу.

Мешок этот и а самом деле штука отличная. Прошитый аккуратно, на натуральном пуху — хоть на снегу зимой спи. Положим, сейчас, конечно, снега нет, — какой, к свиньям, в начале лета снег? — но по ночам на голой земле тоже особо валяться не рекомендуется. Остывает она к утру.

Помню, в прошлом августе такая жара была, воздух влажный, раскаленный, прямо хоть ломтями нарезай, на броне яичницу жарить можно, притронулся чуть — ожог. Мыслей всех в голове две: в тенек бы, и где-то лениво, на заднем плане — как бы боеукладка не рванула.

Начал я вспоминать и едва не прошляпил, как справа, из тени, наперерез мне гауптфельдфебель Аксель вынырнул. В последний момент спохватился, мешок под левую подмышку перекинул, правой откозырял.

— А, Эрих... — вроде бы удивился Аксель, только не поверил я в это удивление ни единой секунды. Аксель просто так ничего почти не делает. Ждал он меня, а значит, знал, куда я пойду.

— Вечер добрый. Ты к Гуго? Ну и я туда же. Пойдем-ка, поговорим... как два старых кумпеля{13}.

В общем-то, до этого дня я с Акселем неплохо ладил. Он, конечно, пугало батальонное, но все ж не совсем по личным качествам — должность такая,

— Как прикажете, господин гауптфельдфебель.

Пошли мы с ним, не торопясь, друг на дружку искоса поглядывая. Не знаю, о чем в тот момент Аксель думал, а вот я шел и прикидывал, что если гауптфельдфебель — человек умный, то спросит он меня сейчас, что это за история с девкой. Только шутка вся в том, что гауптфельдфебель, он, когда умный, а когда и очень умный.

— Погода нынче хорошая, — задумчиво заговорил он. — А, Восса? Гляди, какой закат...

— Хорошая, — кивнул я. — И закат хорош. Только не люблю я закаты. У меня от этих полос багровых все время чувство, будто там, на горизонте, полыхает чего-то.

Интересно, думаю, сам все-таки гауптфельдфебель разнюхал или настучал кто? У Акселя, конечно, чутье на всякую неуставщину, как у фокстерьера, но если Гуго, когда говорил, что не ходил никто, не соврал, то... то просыпается у меня насчет одной баварской рожи нехорошее подозрение.

— Есть такое, — согласился Аксель. — Слышал про Белостокскую бойню? Ну да, откуда тебе... ты ж в начале войны еще шорты за партой протирал, а я — видел. Седьмая панцердивизия в атаку там пошла. Полнокровная, по довоенному еще штату укомплектованная — двести пять машин. И попала: панцер-артиллерийская засада, огневой мешок. Тяжелые гаубицы на прямой наводке, панцеры, по башню врытые, и АБО на флангах... семь машин из той атаки вернулись, а остальные вот так же — вдоль всего горизонта, как угли, горели.

Я решил — лучше промолчать. То есть, конечно, можно было сказать, что ни в какой школе я уже не сидел, а в мастерской вовсю шуровал. Можно, а зачем?

Полез в карман, достал «Кельн».

— Будете, господин гауптфельдфебель?

— Да уж не откажусь.

Чего в гауптфельдфебеле Акселе хорошего — так это зажигалка. Французская, массивная, корпус позолоченный, хотя... чем черт не шутит, может даже и золотой. От такой даже оберст небось прикурить не постесняется. В батальоне нашем — точно знаю! — минимум пятеро спят и видят, как бы зажигалку эту схомячить. Только сдается мне, что гауптфельдфебель Аксель их самих еще по три раза переживет.

Затянулся он, облачко в мою сторону выпустил.

— С майором ты про нее уже говорил?

— Говорил.

О чем говорил, не уточняю — имеющий глаза, да увидит. Раз я вот так, не таясь, открыто мешок для нее волоку — значит, начальственного гнева не опасаюсь.

— Восса, Восса... — ласково так заговорил гауптфельдфебель Аксель. — Будь на твоем месте кто другой — отымел бы его по полной, банником от восемь-восемь на всю глубину. Но не тебя. И не потому что ты у Кнопке в любимчиках, а потому что дурак ты, Эрих, причем дурак честный. Ты ведь ее не для траха приволок — доброе дело тебе сделать захотелось. Так?

А ведь, думаю, и вправду — смешно, но до этого самого момента у меня и мысли подобной не было.

Попытался, чистого интереса ради, вообразить: как бы это у нас могло быть и — ничего. Не складывается. Умом как бы понимаю, что, будь она раньше хоть пять раз княгиня, сейчас — просто шлюшка дешевая, и, по идее, стоит мне глазом моргнуть... а не получается.

— Вот я и говорю, — не дождавшись от меня ответа, продолжил Аксель. — Дурак ты, Эрих Восса. Может, потому и гуляешь на свете этом без отметин, да подпалин, что сам Господь за таким олухом с небес приглядывает. Ну а если так, — усмехнулся он, — то куда уж мне против Господа... и майора идти.

Я только сейчас заметил — сигарета у меня уж минуту как погасла. А я ее все из угла в угол гоняю, еще минуты две — и, наверное, жевать бы начал словно конфету.

Выплюнул ее, смотрю — мы уже почти до кухни дошли. Аксель мне оскалился дружелюбно напоследок, шагнул было вбок — и тут меня как под руку толкнуло.

Не меня он пожалел... сказки это... перед ним таких вот Боссов за последние годы прошло — на хорошее кладбище. И не тяну я на мальчика, щенка наивного — та еще дворняга жилистая и уж Аксель-то это знает.

Ее он пожалел.

— Господин гауптфельдфебель, — окликнул я его, — ну а все-таки... почему?

Замер гауптфельдфебель Аксель от этого вопроса, словно от окрика «Хальт». Потом повернулся, медленно так, посмотрел и ответил тихо, почти шепотом:

— Да потому, унтер, что дома у меня две дочурки остались... старшей как раз на днях семнадцать. Я и подумал — а вдруг ей тоже какой-нибудь Эрих Восса встретится?

Глава третья

Может, на мотоцикле оно и быстрее бы получилось, а только «кузнечик» мне больше нравится. И потом, с мотоциклом крюк бы пришлось делать до мостика, а на «кузнечике» р-раз — и напрямик, через поле. И вообще — привык я гусеницам больше доверять! Тем более что дорога знакомая — три дня назад как раз этим путем доктора нашего, господина Баруха вез, причем ночью. У мельника местного, пана Семецкого, жена рожать надумала, тот дернулся — ближайший местный врач километрах в двадцати будет, а наш лагерь — в пяти, по темноте выигрыш во времени очень даже значимый. Так что пришлось нашему батальонному эскулапу в роли акушера побыть — ничего, справился. Ну и мельник, соответственно, за сыночка Юрия, первенца, пять мешков муки в пользу батальона, а лично герру доктору — бутыль горилки, шнапса местного. Бутыль немаленькая, раза в три больше новорожденного — так что протиркой для скальпелей своих господин Барух теперь надолго обеспечен.

Влетел в деревушку — куры в стороны так и брызнули, и только затормозил, навстречу баба несется, визжит.

— Рятуйте, люди добри! Вбивають! Изю мово вбивають!

Я вообще-то по делу гнал — отыскать ротного и доложить, что пополнение обещанное вот-вот прибыть должно. Но вспомнил, что баба эта — жена трактирщика здешнего, по-местному, шинкаря, и решил сходить, поглядеть.

Завернул за забор, смотрю, а это как раз мой ротный, оберлейтенант Розенбаум, шинкаря левой рукой за рубаху держит, а правой методично так, смачно и с чувством избивает. У того уже и шнобель давно набок свернулся, юшкой полрубахи заляпано, даже на перчатку попало, а лейтенанту все мало.

Подошел я, встал рядом — не мешать, конечно, раз оберлейтенант бьет, значит, за дело. А просто посмотреть — интересно же. «Обер Мойша», он, когда не в бою, человек исключительно мирный, даже когда ремонтников материт, и то вполголоса и уважительным тоном.

Стою, смотрю. Рядом еще пара дядькив местных встала, но разнимать не торопятся, наоборот, кивают одобрительно. Потом краем глаза блеск в лопухах засек, наклонился: бутыль полупустая посреди лужицы валяется и запах от нее... лично я бы такую отраву на тараканов лить побоялся, a ну как паров нанюхаюсь, да тапочки откину? Эге, думаю, а ведь «Обер Мойша» — и впрямь добряк. Это ж «умышленное снижение боеспособности», саботаж в чистом виде, за такое и на яблоню можно.

С минуту еще обер-лейтенант шинкаря этого несчастного метелил, потом, наконец, перчатку разжал и тот, как стоял, точнее, болтался на перчатке этой, так мешком и осел. Розенбаум его еще сапогом напоследок приложил и ко мне обернулся.

— Вот из-за таких пархатых жидов, нас, евреев, и не любят.

И такая горечь в его голосе звучала... Я откозырял, доложил, что собирался: так, мол, и так, в пятнадцать сорок намечено прибытие техники, а в шестнадцать двадцать — прилагающегося к ней личного состава. И от себя добавил, что надо бы прежде всего насчет дележки пополнения обеспокоиться, потому как технику нам все равно чужую не дадут, а вот народ приличный растащат запросто.

Оберлейтенант руку вскинул, на часы поглядел — без пары минут два было, увидел перчатку заляпанную, скривился, начал глазами по сторонам шарить, пока я ему лист лопуха не протянул.

— По разделу пополнения, — тщательно вытирая руку начал отвечать он, — мы все уже вчера у майора решили. Первые сливки гауптман Зиберт снимет, потом мы, ну а что после нас останется — в две первые роты. Ну и внутри роты, — тут он усмехнулся, — отбирать будем по старшинству — сначала я, потом вы, взводные, а потом остальные. — И добавил: — Меня как раз техника больше волнует — что за хлам эта «группа сбора и восстановления» по полям наискала. Ты на машине, Эрих?

— На «кузнечике».

— Сойдет. А ты, — это уже шинкарю, — гнида лысая, если еще раз хоть одному солдату свою пейсаховку клопоморную толкнуть попытаешься... я твой шинок учебной целью назначу. Пошли, взводный.

Насчет техники ротный, как оказалось, зря волновался. Не знаю, как эти ребята из «восстановления» сумели, но машины, наши я имею в виду, а не для первых рот, выглядели, словно прямо с завода. Десять тяжелых панцеров на роту. Соответственно мой взвод — это целых три «смилодонта», версия «фу». Смилодонт, поясняю специально для тех, кто вроде меня раньше «в панцере», то бишь в естественных науках не силен, вымершая черт-те когда зверюга с клычищами неимоверной длины. Изображен на обложке соответствующего наставления. Черно-белый, правда, рисунок, да и печать не очень, но заценить зубки можно. Ну и опять же, даже самый тупой ремонтник спросонья не перепутает.

Говорят, после того, как всякие обычные хищники, типа волков и львов лет за пять до войны закончились, — техники-то много, а поименовать все хочется красиво и грозно, — в Имперском Палеонтологическом институте целый отдел от мобилизаций прикрыли — всяческих ископаемых чудищ для названий подбирать. На страх врагам и к вящей радости личного состава, который через это дело тоже к науке приобщается.

Потому буду я кататься на «смилодонте», а прикрывать меня будут штурмовые орудия типа «триператопс», они же, по-простому говоря, «триппер». Хорошо хоть, моего зверька в «сифилиса» не переиначили, а то вовсе получилось бы нечто непотребно-венерологическое.

Мне до сих пор на «смилодонтах» воевать не приходилось, — нас из средних сразу в «мамонты» пересадили. Но кому довелось, те хвалили. Простая, надежная машинка, с хорошей пушкой и подвижностью. Чего еще панцернику для счастья надо?

Позывной, правда, не очень... »Котенок-1» — ну не серьезно это.

А панцеры и впрямь как новенькие. Я, пока время было, их облазил, в одном только след и нашел. Дыра от попадания в МТО: ее, конечно, залатали, но след даже под краской виднеется. Интереса ради добыл линейку, замерил калибр: восемьдесят с пфеннигами. Значит, от бриттов подарочек вышел, в смысле, от союзнической поставки. У самих русских-то их любимые три дюйма, а дальше либо сто два, либо сто семь мымы, а восемьдесят — это английская 20-фунтовка, на «Колеснице» стоит и еще на чем-то. Два остальных — у одного внутри следы осколков заметны, а другой и вовсе без всяких видимых отметин. Я так прикинул — у него, скорее всего, башню целиком заменили.

Зато пополнение составом — просто швах!

Понимал я, конечно, что не фенриков из Куммерсдорфа нам пришлют. Но хотя бы австрийцев каких накопали...

Ага. Три раза. Русские — сплошняком!

Прошелся я вдоль этого строя раз, другой. Ну да, тот еще, откровенно говоря, контингент — а что делать? Другое меню тут не принесут.

Проще всего было, понятно, заряжающего выбрать. От него ни ума, ни фантазии не требуется, одна грубая сила — знай кидай. Углядел парня поздоровее, молодой, грудь колесом, в плечах косая сажень, стоит себе в строю и улыбается широко так, по-детски. Форма на нем новая, необмятая еще толком — из мобилизованных, видать, свежачок последнего улова. Подошел, ткнул его для пробы кулаком вполсилы по груди, эффект примерно как по лобовой плите садануть.

— Как звать?

— Рядовой Серко, пан кайзеровец.

Ох, чувствую, намаюсь я еще с этим ясноглазым дитем природы, пока нормальной субординации выдрессирую.

— До трех считать умеешь?

— Забижаете, пан кайзеровец. Нешто мы...

— А лево от право отличаешь?

— Ну дык...

— За моей спиной, — перебил я его, — вдоль кромки леса стоит десять панцеров. Твоя задача — добежать до них и встать прямо перед третьим слева. Понял?

— Ну... добежать, а дальше?

— Дальше, — зарычал я, — стоять и ждать. Пока новое распоряжение не воспоследует. Понял?

— А? Ну...

— Бегом!

Дальше в шеренге я еще одного занятного типа приметил. Лет тридцати, невысокий, плотный такой дядя, поверх гимнастерки кожанка накинута, но меня больше всего руки его заинтересовали. Точнее — цвет их, темный, точь-в-точь, как у наших механиков-ремонтников, которым всякая смазка, наверное, уже до самой кости въелась.

— Имя?

— Алексей Михеев.

— Панцерник?

— Танкист, — чуть заметно усмехнулся в ответ. — Приходилось. Но в основном «Джимми», разведывательная коляска от канадцев. 312-й отдельный разведывательный мотобатальон.

Голос его мне тоже понравился. Чуть с хрипотцой, спокойный, обстоятельный.

— Воевал где?

— Сначала Западный, потом Юго-Западный. Как Смута пошла — у Грищука, после — у Опанасенко. До ротного дослужился...

— А чего ж к нам решил вызваться? Понимаешь ведь, тут тебе и взвода не дадут.

— В курсе. Только, — вновь улыбнулся он, — я так прикинул, что лучше рядовым у вас, чем ротным у «синих». Для здоровья полезнее.

— Ну, это как посмотреть.

— Так и посмотреть. Снаряд в бою, он и мимо пролететь может, а вот «благополучник» куда реже мажет, особенно когда в затылок лупит.

— На наших, в смысле, — кивнул я за плечо, — кайзеровских машинах когда-нибудь ездил?

— Один раз, три часа, трофейную «черепаху» до станции перегонял.

— Стоп. «Черепаха» — это же английское чудо, А 39-й, кошмарик под восемьдесят тонн с зенитной дурой?

— Не, — покачал головой русский. — Не знаю, что там бритты насобирали, а мы так ваш средний танк типа «Фороракос» назвали. Башня у него приметная.

— Как думаешь, сколько времени на освоение новой машины у тебя уйдет?

— По-разному. Смотря как с моточасами решите.

— Тоже верно. Мехводом ко мне пойдешь?

На самом деле я уже для себя все решил: скажешь «нет», все равно тебя за рычаги посажу, но спросить — спросил.

— Пойду.

— Даже мой чересчур юный вид, — улыбнулся я, — не смущает?

— Не смущает, — серьезно отозвался Михеев. — Раз уж тебе офицерские погоны навесили, не глядя на возраст, то чего мне заглядываться? Кстати, что это за погоны такие — без звезды, но с полоской поперечной? Лейтенант?

— Фельдлейтенант{14}.

— Понятно.

— Что ж, — протянул я ему руку, — значит, будем под одной броней кататься. Выходи из строя и вперед. Наш панцер — третий слева. Можешь пока внутрь заглянуть, за рычаги подержаться.

Ну вот, думаю, и второй есть.

Теперь самое сложное — наводчика подобрать. А как его подберешь, если передо мной вдоль этой шеренги орлы гауптмана Зиберта из четвертой вовсю попировали, артиллеристы наши недоделанные. Нет, я не спорю, штурмовое орудие — вещь в хозяйстве небесполезная, и «триппер» с его морским калибром в этом смысле очень даже. Но в принципе, так сказать, обобщая, по сравнению с нормальным панцером, ублюдок ублюдком.

Еще пару раз вдоль строя прошелся — ни одного подходящего лица не засек. Сплошь рыла, мыслительной работой не отягощенные. Такого за прицел сажать — проще боекомплект заранее, перед боем, к свиньям выкинуть. Хоть какая-то выгода проистечет — скорость за счет облегчения, опять же, если «подарок» поймаем, детонировать нечему.

В крайнем случае можно было бы, конечно, самому сесть — те же русские живут при экипаже из четырех и ничего. Но не знаю я, как они там живут, а как подумаю, что придется в бою одновременно цели отыскивать, обнаруженные расстреливать и еще при этом взводом управлять... не-е, ребята, не для меня это.

Пошел в третий раз, и вдруг в уголок глаза словно кольнуло. Развернулся, вгляделся... ага!

С виду он такой же замухрышистый был, как и соседи его, — зольдатик в мятой, грязной гимнастерке, волосы сальные дыбом торчат, ссадина здоровенная на скуле. А вот пальчики длинные и тонкие из ряда выбивались.

— Выйти из строя!

Вышел он. Я вокруг него обошел, как мышь вокруг приманки, мозгами пошевелил...

— Ну, отойдем в сторонку!

Отвел его не прямо к панцерам, а для начала вбок. Сели на ящики, я сигареты достал, протянул — глаза у него полыхнули, но взял одну, аккуратно, а не горстью и полпачки. Дождался, пока я щелкну, и с таким наслаждением затянулся... глаза полузакрыты, пальцы трясутся слегка, что даже последнему ежику понятно — давно человек без курева маялся.

Ну, мне торопиться особо не надо — подождал, пока докурит.

— Откуда ты?

— Из Фастова.

Эге... Фастов — это весело. Тамошним «санаторием» комитетовским вся Малороссия детишек пугает. Хотя нет, не пугает — таким путем дите можно заикой оставить. Но решил уточнить.

— Из «черной ямы»?

— Да.

— Имя, фамилия?

— Иван...Ваня Севшин.

— А отчество?

Кажется, он уже начал подвох чувствовать. По крайней мере удивился заметно. Но из роли пока не вышел.

— Эта... Петром батяню звали.

— Ясно, — кивнул я. — Ну а со званием у вас, Иван Петрович, как дело обстояло?

Русский вздохнул... огляделся по сторонам, тоскливо так, словно собака побитая.

— Закурить еще раз можно?

— Можно. — И добавил, когда он задымил уже: — Только вы, Иван Петрович, сейчас этим особенно не злоупотребляйте. А то с отвычки, да еще на фоне общего истощения организма — оно вам надо? Сколько вы без табака сидели? Полгода? Больше?

— Семь месяцев, — хрипло отозвался русский. — Да... семь месяцев и девять дней. А показалось — всю жизнь. Вчера, когда сказали, какое число, удивился страшно.

— Так какое же у вас, Иван Петрович, звание было?

— Поручик. Сто тридцать первого мотострелкового полка двадцать девятой мотодивизии поручик Севшин, — с вызовом повторил он. — Честь имею.

Ага, соображаю, мотострелок — это очень даже приятно.

— Эрих Восса. Фельдлейтенант. Четыреста девятый имперский тяжелый панцербатальон.

Русский только моргнул в ответ озадаченно. А я тут же решил брать быка за рога.

— На чем катались?

— Остин-Путиловец-302-й.

— Это который башенный, с английской двухфунтовкой?

— Да. Сорокамиллиметровое Оу-Кью-Фэ.

Знакомая колупалка. Современный панцер она, конечно, возьмет разве что сверху, если летать научится. А любили ее бритты и союзничкам вовсю впихивали по простой причине: снарядов к ней нашлепаем, бери — не хочу. Правда, только бронебойных. Не сумели они приличный осколочный или там фугасный в сорок мэмэ запихнуть.

— В «яму», — решился спросить я чуть погодя, — как пленный «возрожденец» попали или как «бывший»?

— Как «бывший». Пленные АВРовцы... офицеры... до нас не добирались.

— Понятно. В общем, выбор у вас, господин бывший поручик, простой. Либо валите вы на все пять сторон, либо становитесь одним из нас, одним из корпуса. Если выберете второе, то могу твердо обещать, что никакие синие до вас больше не дотянутся. Но взамен придется вам в своих бывших товарищей стрелять и делать это, не задумываясь.

— А если задумаюсь... вы меня... в затылок?

— Нет. Не успею. Те самые бывшие ваши товарищи раньше всех нас достанут.

— Да уж, — задумчиво протянул Севшин. — Чтобы русский интеллигент, да не рефлексировал... ничего вы в нашей психологии не понимаете, товарищ кайзеровец.

— Господин фельдлейтенант, — поправил я. — Или просто Эрих. За «товарищей» здесь, Иван Петрович, могут и в морду дать. Так-то. Выбирайте, господин поручик. Времени у вас — пока вот эту сигаретину докурю и, — щелкнул зажигалкой, — отсчет пошел!

Русский назад откинулся, голову задрал и на облака проплывающие мечтательно уставился.

Допыхтел я, окурок затоптал...

— Ну, что решили?

— Честно, — тихо заговорил Севшин, продолжая в зенит пялиться, — неприкаянным по земле бродить надоело уже до чертиков зеленых. В АВР я не пошел, потому как в победу их не верю ни секунды — прошлого нашего не вернуть уже никак. К «синим» — не могу... даже если и не шлепнут с ходу... счет у меня к ним после «ямы». В стороне бы отсидеться — так ведь не дадут!

— Эт-точно. У гражданской войны логика простая — кто не с нами, тот против нас.

Сам бы я, конечно, до такой красивой фразы не додумался — Вольф ее повторять любит.

— Ну а раз так, — словно бы сам с собой продолжал рассуждать русский, — то стезя наемника для меня вполне подходит.

— В смысле — остаетесь? — Севшин встал, гимнастерку одернул.

— Так точно, господин фельдлейтенант, — и отмашку коротко так ладонью дал.

— К пустой голове, панцерстрелок Севшин, — наставительно заметили ему, — руку не прикладывают. А вообще — добро пожаловать. И — можно на «ты».

* * *

С Михеевым, как оказалось, мне больше повезло, чем я сначала подумал. В смысле догадался я, что он мехвод неплохой, а на деле вышло — хороший, даже можно добавить, очень. Я ведь поручика обрабатывал минут пять, ну семь. Чтобы за это время суметь в незнакомой машине разобраться, что да где — это, считаю, форменный талант надо иметь.

Мы как раз подходили, и тут панцер взревел, дернулся — у Серко, что перед ним тосковал, враз скука с рожи спала. Оглянулся он дико, взвизгнул, попятился, за бугорок запнулся и так кувырком полетел — только обмотки в воздухе мелькнули.

Я остановился, жду... а панцер прямо на нас прет. Зрелище, надо отметить, впечатляющее — «смилодонт», конечно, не «мамонт», у которого вдоль башни пешие моционы совершать можно, но вполне себе schwerer panzerkampfwagen{15}.

Ревет, земля дрожит, выхлоп тучей... калибр, опять же, когда вот так, всеми своими нарезами на тебя глядит, прямо-таки гипнотическое действие оказывает. Поручик, по крайней мере, хоть и не драпанул вскачь, как Серко, но побледнел явственно и на шаг отступил.

Мне-то проще было. Во-первых, почти сразу сообразил, чего мехвод делать собрался. Ну а во-вторых, прикинул, на тот случай, если все же ошибся по-крупному и бывший синий ротный нас и впрямь давить собрался: места для разгона всего ничего, тем паче, тут дизель имеет место быть, а не турбина, значит, скорость он толком набрать не успеет. За пушку, подтянуться — и на броню: милое дело. А убегать в чистом поле от панцера... есть более глупые занятия на свете, но немного их.

Подкатил он, как я и ждал, почти вплотную, развернулся лихо, только земля из-под гусениц брызнула, и замер.

Я на борт заскочил, прошелся вперед, до водительского люка. Герой наш уже выглядывает, рожа довольная-довольная, показал ему, чтобы движок отрубил, чтобы не орать друг дружке, как две рыбы в аквариуме...

— Ну что, как тебе агрегат? — поинтересовался я, дождавшись полной тишины.

— Как в лучших домах Одессы, командир! Все тебе на месте, все тебе под рукой... обзор шикарнейший... сюда билеты продавать, как на курорт!

— Ну-ну.

Не стал я его восторги остужать. Соскучился человек по бронезверушкам, ну и пусть себе порадуется. Потом сообразит — что сиденье его полулежачее удобно, тут спору нет, но вот выбираться в случае чего... и не через свой передний люк, это и дурак сможет — под пулеметы-то, а через башню. «Смилодонт» вам не «мамонт», из которого спасаться сущая забава — МТО спереди, в корме не люки, а ворота натуральные, хоть мотоцикл с коляской внутрь загоняй.

— Ладно, ныряй обратно и подключай переговорник. Попробуем на этом чуде имперской техники коллективно доехать, причем куда нужно, а не туда, куда доедется.

Перешел на башню, открыл люк, гляжу — Серко подходит, перемазанный весь. Он, оказывается, мало того, что в лужу сумел шлепнуться, так его еще при развороте присыпало хорошенько. В новенький, чистый панцер такое пугало пускать — не-е, думаю, обойдется. Разок пусть десантом прокатится, глядишь, другой раз уже и шарахаться не будет.

Подозвал его и поручика. Севшину на второй люк кивнул, а «деревне» показал, за что цепляться... ну и застращал на всякий случай, мол, если и отсюда свалится, прикажу дать задний и в блин раскатаю. Чушь, понятно, но этот олух так в скобу лапами вцепился, я даже засомневался на миг... нет, думаю, ерунда, не сумеет он ее от брони отодрать.

Спустился в башню, надел наушники... и по лбу себя, олуха. Экипаж-то у «смилодонта» из пяти человек, а не из четырех! И кого же у нас в супе не хватает? Правильно, радиста! А если его на месте нет, то и внутреннюю связь врубать тоже некому.

Пришлось змею из себя изображать — вниз-вперед ползти, к рации. Врубил связь, назад протиснулся.

— Значит, так, — командовал я Михееву. — Рулишь прямо вдоль леса до кромки, затем вправо двадцать и наискось через поле. Остановишься в двадцати метрах от плетня.

— Понял, командир.

Двинулись. Я тем временем двинулся к поручику.

— Тебе, Иван Петрович, как будущий инструмент?

— О да, — кивнул он, — внушает.

— Ну, — улыбнулся я, — еще бы.

Хотя... это Севшин, конечно, «Мамонтову» спарку не видел, с ее автомат-зарядкой. Но и здесь, не такая уж маленькая у «смилодонта» башня, а все равно казенник почти до задней стенки доходит.

— Что ж, тогда давайте начинать знакомиться. Ка-вэ-ка 53 эль, калибра восемь-восемь. Таблицами пробиваемости я тебя сейчас утомлять не буду — скажу только, что средний русский панцер типа «дятел» или, по-вашему, «Генерал Марков» мы наживляем с километра семисот, а он нас — хорошо, если с тыщи ста. Отдельно прошу отметить — пушка стабилизирована, так же как и прицел. Спуск пушки прямо перед вами, а то, что под каблуком — это индукционник, запасной вариант, на случай, если электрика спусков медным тазом накроется.

— Прицел — Цейсс?

— Он самый, Карл Цейсс из Йены. Также вот, — ткнул я пальцем, — стереоскопический дальномер. Очень полезная штука, потому как, если ты, Иван Петрович, с ним работать выучиться не успеешь, воевать нам придется методом «Фойердрай». Слышал?

— Нет, — отрицательно мотнул головой русский. — Не доводилось.

— Если очень коротко, то выглядит это так: я нахожу цель, смотрю дальность и, если она меньше 1000 метров, ору, что есть мочи: «Подкалиберным, огонь!»

По этой команде Серко, лось наш деревенский, кидает в лоток подкалиберный, а ты, Иван Петрович, устанавливаешь на шкале 800, наводишь и стреляешь. Дальше самое интересное: вне зависимости от того, поражена цель или нет, потому как в бою ты чаще всего ни хрена различить не сможешь, ставишь прицел на 1000 метров, орешь, «добавляю 200, огонь!» и снова стреляешь. И еще раз, без паузы — прицел на 600 метров, «Ниже 400, огонь!» и лупишь в третий раз.

— Хм, — озадаченно посмотрел на меня Иван. — Прости, Эрих, а в чем, собственно, соль этого метода?

— А в том, что у подкалиберного снаряда траектория настильная, а значит, с этими тремя установками мы нашу цель на всех дистанциях до 1000 метров накрываем гарантированно. Причем при хорошей практике делаем это за 20 секунд — раньше, чем в этой самой цели почесаться успеют.

По мне, так лишний снаряд в цель вкатить, оно всегда для здоровья полезно. Тем более что панцер — штука живучая и, даже когда ты в него влепил, траки от этого факта откидывать спешит далеко не всегда. Хорошо, если боекомплект рванул, большой подарок, можно хоть огонь перенести, иначе придется гвоздить, пока, как в руководстве сказано: «цель не поменяет очертания». Правда, когда потом после боя идешь смотреть — в одном четыре дыры, в другом пять... а что делать? Не загорелся — числим живым и лупим соответственно.

Опять же — подкалиберный снаряд, если в нем пристально покопаться, что собой представляет? Стержень из сверхпрочной стали, причем тонкий. Взрывчатки не несет, и вообще всего полезного, чего он в своей короткой жизни успевает сделать, — это проткнуть, что на пути попадется. А для панцера этот его тык, если габариты сравнить, примерно, как в человека тонкой спицей... шансы не так чтобы очень.

Я все же думаю, мы обойдемся без «фойердрай». Дальномер-дальномером, но опыт мой тоже кое-чего стоит. Подтвержденный, между прочим, не один раз — секунды, чтобы «по науке» подкрутить да совместить, в бою дорого стоят... а житъ хочется.

Слез с сиденья, достал из боеукладки болванку, зарядил, влез обратно.

— Ну вот, — говорю, — сейчас выедем на позицию — попробуем нашего малыша в деле.

* * *

Честно — до сих пор к отдельной палатке не привык. Как ни иду — ноги сами норовят к старой, общей, свернуть. Глупость, но вот поди ж ты...

На самом деле умная голова в штабе корпуса эту идею придумала со знанием — для таких, как я. Полевой лейтенант — с одной стороны, для всяких там союзников и личного состава из свежеприписанных, хоть и эрзац, но все же офицер. А с другой — и настоящие офицеры не в обиде.

Откинул полог, нырнул — Стаська вскинулась испуганно.

— Извини, — говорю, — не постучался.

— Это ты извини, — виновато улыбается она, — просто я до сих пор не могу привыкнуть.

— К чему?

— К чему...

Пока она задумалась, я на нее в очередной раз втихаря залюбовался. Интересно же, ведь на что уж наш панцерный комбинезон мешок мешком, а ей и он к личику пришелся. Там подшила, здесь ушила — и такая замечательная куколка получилась, что хоть на Имперскую Выставку отправляй.

Помню, всё хотел девчонке знакомой, Марте, куклу подарить. Не такую, что в лавке, с платьями из обрезков, а настоящую, голландскую, фарфоровую, в шелках, да кружевах. Только стоила та кукла в галерее на набережной...

— Стась, у тебя в детстве куклы были?

— Были, конечно.

— А какие?

— Разные, — удивленно ответила она, — большие, маленькие... у нас для них отдельная комната была, так и называлась — кукольная. Там их домики стояли. А на полу Танька, когда подросла, целую железнодорожную станцию соорудила. И потолок самолетными моделями увешала.

— А такие, которые «мама» говорят и глаза при этом закрывают, тоже были?

— Да.

— Счастливая...

Зря я это ляпнул. Сглупил. У Стаськи улыбочка с личика сразу пропала, и вся она как-то сжалась.

— Наверное... у меня было очень счастливое детство. Только я тогда этого не понимала.

— Прости.

Ведь за все эти дни о прошлом ее кроме одного раза, да и то, считай, случайно вырвалось, слова не сказал. И, по-моему, благодарна она была мне за это. Очень. А вот сейчас сглупил.

Не хотела она о себе, о том, что было, говорить. Да оно и понятно.

Кое-что, правда, вытянул — что жили они в Петрограде, в столице то есть. И жили, судя по таким вот, вроде «игрушечной комнаты», подробностям, очень даже неплохо. Из родни отец имелся, мать и минимум одна сестра... старшая.

А перед самым Развалом дернуло ее мамашу какую-то дальнюю родственницу съездить проведать. И не куда-нибудь в тыл глубокий, а в Ялту. Вроде как родственнице этой врачи категорически морской воздух в качестве лекарства насоветовали... додумались. Черноморское побережье, это же, считай, прифронтовая полоса, а порой и без всяких «при». Турки, помню, обстрелами берега развлекались регулярно. Да и наши подводники тоже. Хоть в Ялте той военных объектов и было не очень, но по меркам современной войны любой порт приличный — очень даже военно-стратегическая ценность, а то, что он не прикрыт толково, еще приятнее выходит. Такой вот курорт... Конечно, официально считается, что пальба ведется «исключительно по инфраструктуре», только что-то слабо в это верится — ночью, без маяков, при затемненном береге, да наверняка с максимальной дистанции. Тут за достижение посчитают, если снаряды в городской черте лягут. А уж инфраструктура там или жилые кварталы, это уж пусть Господь на небесах решает, рыбешек в портовой акватории шестидюймовому фугасу глушить или халупу для дачников с землей мешать.

Опять же, на «Бирмингеме» уже отстрелялись, старушка Британия вся из себя революционная, соответственно, у русских тоже начинает... попахивать. Понимающие люди этот запашок улавливали.

Отец у Стаськи, похоже, был мужик из таких, понимающих — против поездочки такой возражал. Но мамаша настояла. И не одна поехала, а еще и дочурку с собой поволокла. Пусть, мол, ребенок раз за четыре года в нормальном море искупается.

Доехать они, как я понял, не успели. Добрался Развал до России, грянуло... и завертелось.

Про то, что с мамашей стало, Стаська не говорила. Но я так понял — не разбросало их в разные стороны. Другое случилось. Может, болезнь — тиф в эту зиму народ косил похлеще любой артподготовки, а то и похуже чего. Особенно в первые недели... Вольф это дело называет «разбушевавшаяся чернь», но вот по этому пункту я с командиром любимым не согласен категорически. Не в происхождении дело. Помню, прибился к нам примерно в то же время один лейтенантик, из студентов, чуть ли даже не из благородных, а через неделю, на ферме одной... Кнопке его легко отпустил — пулей в затылок, а я б его под гусеницу и медленно... он бы у меня каждый трак прочувствовал , мразь очкастая!

Вот чего я не понял, так это почему Стаська про отца с сестрой так же уверена. Может, конечно, встретила кого, кто знал... всякое бывает.

А я, дурак, — «счастливая»...

Попытался, интереса ради, представить себе такую комнату, где одни куклы живут. Вроде как личный игрушечный магазин — все полки коробками да домиками заставлены, по полу паровозики с машинками шмыгают, а вокруг люстры цеппелин порхает. И все это — мое. А не так, что пальцем потрогать не моги — сразу приказчик появится и начнет глазами моргать, как сова чугунная перед Келлеровым особняком.

Все-таки неправы синие, когда говорят, что богатых быть не должно. Неправильно это. Кардинально — или радикально? — неправильно! Я так думаю, лучше наоборот — чтобы все богатыми были.

— Чего читаешь? — перевел я разговор на другую тему.

— То, что ты дал... про радио.

— И как?

— Потихоньку, — улыбнулась Стаська. — Боялась, что будет хуже. Я ведь немецкий специально не учила, только то, что в гимназии было, думала, в техническом тексте завязну, как муха в варенье. А оказалось — очень просто все изложено.

Еще бы не просто — для рядовых же писалось, читай, для кретинов.

— Ну-ка... — отобрал у нее книжку. — Сейчас я тебе экзамен устрою, — открыл наугад. — Скажи мне, в бою, если нет иного приказания, в каком режиме должна рация работать?

— На прием.

— Правильно.

Пролистнул пару страниц, ухмыльнулся.

— Проименуй-ка мне источники электроэнергии в бортовой сети?

Честно говоря, я их сам-то не помнил. Так спросил, «от балды», как русские говорят, и уверен был, что не ответит.

— Генератор Бош Гэ-тэ-эль-эн 900/12–1500 мощностью 0,9 кВт, четыре аккумулятора Бош емкостью 305 а/ч, — без запинки затарахтела Стаська и, прежде чем у меня челюсть отпавшая на место вернулась, добавила: — Потребителей перечислять?

— Ну... последних двух назови.

— Спуски пушки и пулеметов. — Перевернул я страницу, нужный абзац нашел.

— Точно. Стась, неужели ты всю книженцию наизусть заучила?

— Ага.

Ну что тут скажешь? Ничего. Вот и я ничего не сказал. Сдвинул берет на лоб, затылок поскреб.

— Слушай, — жалобно говорю, — ты бы хоть предупреждала, что этот... как его... вундеркинд.

— Но ведь я ничего такого особенного не сделала.

— Ну да! А два десятка страниц дурного текста на чужом языке вот так запросто выучить — это тебе так, раз плюнуть?

— В этом и в самом деле ничего особенного нет, — удивленно откликнулась моя принцесса. — Нам в гимназии иностранцы, учителя иностранных языков, намного большие отрывки на заучивание давали. Английский, немецкий, французский... плюс еще латынь и греческий, но это уже для желающих.

— Звери они, видать, были, учителя ваши, форменные. Разве ж можно так над детьми издеваться?

Сам я, кроме русскою, только по-английски пару слов выдавить могу. Да и то — военный разговорник. What is your mission? What is attached to your company to support it? Are any losses in manpower or equipment? Answer the questions, it's your last chance to live{16}!

Закрыл книжку, отложил... сидим, смотрим друг на дружку, как две совы. Как бы и сказать чего-то надо, да вот незадача — слова все нужные из головы, словно гильзу стреляную, вымело.

— Эрик... что-то не так?

Отчего-то она меня с самого начала стала Эриком звать. Пару раз поправлял, а потом надоело.

— Ну, — промямлил я, — вроде того.

— Что я сделала неправильно?

Вот чего терпеть не могу — так это когда она пугается. Сразу — уголочки рта вниз, личико сереет, в общем, такая маска выходит... ночью на кладбище встретишь, сам в гроб прыгнешь и изнутри заколотишься.

— Ты-то все правильно сделала. Не в этом дело.

— А в чем тогда?

Я опять, было, язык проглотил. Только... Стаська — девчонка умненькая, головкой работать не хуже, а, наверное, лучше меня умеет. Сразу печальная такая сделалась.

— Дело во мне самой? Да?

— Именно.

Не знаю, в какой момент у нас все наперекосяк пошло. Поначалу-то все, как собирался, — нашел человека подходящего: сельский врач, в смысле фельдшер, дедок на седьмом десятке, но еще вполне себе бодренький. Живет один, в домике на отшибе, а главное — единственный доктор на три деревни соседние. Такой нужный кадр при любой власти бедствовать не будет.

Мы с ним даже о цене сторговаться успели. Ему медикаменты нужны: казенные поставки еще с начала войны на три четверти сократили, а с началом Развала и вовсе... ну а мне их достать пока все-таки еще возможность есть. Пока деньги в карманах шуршат... а чего нельзя купить за деньги, можно приобрести за большие деньги. Ну а что и за большие нельзя, то порой просто взять удается. Разумеется, если знать, где и как, да план нормальный придумывать.

Забавно, однако: лекарства, они как бы должны жизни сохранять. А вот пришли такие времена, что за ампулу пенициллина порой больше глоток режут, чем она залечить может.

Я ему еще всяких жизненных благ собирался подкинуть. Керосина бочонок, соли, спичек. Это уже б не столько деду в плюс пошло, сколько баронессочке моей — ведь хозяйствование домашнее, готов спорить, тотчас, едва от меня пыль на дороге осядет, на нее взвалили бы. Разве что, думаю, схитрить и вернуться... раз пять, с хаотическими, как майор Кнопке говорит, интервалами.

А когда сказал про это Стаське, заранее, чтобы собираться начинала потихоньку, тут-то она меня и огорошила. В шахматах такой прием «ход конем по голове противника» называется.

Нет — и все! Точка! Не уйдет она никуда! На все согласна — котлы у Гуго от жира отскребать, стирать, что угодно делать, лишь бы при батальоне нашем остаться!

Признаюсь, опешил я тогда в первый момент капитально. Больше часа... ну да, час тридцать пять, как сейчас помню... разговор с этой осленкой упертой разговаривал. И так ни до чего толком не договорились. Точнее, договорились — до слез я ее довел, когда осведомился, дурак эдакий, включает ли ее «что угодно» ту профессию, которой она при нашей встрече занималась. И ведь догадывался же, кретин, что забыть она о той жизни пытается, загнать в глубокое «не было», а все равно ляпнул. Разрыдалась моя маркиза в три ручья, но полезной информации при этом так и не выдала ни грамма. Нет — и все, а почему, зачем и, главное, как... об этом, значит, у Эриха Боссы должна башка трещать. Ну и, как говорит Михеев, ничё. Она — голова, — у меня броневая, лучше всякого шлема пулю держит. Всякое выдерживала — и эту русскую девчонку свихнутую выдержит.

Тогда-то я до радиста Стася Дымова и додумался.

Дымова — это у нее фамилия такая оказалась. В смысле — Стаська мне ее назвала... на третий день пребывания в расположении. Не то чтобы я в нее сильно поверил... ну да мне, в общем-то, все равно было. Если Стаська и впрямь считает, что ее настоящая фамилия может нездоровую сенсацию произвести — верю, как говорится, на слово.

Удивительное самое было то, что Вольф, когда я к нему с этой идеей приполз, показательную порку за слабоумие учинять не стал. Эрих, говорит, ты теперь сам большой мальчик. Командир взвода. Три панцера и четырнадцать живых душ, плюс твоя пятнадцатая... и если хочешь на себя проблему вешать — твое право. А моя... обязанность — выдать тебе по полной, если ты с этой или любой другой проблемой совладать не сумеешь.

Добрый он... майор Вольф Кнопке.

Честно скажу, когда я этого Стася Дымова экипажу своему представлял, ползало чего-то многоногое по спине между лопаток. Положим, Серко не в счет, Севшин — он сам из «бывших», не из аристократов, правда, но интеллигент... тоже потомственный. А вот насчет Михеева у меня опасения были основательные.

Оказалось — зря. Алексей, он, конечно, парень хваткий и при этом себе на уме... та еще Springmine{17}.

Но если он для себя чего-то решит, то уж намертво. Вот и Стаську он просто классифицировал — женщина командира. Ачто подумал при этом — только он сам, да Господь на небе знает.

— Прости меня.

Тихо она это сказала, почти шепотом.

— Слушай, — предложил, я ей, — твоя светлость! Может, все-таки передумаешь? Пока еще не поздно.

— Нет!

— Но почему? — это из меня уже как крик души вырвалось. — Только, — добавил сразу, видя, как она опять носом шмыгать начинает, — без слез. Один раз этот номер со мной сработал, но на «бис» исполнять его не надо. Просто объясни, чего ты в наш батальон так вцепилась?

— Не в батальон. В тебя.

Тут-то у меня башня с погона и навернулась!

Все эти ночи — ну, кроме тех, когда меня на ночные учения сдергивали или сам по делам пропадал, — мы с ней в одной палатке спали. Каждый в своем мешке, и метр земли между.

Врать не буду, первые три раза ждал, что придет. Фантазии всякие конструировал... дурацкие! Что забавно, барьер тот мысленный, который я во время беседы с Акселем засек, так и висел в голове — не мог я внятно представить, как это у нас с ней быть может. Пытался, но дальше обжиманий в одном мешке не шло.

А на четвертую ночь понял — не придет она.

Я, вообще-то, в этом смысле не гордый, к любой другой и сам бы подкатился. Только...

Не знаю.

Фриц Очкарик, когда я его в кустах зажал, да про отношения наши загадочные поведал, трястись начал мелкой дрожью. Снял очочки свои, протер, снова на нос водрузил и такую чушь заумную понес — сестринско-материнский комплекс, сублимация, подсознательный перенос вектора... у меня аж зубы заныли. Приказал ему заткнуться, кулак под нос сунул, хотя это уже лишнее было. Очкарик для всего батальона такая вот нянька-консультант и ни разу пока случая не было, чтобы он хоть полсловечка из чьей-нибудь исповеди растрепал.

Толку с него, правда, тоже... недаром всех этих психологов-психопатов еще в первую мобилизацию загребли. И не врачами — какие из них, к свиньям собачьим, врачи? Очкарик даже повязку элементарную наложить не может, три-четыре пакета портит, пока хоть какую-то чалму вокруг головы условно раненого соорудит.

— Ничего не понимаю. Ради меня... как? Зачем? Чушь какая-то!

— Нет. Не чушь.

— Да как же... — я аж головой затряс. — Ты... мы ведь просто... черт, царевна, сделай милость, объясни тупому немцу, что у нас с тобой за взаимосношен... тьфу, взаимоотношения такие?!

— Не знаю, Эрик, Устала я. Вымоталась. Не хочу больше одна оставаться. А ты — надежный. Мне кажется, кроме тебя в этом мире свихнувшемся уже ничего надежного не осталось.

Ну что ей после такого скажешь?

— Стась, — ласково говорю, — ты не путай теплое с мягким. Пока мы в тылу, я, согласен, величина постоянная. Но через пару дней мне в бой, а бой — это явление мало предсказуемое. Я ведь который год воюю... по статистике мне Господь уже давно удачу в кредит отмеряет. Можно ведь и на первой же сотне метров подарочек в боеукладку словить — и что тогда?

— Вот именно поэтому, — спокойно отвечает малышка, — я и хочу быть рядом с тобой. В одной машине с тобой.

Глава четвертая

Утро прохладное выдалось, можно даже сказать, холодное. Вдобавок туман — я уж заопасался, что из-за него начало атаки отложат. Густой, как молоко, в трех метрах уже ни видать ни черта, какой уж тут противник! Он, понятно, тоже нас не увидит, только и не сильно-то надо — сами с обрыва навернемся или ходовую об камни рассадим.

А потом солнце из-за горизонта выглянуло, окрасило все в мармеладные, то есть пастельные, оттенки и сразу тепло стало. На душе, по крайней мере.

Снял я наушники, на башню вылез, сел, закурил, огляделся — красиво... словами не передать. Солнце туман к земле прибило, и теперь он, как море в штиль, нежно-розовое. Только панцерные башни из него островами торчат, и гребень впереди золотится.

Идиллия. Даже не верится, что вот-вот оттикают стрелки и разнесет всю эту господню благодать пушечно-ракетным залпом вдребезги пополам. А следом мы сквозь догорающие обломки двинемся убивать и умирать!

Прав Вольф: чего-то я засентиментальничал последнее время. Или обрусел. Уже ловил себя пару раз — думать по-русски начинаю, то есть мысленно — на русском. С ремонтником, опять же, позавчера разговаривал — тоже начал русские словечки в речь ввертывать, причем не только матерные.

И вот сейчас гляжу на эту красоту пастельную и тянет меня на ностальгию пополам с философствованием.

Помню, за два года до войны меня дядя двоюродный, Петер Роллер, на лето курьером пристроил в Эссене — сам он там клерком работал. Жил я, соответственно, у него, спал на диванчике в гостиной и каждое утро, просыпаясь, любовался шикарнейшим рассветом. Дом был новый, выше всех в квартале; так что вид был во все окно: розово-алое море, и на самом горизонте могучие колонны дыма из труб, точь-в-точь будто вулканы на рисунке в учебнике.

Если бы не война, он меня, может, и на нормальную работу к себе взял бы. Да и вообще... у нас с мамой ведь других близких родственников, считай, и не было — вот ей «черное извещение» и прислали: «Пал смертью героя...» Ну какой, спрашивается, смертью героя мог штабс-вахмистр из батальона связи пасть? Накрыло бомбежкой или обстрелом...

Еще — мог бы в колонии податься. После школы — вполне. И был бы, как англичане говорят, белым сахибом, может быть, даже и при авто... ну, мотоцикл точно б полагался. Понятно, что там, в колониях, тоже не все сплошь праздник да сахар — малярия, дикари, но зато перспектива...

А так...

И кому оно только было надо — все рушить? Жили-то ведь неплохо. Раз в месяц на рыбную ярмарку в Голландию катались... к морю, опять же.

Социал-интернационалисты говорят — богачам! Капиталистам там всяким, банкирам, аристократам опять же. А зачем? Будто они без войны плохо жили? А война для них тоже не сахар... Понятно, что простые продукты они не по карточкам получали, а вот всякие деликатесы из колоний, которые раньше чуть ли не в каждой лавке лежали... бананы там всякие, ананасы с киви. Первый год еще через Швецию, говорят, что-то шло, потом бритты блокаду ужесточили, ну а после ребята Херзинга жирный крест на всяческой торговле поставили. В нашем экипаже у радиста, Карла Вальтера, брат подводником был, и раз у них отпуска совпали. Карл потом рассказывал, какие, к свиньям собачьим, досмотры, нейтралы. У них там все просто было: засекли гидрофонами или эхо-камерой надводную цель, пальнули акустической, а что за цель — военный корабль, торгаш или даже госпиталь плавучий, это пусть Посейдон разбирается. Кто по-другому воевал, тех самих быстро на дно спровадили: поисковых групп в Атлантике у бриттов шастало, что блох по дворняге. Плюс дирижабли и бомберы дальней морской разведки, все при радарах. Чуть рубку из-под воды высунул — через пять минут получай привет с небосклона. Вот и выходило, за сто дней автономки на поверхности были два раза по четыре часа, когда торпеды с «дойной коровы» принимали.

Опять же снаряды и бомбы, они штуки бесклассовые. Когда из «Большой Доры» начали Лондон обстреливать, первый снаряд куда угодил? Правильно, в банк. Восемь этажей пробил и ухнул в подвале, в этом... хранилище индивидуальных сейфов. Наши газеты потом фотографии перепечатывали, две рядом — целое еще здание и аккуратная такая груда камней, что от него осталась. Ну и потом, при следующих обстрелах... контактный взрыватель, он механизм чуткий, но тупой, ему что Вестминстерский дворец, что трущобы Сохо, без разницы. Куда баллистическая кривая выведет, там и рванет. Это вам не Первая мировая, когда все еще почти цивилизованно было — солдаты в окопах воюют, а в тыл разве что раз в месяц одиночный «цеппелин» залетит, вывалит десяток-другой фугасок, и снова спокойно можно кофе со сливками по утрам прихлебывать. Нет уж... в этой войне если чего и прилетит... вроде 7-й эскадры... После таких «гостей» только руины на месте города разбирать, и то дня через три, когда все замедлители отгикают.

Так что не думаю я, что этим... »правящим классам» так уж выгодно это было — войну устраивать. А вот кому выгодно — не знаю.

В башне зашуршало, зашебуршило — повернулся, смотрю, Стаська вылезает. Выпрямилась, потянулась сладко так, зевнула, ну чисто кошка, села рядом на край лобового окна, облизнулась навстречу солнцу и зажмурилась.

— Ну вот, — усмехнулся я, — ты еще замурлыкай!

— Мур-р?

Не выдержал — протянул руку и начал ее за ушком нежно так почесывать. А она в ответ голову наклонила — и щекой!

— Мур-р! Мур-мяу! Мыр-р-р! М-мя! — Тот еще, думаю, «Котенок-1» у меня.

— Киса, — шепчу, — чудо ты пушистое. Я тебе что вчера насчет формы говорил?

— Что она мне очень к лицу.

— Убрать косы под головной убор я тебе говорил! А они у тебя как болтались ниже плеч, так и продолжают...

— Ай! Эрик! Перестань!

— Не «ай», если в бою зацепишься, так и будешь отцеплять, пока укладка не сдетонирует?

Подействовало. Сразу задумчивое личико изобразила, смутилась.

— Извини, я пыталась их сегодня уложить, и не получилось. Шапка спадает. Она у меня и так на размер больше, чем нужно.

— Это не шапка. Шапку ты на кукол можешь надевать, а это, — снял с нее, — кепи с наушниками, утверждено Его Императорским Величеством Кайзером Генрихом Первым как единый полевой головной убор для всех родов войск. Что же до размеров — в армии, запомни, есть только два размера: слишком большой и слишком маленький.

Помялся чуть... ладно, думаю, все равно судьбу не обманешь. Стянул берет, выбил об колено и ей протянул.

— Вот, примерь. По идее, в него и не такую гриву упаковать можно.

— Ой, — растерянно улыбнулась Стаська. — Спасибо, Эрик. Я раньше часто береты носила... шли они мне.

— Тебе все идет... принцесса.

— Махнуться затеяли? — Михеев из люка своего высунулся. — Правильно, хорошее дело. Надо бы и нам с тобой, командир, перед первым совместным боем чем-нибудь эдаким махнуться! Если, — добавил посерьезнев, — вы, господин фельдлейтенант, не против.

— Не против, — кивнул я, — только чем? Зажигалкой самодельной и пачкой полупустой — несолидно, а больше у меня своего и нет ничего, все — табельное имущество. Раньше еще часы собственные были — дешевые «Вокка», я их, главным образом, за «фамильное» сходство взял. Но как раз вчера вечером мне под роспись новые выдали, противоударный хронометр, чуть ли не швейцарский.

— А давай — куртками? — неожиданно предложил Алексей. — Сложения мы с тобой похожего. Опять же, у тебя верх камуфляжный, у меня низ, полная дисгармония наблюдается.

— Ну, давай, — согласился я. — Погоны только отстегни.

И в самом деле — кожанка мне впору оказалась. Я ремень поверх затянул, подергал руками — отлично сидит, как на меня шитая.

Для полноты картины еще перчатки надел, офицерские, серой замши, закурил...

— Как, — поинтересовался вальяжно, сквозь дым, — больше на офицера похож?

— Не то слово, — смеется Михеев. — Перед таким орлом спина сама в стойку выгибается.

— Ага, — улыбнулся я, — три раза.

— Надо, — озабоченно заговорил Алексей, — чтобы еще Петрович с заряжающим чем-нибудь махнулся.

— Надо-то надо. Только вот у Серко точно на обмен ничего не найдется. Кроме, разве что, пригоршни блох, да и то дохлых — санобработка не дремлет!

— А сало?

— Сало он в жизни не отдаст. Скорее уж от себя позволит какой-нибудь орган оттяпать.

— Эт-точно, командир. Деревня, он такой.

Я окурок о броню затушил, начал, было, руку поднимать, чтобы на время глянуть, как в тылу, левее, загрохотало, взвыло, и огненные стрелы одна за другой начали небо над головами чертить.

— Началось, — это Стаська выдохнула.

— Началось, — кивнул я и строго: — А ты почему в столь ответственный момент не на месте? К рации, живо!

— Ой!

Смешная все-таки она.

Я-то никуда особо торопиться не стал. Досмотрел артподготовку — так себе, доложу вам, зрелище, понимающего человека отнюдь не впечатляет. Пара установок по два десятка труб каждая... а с другой стороны, и их-то, по-моему, задействовали исключительно ради галочки. Первая атака всего наступления как-никак. Другой вопрос, что мы не нормальную оборону прорываем, а черт-те что под названием: «сопротивление противника имеет эпизодический запятая очаговый характер». Гражданская война, господа, что вы хотите?

И потому торопиться мне и впрямь было особо не с чего. Задачи ротный вчера поставил, на рубеже выдвижения мы стоим... повезет, так до обеда и простоим. В первых ротах, конечно, хлам собран отборный — русские машины, австрийские, пара нашего старья. Экипажи тоже не лучше, но все равно, двадцать панцеров нашего первого эшелона, это, как ни посмотри, сила. В начале войны, случалось, и не такую оборону проламывали.

Наступаем же мы вдоль стратегического шоссе, имея ближней целью захват населенного пункта с многозначительным названием Калечек. В дальней же перспективе маячит перед нами городок Железногорск, но до него еще переть и переть — восемьдесят километров. Командование, в неизъяснимой мудрости своей, наметило его рубежом завтрашнего полудня, то есть, читай, к вечеру третьего дня. Если повезет, и впрямь доползем.

Прислушался... забавно, думаю, если звукам верить, то бой там, впереди, уже основательно разгорелся. Панцерные пушки ухают, АБО-шка в ответ визжит, минометы... ого, а на горизонте-то уже два столба чернеют. Удивительно, думаю, двадцать минут воюем, а эти олухи уже потери понести умудрились. Если они еще пять минут в данном стиле повоюют, Вольфу придется все-таки второй эшелоп вводить.

И накаркал. Едва только подумал, слышу — у панцера комроты дизель взревел и почти сразу же наушники захрипели.

— Котенок-1 слушает!

— Я Кошка-3, начинаем движение, уступ вправо, интервал сто двадцать.

Началось.

* * *

Деревню Калечек, когда мы к ней подошли, уже можно было с карт стирать. Сначала артиллеристы по ней отработали, затем первые роты снарядами закидали... В общем, населенный пункт перестал существовать как цель.

Схлестнулся же первый эшелон с какими-то частями, выдвинувшимися, — непонятно, правда, когда? — со стороны Хомутовки. Панцеры, пускачи на автотяге и АБО, общим числом до батальона. Читай, рота там, наверное, и в самом деле была.

И ведь что примечательно — командиры-то рот наши, один такой же бывший унтер, второй — лейтенант. Нет, есть все-таки в этих русских какое-то заразное... даже и не знаю, как назвать... безумие, что ли? Взять меня — как Стаську на шею повесил. Года три назад мне б такое в жутком сне не приснилось. Абсолютно ведь бессмысленный поступок, нелогичный и, — какое же это слово-то, Вольф его любит про русских употреблять? — а, вспомнил, иррациональный!

Бой шел минуты три. За это время у нас два панцера сожгли, один подбили — что меня больше всего удивило, экипаж не выскочил, не бросил... то ли сознательные оказались, то ли просто наружу, под пули лезть побоялись. У авровцев «приведены к молчанию» два орудия и уничтожено «до сотни» пехоты. Здорово, конечно, но вот только кажется мне, что «до сотни» — понятие уж больно растяжимое. Может и девяносто девять быть, а может, и просто девять, а то и вовсе пара шинелей простреленных, да каблук отбитый — и все до сотни и никак не после.

Еще у одного панцера экипаж после попадания без пробития брони, двигатель с перепугу заглушил и до сих пор завести не может. И у панцеринфантерии приданной один транспортер подбили.

Впрочем, когда мы двинулись прочесывать рощу, из которой авровцы, согласно докладу комроты-1, фланговый огонь вели, то одну пушку нашли. Брошенную. Стандартная «дага» на круговом лафете, который русские со шкодовской гаубицы срисовали.

Еще через километр на броневик наткнулись, точнее, на его ржавый остов. Судя по виду, он тут с прошлой осени торчал, а то и дольше. И ни одного трупа. Понятно, что авровцы не только раненых утаскивают, но и убитых стараются синим не оставлять, но всё равно — для встречного боя картина странная.

У броневика мы задержались, пока «обер Мойша» с пехотой переругивался — они, оказалось, не сообразили, что теперь мы впереди идем и с первыми ротами остались.

Вышли к Хомутовке. Это уже не деревушка, а вполне такой городок, с церквушкой, домиками двухэтажными, беленькими. Приятный на вид, даже расстреливать жалко.

Перед ним мы снова остановились — пехота не захотела вперед идти. Приказать им Розенбаум не мог, панцеринфантерии было две роты, и командовал ими гауптман. Сам же «обер Мойша» тоже вперед не рвался, и я его чувства в этом вопросе вполне разделял — памятуя о том злосчастном бое за безымянную деревеньку, когда нас с Вольфом едва не поджарили. Корпусная панцеринфантерия, пусть и «разбавленная», это, конечно, не банда анархистов, но и «смилодонт» тоже не «мамонт», ракеты бортом ловить куда хуже приспособлен.

Решили ждать Вольфа, а заодно и артподдержку. Смысла, правда, я в ней особого не видел — с пригорка, где мы стояли, два трети городка как на ладони видно. Ну да командованию виднее.

Оказалось, задержались не зря. Минут через пять после того как стали, из-за крайних домиков мотоцикл с коляской вылетел, и седок в той коляске очень старательно палкой с белой тряпкой размахивал. Большая тряпка — то ли скатерть не пожалели, то ли наволочку.

Давно я уже белых флагов не видел. Гражданская война — штука жестокая, пощада к врагам здесь не в чести. Те, кто всерьез дерется — мы, авровские офицерские части, синегвардейцы, — бой ведут, как правило, до последнего... и не патрона, а человека. Ну а шваль разнообразная, которой по всем сторонам фронта хватает, эти обычно и не додумываются, что есть такой полезный для здоровья сигнал. Максимум, на что их хватает — руки поднятыми держать, да оружие не по кустам побросать, а аккуратно на обочину сложить.

Может, конечно, у них просто тряпок подходящего цвета не находится.

Вылетел этот мотоцикл прямо на машину обер-лейтенанта Розенбаума, который как раз на сотню метров вперед выдвинулся. Остановился, выкатился из него пухленький мужичок в кожаном, насколько я в оптику разобрал, пальто и начал «оберу Мойше» чего-то втолковывать.

Жаль, право, думаю, что я по губам читать не умею. Интересно же.

Тут как раз «гепард» штабной подъехал. Затормозил рядом с панцером ротного, вылез из него Вольф с начштаба. Пухлик мигом на них переключился. И почти сразу же у меня в наушниках зашурало.

— Котенок-1, к командиру!

— Понял, — отзываюсь и, перещелкнув тангенсу, командую: — Михалыч, выдвигайся метров на десять вперед и вдоль строя — на правый фланг.

Мы, пока катались, интервал постепенно уменьшили. Так что сейчас от моей левофланговой до машины комроты метров шестьсот получилось.

Пухлик в пальто был Хомутовским градоначальником, в смысле, бургомистром. А задницей своей драгоценной он рискнул, дабы сообщить нам чрезвычайно ценную новость — авровских частей в его разлюбезном городишке не имеется. Уж больше часа как.

Час — это он, как я прикинул, скорее всего, приврал. Даже если они с утра в готовности стояли, что, в принципе, не так уж невероятно, сосредоточение наше не заметить сложно было, а разведка у авровцев вполне на уровне, и двинулись в момент начала артподготовки, все равно час не получается. Минут сорок-пятьдесят, не больше.

Плохо, что внятно рассказать про эти самые авровские части он толком тоже не сумел. Или не захотел, но в этом случае ему не в бургомистры надо было подаваться, а прямиком в актеры. Потому как «дурачка играть», когда на тебя калибр восемь-восемь прищуривается... лично я не сумел, прокололся бы.

Да, были... да, много... много техники... панцеры были. Нет, не считал. Погоны? Золотые... но и солдат было много. Нет, эти недавно появились, а раньше только взвод с поручиком был. Сколько это самое недавно? Неделя, может, дней десять...

Где-то минуту спустя, когда окончательно ясно стало, что ничего толкового пухлик больше не выдаст, Вольф велел ему заткнуться и катиться обратно в город. Тот попытался чего-то пискнуть насчет гарантий для мирных обывателей... Кнопке на него посмотрел стеклянно и холодно отчеканил:

— Единственная гарантия для вас — благоразумное поведение. Если в наших солдат будет произведен хоть один выстрел, город будет уничтожен.

Добрый он... майор Вольф Кнопке.

Бургомистр побагровел, забормотал чего-то... тут уж я его оборвал и тихо посоветовал не маячить больше у господина майора перед глазами. Пухлик попятился, налетел боком на панцер, отскочил от него, что твой мячик для пинг-понга, прыгнул в коляску и умчался.

Майор ему вслед поглядел... вытащил портсигар, достал сигарету, нам — мне и «оберу Мойше», который уже с панцера спустился и рядом со мной стоял, — предложил. Затянулся, отступил на шаг, так чтобы в тени от «гепарда» оказаться, — солнце хоть и невысоко поднялось, припекало уже ощутимо.

— Итак... какие будут мнения, господа офицеры? — Смотрел он при этом на меня, но только я-то пока еще не настолько ополоумел, чтобы пасть разевать, когда рядом два настоящих обер-лейтенанта стоят.

— Собственно, — задумчиво произнес начштаба, — чего-то в этом роде мы и ожидали. Глупо было бы рассчитывать на полную оперативную внезапность в этом чертовом бардаке, именуемом Русской Гражданской.

— Ты, — улыбнулся комроты, — подобрал не совсем удачное сравнение. У моего дяди было до войны небольшое заведение в Мюнстере, и, уверяю тебя, Вилли, порядка там куда больше.

— Охотно верю, — кивнул начштаба. — Так вот, повторюсь, глупо было бы рассчитывать на полную оперативную внезапность, особенно с учетом того фактора, что мы пытаемся наступать по одному из наиболее очевидных направлений. Можно не сомневаться, что, будь в распоряжении командования противника чуть больше времени и сил, мы бы встретили здесь полноценную полосу обороны.

— Но у них, — вполголоса заметил Вольф, — не было ни первого, ни второго.

— Да. Поэтому они ограничились небольшой мобильной группой, которая, полагаю, будет пытаться применять против нас классическую заслонную тактику... собственно, они уже это один раз проделали.

— Что могу предположить я, — заговорил Розенбаум, — так это то, что авровское командование все же пока не представляет возможностей развернутого корпуса. Тактика «пусти кровь и беги» хороша, не спорю, и с нашими передовичками она один раз сработала. Но, если они попытаются проделать этот трюк со всем батальоном, мы их попросту сомнем.

— С полком, обер-лейтенант, с полком, — усмехаясь, поправил его Вольф.

После этого в разговоре пауза возникла, секунд на двадцать... и я вдруг понял, что на меня уже не только Вольф, но и остальные офицеры смотрят.

А я... а что я? Так, стою, курю.

Только, похоже, не удастся на этот раз молча отстояться.

И, как назло, в горле сразу пересохло.

— Хорошо бы, — голос хриплый, как из плохого переговорника, — определить, где у них следующая позиция будет. На марше мы их, конечно, не догоним, но...

— Мы, — перебил меня начштаба, — не догоним. А вот летуны...

— Браво, Вилли, — тем же спокойным тоном отзывается Кнопке и, повернувшись к «гепарду», скомандовал в распахнутую дверь: — Связь с «гнёздом-3», быстро!

Турбокоптеры над нами прошли минут через двадцать, как раз, когда мы к шоссе подходили. Четыре машины. Ушли вперед, а еще через четверть часа показались вновь, уже с пустыми пилонами.

Я не утерпел — дал команду Стаське переключиться на их волну и как раз поймал конец доклада: — «да, подтверждаем, колонна вражеской техники, двигавшаяся по указанному маршруту, рассеяна, большая часть уничтожена».

Приятная новость, не правда ли? Вот и я так в тот момент подумал.

Колонна... колонна эта была и в самом деле из Хомутовки. Три с лишним десятка фургонов, грузовиков и автобусов. Какие-то интенданты, пара госпитальных машин, непонятно что в этой Хомутовке забывших, но, в основном, беженцы.

Не знаю, какого они тянули до последнего?

На все это ассорти было от силы полдюжины пулеметов... в одном из них лента с трассерами оказалась. Пилоты увидели, что по ним с земли «ведется сильный огонь», и врезали... »не заходя в зону эффективного противодействия средств ПВО».

Мы перестроились в походную колонну, двинулись по шоссе и через семь кэмэ влетели прямиком в засаду.

Смешно, но от серьезного погрома нас русская недисциплинированность уберегла. Панцеры первых рот дистанцию на марше нормально не удержали, установленную скорость движения тоже превысили, пехота решила от них не отставать. В итоге между последним транспортером и панцером Котенка-2, который в голове нашей роты шел, разрыв в полкилометра образовался. Ну а русские, увидев перед собой утренних знакомых, тоже особыми раздумьями себя утруждать не стали. А зря. Я как раз подумал, что впереди поворот и надо бы высунуться из люка, хоть и неохота пыль из-под передних машин глотать, и в этот момент там, за поворотом, захлопало, застучало. В наушниках раздался чей-то дикий крик, кто-то хрипло орал, мешая русские и немецкие ругательства, трещало... потом всё перекрыл командирский рык обер-лейтенанта Розенбаума:

— Я — Кошка-3, всем «котятам» — увеличить скорость... после прохода поворота сходим с шоссе... строй — клин.

Мы разошлись веером. На дороге впереди уже творился форменный ад, горело не меньше десяти машин, попавших, как я моментально сообразил, под кинжальный огонь из лесочка справа, метрах в двухстах от шоссе. Остальные, вяло отстреливаясь, пытались через поле слева отползти — и, спустя пару секунд после нашего появления на, так сказать, сцене, их во фланг начали расстреливать с опушки в километре впереди.

Классическая броне-артиллерийская засада, отлично рассчитанная и подготовленная. Если бы не мы...

— Котенок-3, уходите вправо, зачистите кромку леса. Котенок-1, Котенок-2 — вперед!

Мне наши же собственные недорасстрелянные олухи из первых рот чертовски мешали, как раз на линии огня бестолково дергались. Плюс дым от горевших на дороге... в общем, видимость не ахти. Но кое-что все же засек — чуть впереди опушки, на фоне кустов характерный яркий высверк.

— Фугасным заряжай, — командую, — два часа, кусты, пушка, восемьсот.

Пока проговаривал, по пушке уже две наших отстрелялось. Ладно, думаю, как русские говорят, кашу маслом не испортишь, пусть и Севшин добавит...

И тут мне в поле зрения русская штурмпушка попадается. Высокая рубка в корме, длинный ствол — то ли «Оса» с трехдюймовкой, пехотная поддержка, для нас, в общем-то, безобидная, то ли «Шершень» со своими ста двумя...

— Отставить АБО, — кричу. — Бронебойным... тридцать три, бронецель, девятьсот.

— Командир, фугас в стволе!

— Бей!

Рявкнуло, панцер дернулся, в башне сразу кордитом завоняло, а там, впереди, на броне штурмпушки, чуть правее орудия блеснуло коротко, и сразу же из рубки столб огня и дыма вверх фонтаном взвился.

Значит, все-таки «Оса» это была, с противопульной своей. Лобовую «Шершня» фугасный нипочем бы не взял.

— Котенок-1, Котенок-2, уменьшить скорость. Котенок-1, принять влево, Котенок-2 — вправо.

Что за хрень, удивляюсь, какого эти танцы? Мы же их делаем!

Развернул перископ — ага, ребята Зиберта тоже решили в веселье поучаствовать. Тогда понятно — у «трипперов» лобовая в полтора против нашей, а вот с бортов их прикрыть...

Бам-м-м!

Башня подпрыгнула, меня вперед бросило — едва бровь к свиньям собачьим не рассадил.

Ну и какая сволочь, спрашивается, это сделала? Ты?

— Подкалиберным... минус десять, бронецель, восемьсот, нет, семьсот.

Пальнули практически одновременно — и оба промахнулись.

— Севшин!!!

— Сейчас... сейчас я его достану...

Бам-м-м! И второй наш — в молоко, прицел-то сбило.

Впереди, левее нас ухнуло оглушительно и, когда я снова АВРовца отыскал, от него только корпус на прежнем месте был, а где башня — непонятно. «Триппер»... а до скорострельности нашей ему, с его раздельным заряжанием далеко, но зато когда он, наконец-то соберется стрельнуть...

Думаю, авровцы сообразили уже, что ничего им не светит. Оставаться на месте — верная смерть, отходить — лесок за их спинами не приличный лес, а так, пролесок, насквозь просвечивает. За ним поле километров в пять... а «триппера» с их морским калибром «дятла» и за два с половиной достанут — не оторваться им, не уйти.

В общем, выбора у них особого не было.

* * *

Следующий бой уже за Железногорском случился, утром следующего дня. Город мы обошли с севера: им должна была пехота заниматься, при поддержке бригады, которая раньше дивизионным панцерполком была.

В этот раз летуны не оплошали — обнаружили они эту, выдвигавшуюся нам навстречу часть своевременно. А обнаружив, раздолбали.

Давно я уже такой красоты не видел, больше года, пожалуй. Не какой-то там металлолом штатский, а полноценно проштурмованная и выбомбленная колонна: тягачи, транспортеры, панцеры... пара даже тяжелых, несколько пушек. Картинка... прямо жаль, что никого с фотоаппаратом поблизости не случилось, пока мы всю эту роскошь с дороги спихивали.

Даже странно, что те, кто в мясорубке той уцелел, драться не передумали.

Мы-то уже решили, что всех дел — по кустам разбежавшихся переловить. Пехота спешилась, развернулась в цепь... ну и мы за ней метрах в ста пристроились, повзводно.

И вдруг — вжик — и от сосны передо мной щепки облаком брызнули. Точно в ствол. Секунды три она еще постояла, а потом величаво так обрушилась.

Штурмпушка, будь она неладна.

Михеич, умный, без приказа назад сдал, да так, что я, в люк съезжая, едва затылком о край не приложился.

— Котенок-4, Котенок-5, — ору, — на два часа, бронецель, восемьсот... работаем «фронт-фланг».

Пошли мои «котенки». Я полюбовался, как они позицию «штуги» фугасными окучивают, местность перед нами в голове проскакировал.

— Михеич... плюс двадцать, отдельный куст, влево двадцать, складка, двести. На счет «три» быстро дотаскиваешь нас до неё, потом еще семь секунд — и выскакиваешь. Иван, к этому моменту у тебя выстрел уже должен быть готов.

— Так точно!

— Тогда... подкалиберным — заряжай! Раз, два, три! Па-ашли!

Сработало. «Штуга» как раз пятиться начал, когда мы вперед двинулись — не любят штурмпушки, когда их с флангов обходить начинают. Пальнул в Ральфа, развернулся, чтобы по Понтеру врезать — и тут Севшин его достал. Четко видно было — серая продолговатая туша на фоне зеленых кустов и посередке, чуть ближе к носу, взблеск от попадания.

— Есть! Попадание! Давай второй туда же!

Второй снаряд мы в корму вколотили — и опять ни хрена. Ладно, взрыва нет — но хоть бы дымок какой паршивый?

— Котенок-5, — скомандовал я. — Ты ближе — врежь ему бронебойным!

Ральф врезал — гусеницу по центру разворотил. Нет, думаю, к свиньям — надоело снаряды тратить!

— Вперед!

Пехота, понятно, уже вовсю носами землю роет, по ней от рощи впереди пулеметы работают и в этой роще, среди деревьев, вдруг полыхнуло рыже...

— Стоп!

Оператор, похоже, не очень неопытный — ракета метрах в трех перед панцером в траву ткнулась, отрикошетировала вверх и лопнула где-то за кормой.

— Цель минус двадцать-ноль, пускач.

— Не вижу...

А я и сам не вижу... хорошо хоть, за деревце приметное успел глазом зацепиться.

— Дерево с белой кроной видишь? Невысокое, ствол изогнут? Влево тридцать... и где-то в тех кустах.

— Сам додумался, командир?

— Некогда думать! Осколочным... огонь!

Вкатили мы в эти кусты три осколочных. Я уж было собрался сказать, что еще один — и заканчиваем, как наушники ожили:

— Donnerwe... — и всё.

Развернулся резко — и успел досмотреть, как у Котенка-6, из второго взвода, башня, крутясь, метров с трех на землю падает. Отто Визель там командиром... был. Не повезло парням — детонация боекомплекта штука тяжелая, лекарствами не лечится.

Только вот какая же Arsch mit Ohren{18} им такую сильнодействующую пилюлю прописала?

— Котенок-1,2, — это уже Розенбаум на командирской волне. — Возможная цель прямо по фронту. Котенок-3 — скорость, уступ влево.

Я перископом дерг, дерг... ни черта не вижу... и тут справа еще один удар доносится. Да что такое, чуть ли не со слезами подумал, он же нас, гад, на выбор расстреливает, как в тире, а я его не вижу!

Вывернулся из командирской башенки, рванул люк...

И ни хрена не увидел.

Почти.

— Михеич... влево, полный!

Ложбинка, хилая, правда, зато перед ней хоть какой-то кустарник имелся. От снаряда он нас, понятно, не спасет, но хоть прикроет как-то... »эффект шторы» это называется.

— Стоп!

А потом я его увидел.

Чем-то он силуэтом на наш «смилодонт» был похож... только ниже, приземистей, и башня не из ровных граней, а какая-то... вогнуто-выпуклая. И пушка другая — короче и толще.

Не думал я, что доведется мне его «вживую» углядеть.

«Муромец»... новейший, тяжелый.

В голове сразу страничка из «наставления» генерал-инспектора панцерчастей высветилась: лоб — сто двадцать, башня — двести пятьдесят, литая, обтекаемой формы, борт — сто пятьдесят, сто...

Да-а... это не «дятел», этого спереди нашей восемь-восемь хрен возьмешь, с любой дистанции.

Нырнул обратно вниз, навел на него визир и на общую волну переключился.

— Я — Котенок-1, — шепотом отчего-то начал, словно те, в авровском панцере, услышать меня могли, — цель на двух часах от меня, перемещается вправо. Цель — «муромец», повторяю, это «муромец», дистанция тысяча, тысяча сто.

— Понял тебя, Котенок-1, — отозвался «обер Мойша». — Котенок-3, доложите ваше место?

— Я — Котенок-3, подходим к краю рощи. — Меня как током дернуло.

— Михель, осторожно! — заорал я в переговорник. — Он в вашу сторону разворачивается.

— Котенок-1, Котенок-7, — немедленно среагировал комроты. — Беглый огонь.

Ну вот, думаю, один «седьмой» от второго взвода остался.

Эх, «дудку» бы мне сюда, «дудку»! Ракетой я бы его достал!

— Красноголовым, — скомандовал вполголоса, — заряжай... наводчик, ты его держишь?

— Да.

— Огонь!

Севшин не подкачал — влепил точно в борт. «Муромец» замер и начал в нашу сторону башню разворачивать.

— Подкалиберным... заряжай! Прицел прежний... огонь!

И опять попали... только всего результата — сноп искр от башенной брони.

— Михеич... приготовься.

Еще один сноп искр полыхнул, даже больше предыдущего — кто-то из моих «котят» бронебойным влепил.

Вот сейчас, прикидываю, вот он башню доразвернул... уточнил прицел... к спуску потянулся...

— Вперед!

На полсекунды я их выстрел опередил, может, даже меньше — впритирку трасса прошла.

— Котенок-1, Котенок-7, — снова Розенбаум в наушниках прорезался. — Прекратить огонь.

Я начал рот открывать — и в этот момент из рощи позади «муромца» вывернулся третий взвод и, — в упор! — первым же залпом зажег его, словно свечу рождественскую.

* * *

Потом уже, после боя, меня здорово прихватило. Сигарету пытался достать — разорвал пачку, рассыпал все к свиньям собачьим. Минут пять по траве ползал, собирал. Руки — ни к черту... в смысле, нервы ни к черту стали.

Давно уже такого со мной не было.

С другой стороны, думаю, если прикинуть — год Развала, а до того: переформирование, переучивание. Опять же, батальон «мамонтов», это вам не просто «в каждой бочке затычка» — главный ударный кулак полка прорыва. Соответственно, прорыв, к которому нас припасали, отменился из-за Развала у русских — чего, мол, дергаться, если эти полудурки разагитированные и так не сегодня-завтра позиции бросят, да разбегутся! Потом в самом фатерлянде грянуло... ну да, выходит, давненько уже я вот так запросто костлявой в лицо не смотрел. Подзабыл... ощущение.

А ведь если вдуматься — я ведь кроме войны ничего-то толком не знаю и не умею. Весь рабочий стаж — полгода в мастерских, перед училищем. Спрашивается — кому в мирной жизни может башнер пригодиться? Или даже командир взвода? То-то и оно.

Хотя... черт сейчас разберет, кому и чего потребоваться может? И когда бардак этот вселенский закончится. И чем. Пока что войне этой конца-края не видно. Сначала «цивилизованно» воевали, империя на империю, теперь по-простому — банда на банду. Я, конечно, пророк так себе, но кажется порой — с учетом всеобщей разрухи, остановки фабрик-заводов и прочих революционных прелестей! — что еще через пару лет будем племя на племя драться, причем винтовки пользовать в качестве дубинок, ввиду тотального отсутствия боезапаса.

В общем, клещи мы замкнули. Классически, так сказать. Вечером вышли к развилке, где уже наша батарея пускачей развернулась, из 25-й. Чуть позже подтянулись парни Зиберта, а еще минут двадцать спустя на пыльном мятом «лягушонке» подскакал — я вначале глазам своим не поверил! — самый натуральный корреспондент, жаждавший непременно запечатлеть «исторический момент единения». Сливание в экстазе... Donnerwetter!

Он даже попытался самого Вольфа выдернуть сюда, но майор его послал — далеко и надолго, судя по тому, с какой покрасневшей рожей этот тип из штабного броневика выпал. Впрочем, помидор он изображал минуты две, не больше, отловил Зиберта и Розенбаума, заставил их поставить свои машины друг против друга и заснял-таки вожделенный кадр с пожатием рук братьями по оружию. Что на обеих машинах будут тактические значки одной части четко видны, ему, похоже, как говорят русские, было глубоко по барабану.

Наша рота вдоль кромки леса заняла позицию с расчетом «работать» во фланг тем, кто, ломанувшись по шоссе, на пускачи напорется. «Обер Мойша» разрешил не закапываться. Кустарник был густой, да и потом, ежу было понятно, что здесь мы долго не задержимся: что это за кольцо окружения, через которое курица с полпинка перелетит?

Меня, признаюсь, наступающая ночь слегка подергивала — наши fusslatscher{19} как отстали с полудня, так и продолжали путаться где-то позади.

А рота тяжелых панцеров в поле — это, конечно, сила, но если ихние бронебойщики сумеют к нам на выстрел подобраться... особенно с борта или кормы... будет полыхать в русской ночи десять веселых костров.

Ротного, впрочем, этот вопрос тоже дергал: только мы в своем кустарнике более-менее устроились и ветками обросли, он взводных к себе вызвал. Распределил сектора ответственности, места для секрет-постов указал... вот только не сказал, из какого кармана людей на это дело вытащить. Тоже ведь — личный состав по периметру распихать проще простого. Как русские говорят, дурное дело — не хитрое. Только после дневного боя... позасыпают все под утро, как ни накручивай. А если не под утро, то завтра за пушкой или за рычагами.

В общем, я так решил: устрою на двух своих секрет-постах нормальную пересменку, а остальные пусть себе храпят. Ну а если что...

Обошлось. Никакие возрожденцы в эту ночь по шоссе не поперли. И на рассвете тоже.

Часам к одиннадцати другие наши части подтягиваться начали. Моторазведка... Потом в низинке справа гаубичная батарея развернулась. Ближе к полудню со стороны 25-й панцеры подползли, и сразу — по взводу в обе стороны. А еще чуть погодя — нам приказ: сняться с позиции и сосредоточиться в лесу у деревни... у деревни... черт, не запомнили ту деревню, запомнил только, что больно уж невыговариваемое название у нее было. Где-то между Сергеевкой и Красавчиком, короче говоря. Оперативным резервом на случай необходимости парирования прорыва. Значит — уже не колечко жалкое, на живую нитку, а полноценное кольцо замкнули.

Вот только не пытались окруженные авровцы прорываться. Ни в тот день, ни в следующий... и до конца недели тоже. Как сидела сиднем меньшовская дивизия в Курске, так в нем и осталась.

Я так понимаю, до командования корпусом только к воскресенью и начало доходить, что чего-то не по правилам прошло.

В нормальной-то войне в «котел» противника окунуть — это, считай, три четверти победы. У окруженных выбор — либо на прорыв идти, головы класть, либо ждать, что снаружи деблокируют. И совсем уж редко — в осаде сидеть, да на «воздушный мост» надеяться.

Только у нас нынче война неправильная. Гражданская. И авровцы, похоже, это раньше Линдемана сообразили.

Корпус наш сейчас в таком положении оказался, как мужик в той русской басне про медведя. Окружить Курскую группировку мы окружили, пути их снабжения перерезали, а дальше... у них ведь по тем путям и до того не снабжение шло, а так, вялотекущее перетекание. Основные боезапасы и продовольствие уже давно в самом Курске на складах. А вот у нас коммуникации сейчас идут, считай, через одну нитку, и если двинемся мы вперед, на Орел... от Курска до Железногорска меньше сотни кэмэ, треть панцерной заправки. Вот и выходит, не мы к ним в тыл вышли, а они у нас в тылу обосновались, как хороший зазубренный ржавый гвоздь в заднице.

Можно было бы, конечно, попробовать на синих блокаду свалить. Только у меня лично веры в них не было никакой, а у командования корпуса, похоже, и того меньше. Против ополченческих частей они еще кое-как, но меныновцы их, случись что, разметают, как котят. А впереди, в Орле, Соколовская дивизия и со стороны Брянска тоже чего-то трехцветное маячит... и кто, спрашивается, у кого в котле будет вариться?

В общем, признать надо, на первом этапе авровское командование Линдемана переиграло! Курск, как оказалось, все равно надо брать, и потому все наши телодвижения за последнюю неделю — свиньям на корм! Нам-то еще ладно, а вот парням из 25-й, которые город с юга по большой дуге обходили, — тем вовсе обидно. Ну да, как русские говорят, бешеной корове и пятьсот верст — не крюк.

Ничего. Зато, как любит говорить «обер Мойша», на второй перемене блюд Линдеман отыгрался по полной.

Обычно брать крупный населенный пункт, который противник всерьез защищать собрался, — тот еще геморрой. Тут даже превосходство в бронетехнике не поможет: горят панцеры на улицах, горят. Синим пламенем, ярким или не очень, в зависимости от качества топлива. А Курск, если верить карте, как раз городок не из маленьких — от сотни тыщ до полумиллиона душ в нем до войны обитало.

Не знаю, сколько их там сейчас оставалось, знаю лишь, что не повезло им. По-крупному. Потому что штурмовать город с ходу мы не стали.

Командир корпуса генерал-лейтенант Линдеман приказал город бомбить!

Наверняка при этом еще и добавил чего-нибудь непечатное... хотя нет, господин генерал-лейтенант — человек культурный, вежливый...

Вообще-то такие вещи при помощи тяжелых бомберов полагается делать. Только бомберов тех у фон Шмее хорошо если десяток набиралось, и моторесурс у них отнюдь не резиновый. Он и пытаться не стал. Взял транспортники.

Я эти транспортники зимой видел, на аэродроме под Киевом. Вдоль всей полосы — пузатые зеленые туши.

Только летали они не из Киева — слишком быстро оборачивались. Четыре сотни кэмэ по прямой, это, считай, с полной загрузкой час лету, да назад столько же, да пока заправят и загрузят. Разве что в две волны, но в это я еще больше не верю — самолеты-то еще, может, и наскребли бы, а пилотов где взять?

У АВРовцев в городе толкового ПВО не было. Те несколько батарей, что полагались ему, как промцентру, задавили в первый же день. Много эрликонов, но они-то готовились против турбокоптеров и штурмовиков. Только эрликон, хорошо, если на трех тысячах чего-то достанет, а транспортники шли обычно где-то на пяти. Над центром открывали аппарели, и подарочки в тридцать тонн за борт! Прицельность, понятно, при таком бомбометании никакая, ну так ее никто и не требовал — в городской черте упало и ладно. Фугасы и зажигалки вперемежку... тоже доморощенные какие-то, я так думаю, аммиачную селитру с чем-то намешали. Главное, горели и взрывались они не хуже нормальных.

Когда наш полк к Курску вышел, он уже три дня как полыхал.

Мы заняли позицию на подступах к северной окраине. Сменили каких-то синих — эти уроды ленивые даже одной-единственной приличной траншеи отрыть не удосужились! Нам-то еще ничего, но вот панцеринфантерия, которая, собственно, и должна была тут остановиться и которую наша рота должна была поддерживать, те матерились в голос.

Мы ждали приказа... а приказа все не было. Только транспортники с утра до вечера тоскливо выли в небе, ложась на обратный курс как раз над нашими головами. А в городе тянулись к небу бесконечные столбы, сливаясь временами в одну сплошную стену. Черную, как аскеры из 713-го батальона — он как раз расположился в тылу у наших соседей справа. Давно уже их рож не видел, считай, с того самого «африканского турне», как иронически именует Вольф нашу полугодовую командировку. Помню, когда в первый раз увидал, как эти вояки сыпались из «семерок» в касках старого образца, с карабинами в одной руке и ассегаями в другой, решил, что мозги потекли, не перенеся трудностей акклиматизации. Потом привык... а вообще — ничего себе вышло сафари, даже слонятины удалось попробовать. Руди Кейссер все рвался против лопоухого с винтовкой выйти, уверял, что с одного выстрела уложит, но майор приказал не извращаться, и слона мы завалили из «эрликона».

И погода в эти дни, к слову сказать, стояла почти что африканская — жаркая, безветренная.

Больше всего я боялся запаха. Помню, в бар Пфайфера как-то зашел бледный, как сама смерть, парень в летной форме, оказавшийся штурманом из 7-й эскадры, «Силы Возмездия». И после пятой кружки, тупо глядя остекленевшими глазами в стену перед собой, он говорить начал... о той ночи, когда над Шеффилдом языки пламени поднялись чуть ли не вровень с крыльями их «Гот», а запах... радиста прямо в кабине вырвало, заблевал все стекло, да и сам он едва успел кислородную маску натянуть...

Боялся, понятно, не за себя — за Стаську. Она и без того сама не своя.

Кто не военный, тому, наверное, казалось, что там, впереди, в этом пекле уже давно ничего живого уцелеть не могло. Только мы-то знаем, как на траншеи идти, которые перед этим тяжелая артиллерия обработала или вот также — бомберы. Тоже вроде бы... не Земля, а Марс какой-нибудь с Луной, человека отродясь не бывало, одни только воронки, в которые панцер по башню провалиться может. И всего-то дел, пойти да эти самые воронки занять. И ты идешь, бодро, весело, а метров за сто эти самые опустошенные смертью траншеи вдруг оживают и врезают по бортам перекрестным бронебойным, пулемет уже жмет пехотуру к земле и отползать с перебитой гусеницей не получается. И ты начинаешь ворочать башней, пытаясь нащупать этот чертов станкач, а с противоположного фланга прилетают две ракеты, одна срывает с башни ящик с ЗИП-ом, вторая радостно вгрызается кумулятивной струей в обнажившийся борт, где за тонким бронелистом — боеукладка! Сосед справа тоже горит, и пехота, вяло огрызаясь, пытается отползти. По ней начинает работать задавленная вроде бы минометная батарея, отход превращается в обыкновенный драп и все равно до своих окопов добираются лишь немногие счастливчики. Невезунчики же лежат мятыми грудами, целыми и не очень, по всему проклятому полю и среди них есть невезунчики вдвойне — те, кому не подфартило умереть сразу, и сейчас вместо милосердной мгновенной смерти они вкушают смерть растянутую, можно сказать, смакуют ее, чувствуя, как вытекает из них жизнь, превращаясь в холодную лужу на земле. И зная, что никакие санитары за ними не приползут, потому что сейчас снова начнется обстрел с бомбежкой, а потом недобитые русскими снайперами офицеры поднимут тех, «счастливчиков», в очередную, черт знает какую по счету за сегодняшний день атаку.

Также и с этим городом... как только вступим мы на его усыпанные щебенкой и битым стеклом улицы... эти скелеты домов, выгоревшие, обугленные, оживут, и начнут плеваться огнем и свинцом из каждой выбитой оконной глазницы.

Глава пятая

На последний день бомбардировок фон Шмее особенный подарочек приберег.

В тот раз ветер как раз в нашу сторону был, так что разглядел я это дело куда лучше, чем хотелось бы. Бочонок, здоровенный такой, можно даже сказать, маленькая цистерна, крутясь, упал между домами, ухнуло, я еще подумал, что слабо как-то ухнуло для такой здоровой хреновины, и на месте бочонка заклубилось, вяло растекаясь, гнойно-желтое облако.

Первая мысль была — что они, сбрендили, газами кидаться? Ветер же... а у нас если маски и остались, то в таком обозе, что и за час не отроешь. Разве что в панцере попытаться отсидеться — он, как-никак, для форсирования по дну приспособлен. Если что, есть шанс, пусть и хилый, из зараженной зоны выскочить.

Вообще-то раньше, когда нормальная война шла и газами все часто баловались, на «смилодонтах», да и на остальной технике, противохимия штатно стояла. Только...

И тут в глубине облака ярко сверкнуло будто электросварка, а в следующий миг я уже на дне окопа лежал, и на голову мою многострадальную тонны три всякой дряни сверху сыпалось.

Когда кое-как в себя пришел и обратно на бруствер вскарабкался, пыль как раз осела, и стало видно, что улицы той, где бочонок приземлился, просто нет. Была — и нет.

Ну ни черта ж себе, думаю, бомбочка. Будь ветер посильнее, пролети эта хрень еще чуть... и для пехоты и взвода моего даже могил копать бы не пришлось.

Приложило меня прилично. До вечера в ушах звенело, — кто мне чего говорил, слышалось, словно сквозь вату толстую. Несколько раз даже кровь норовила носом пойти...

А вечером «сортирные речи» донесли, что завтра с утра идем в Курск.

* * *

Карт нам не выдали. Точнее, выдали командиру пехотной роты, которую мой взвод должен был поддерживать. Путеводитель двадцатилетней давности, на котором очень здорово были показаны городские театры, всякие исторические достопримечательности и даже афишные тумбы. Здорово! Замечательно! Так и будем наступать — от тумбы к тумбе!

Комроты — мой тезка, Эрих, то ли Вебер, то ли Вернер, лейтенант, рыжий сероглазый здоровяк из Бремена, лет на семь старше меня, при виде этой, с позволения сказать, карты, матерился долго, брызгая слюной, мешая родные немецкие слова с русскими и еще какими-то... по-моему, румынскими. В роте у него, кстати, из румын была примерно треть, остальные — венгры всякие и другие... тоже австрийцы.

Я, в общем-то, был с ним солидарен — за те дни, пока эрзац-бомберы фон Шмее своими эрзац-бомбами город заваливали, можно было не то что отщелкать его для карт, а полнометражную хронику смонтировать.

Плюс ко всему — район, через который мы должны были наступать, на чертовом путеводителе отсутствовал как факт. То в ли нем приличных достопримечательностей не водилось... хотя вряд ли, уж парочка борделей точно нашлась бы, а скорее, он просто построен был уже после издания нашей «карты».

У меня даже шальная мысль мелькнула — сгонять в штаб полка, к Вольфу, но, подумав, сообразил, что если б у Кнопке хоть одна приличная карта завелась, наверняка он растиражировать ее нашел бы способ. Хоть от руки перечертить — все одно лучше, чем переть броней в неизвестность!

Так что я никуда не поехал, а вместо этого выпросил у Вебера-Вернера три десятка мешков. Эстетического вида нашему зверику эти мешки, конечно, не добавили — какой-то острослов из грязедавов его «сосисочной кучей» сразу же обозвал. Я поначалу хотел того остряка найти, да оторвать ему чего-нибудь ненужное... для боя, но потом раздумал. Как бы ни называли... и, будь у меня чуть больше времени, вообще б под курятник замаскировался. То-то бы авровские абошники удивились! Ввод противника в заблуждение путем лишения его психологического равновесия — вот как это называется.

Начали мы через два часа после рассвета. Нет, вру... не после рассвета, а после завтрака. Ровно в десять нуль-нуль!

Все было «по правилам», в смысле — по уставу. Впереди штурмовые группы, за ними «девятка», — та же «семерка», но с эрликоном — ну и мой взвод. Поддерживать нас должна была батарея тяжелых минометов и, по возможности, батарея стопятимиллиметровых гаубиц. Всего, с разных концов, на Курск должны были наступать пять батальонов, а координировал ход операции, если «сортирным речам» поверить, лично начштаба 25-й, причем с воздушного командного пункта. Не знаю, правда ли это, но какой-то самолет над городом и впрямь кружился.

Теоретически — ох, как же я это слово не люблю! — все должно было сработать. Теоретически...

Мы наступали со стороны орловского шоссе. На левом фланге у нас была какая-то лужа, обозванная озером, в тылу — три десятка ветхих домишек, именовавшихся то ли Касимовкой, то ли Касиновкой. Эти лачуги авровцы не то что оборонять — даже минировать толком не стали, так, навесили на двери дюжину растяжек... впрочем, двое румын на них подорваться сумели.

Справа нашу полосу наступления ограничивал проспект 25-летия Февраля. Широкий, удобный — только наступать в городе вдоль улицы, уходящей к противнику, дураков нынче не сыскать. Мы лучше садами, переулочками — тягомотнее, не спорю, но зато куда как для здоровья полезнее.

Удивило меня, что тел на улицах почти не было. После недельной бомбежки... думал, хуже будет. Может, конечно, авровцы народ с окраин в центр согнали, только куда? Даже если все подвалы забить... и потом, когда вот так, зажигалки вперемешку с фугасами полосами кладут, еще неизвестно, что лучше — сразу под обвалившимся домом сгинуть или под этими камнями от удушья загибаться. Кислород-то огонь высасывает — будь здоров, а тушить пожары в городе никто не пытался... смысл, если вот-вот снова прилетят...

Одно только запомнилось... под стеной лежало... я, было, решил — занавеску из окна взрывной волной выбросило, а потом понял — платье! Белое-белое... на выпускной бал такое обычно надевают.

Куда эта дуреха в нем бежала?

Потом мы выехали на какую-то улочку, и я сразу вниз спрятался. Для снайпера ведь олуха, что из люка нос высунет, подстрелить — милое дело. Ради такого и десяток-другой пехотинцев пропустить до поры не грех.

Видно, конечно, изнутри куда как меньше. Вся надежда — на Господа нашего, да на тех четырех лопухов, которых на панцер десантом посадили. На Господа, пожалуй, что побольше.

Как в воду глядел. Не успели и пяти метров проехать, как слышу сквозь рев движка характерное такое хлоп-хлоп впереди. Два выстрела — два трупа.

Пехота сразу врассыпную кинулась, кто куда. Ребята на «девятке», впрочем, быстро опомнились — выкатились впереди, с трех очередей разобрали домишко, из которого стреляли, на дощечки и кирпичики.

Я, правда, не сильно верил, чтобы снайпер тот еще там оставался. Но личный состав от этого зрелища приободрился. Не сильно, правда.

Двинулись дальше.

Минут через пять на правом фланге полыхнуло: пальба секунд в десять, длинными очередями... и вновь тишина.

— Михеев! — заорал я по внутренней. — Давай сквозь ограду, напрямик!

Проломились. Севшин с ходу фугасом пальнул, а потом еще из курсового трассерами добавил. Затем нас пылью заволокло.

Когда пыль рассеялась и подтянулась пехота, выяснилось, что авровцы из засады положили одно штурм-отделение. Полностью. Подпустили поближе и скосили кинжальным из всех окон, прикрытие даже пискнуть не успело. И сразу же смылись: в доме, который мы расстреляли, ни одного трупа не обнаружилось.

Остановились. Пока утаскивали убитых, пока лейтенант, поминутно на матюги срываясь, новую систему объяснял — двигаться только так, чтобы каждую группу могли поддержать огнем двое соседей, я со своими «котятами» успел связаться. У Ральфа все в порядке, а Гюнтер умудрился гусеницей мину словить и сейчас в какой-то витрине торчал вместо экспоната.

Потом мы собрались, было, двигаться дальше, но тут оказалось, что третья рота, которая «закреплять» очищенную нами территорию должна была, где-то отстала. Какого хрена эти кретины по уже зачищенной зоне не сумели пройти, лично я так и не понял. Заблудились, разве что... в трех грудах щебенки.

Наконец они подтянулись, и мы смогли продолжить.

Следующие полчаса нас только снайперы беспокоили. Засечь их удавалось не сразу — просто хлоп, солдат падает с дырой в голове, а пару секунд спустя непонятно откуда прилетает звук выстрела. Вебер-Вернер таким манером еще шестерых потерял, взъярился и приказал мне выдвинуться вперед и разваливать все строения в поле зрения.

Занимать волну надолго я не хотел. Пришлось выбираться из панцера и заячьим зигзагом добираться до транспортера лейтенанта. А добравшись, объяснять тезке, что, во-первых, фугасов в моем боекомплекте хватит от силы на три-четыре приличных здания, во-вторых, вражеские бронебойщики наверняка только и ждут, когда панцер высунется из-под пехотного прикрытия. В-третьих же, болезнь под названием «снайпер» радикально лечится не панцерным калибром, а заградительной дымзавесой.

— Еще, — добавил я, — меня канализация сильно волнует.

— Что, — ухмыльнулся лейтенант, — в сортир захотелось?

Шутник свинячий!

— Я серьезно, тут эти люки через каждые полсотни метров. Если авровцы не полные кретины, а пока они для подобных мыслей повода не давали, то по этим норам смогут запросто в уже зачищенную зону перебраться.

— Да понимаю я, понимаю, — устало махнул рукой тезка. — Только хрена лысого с моего понятия. Взрывчатка нужна! А подрывных зарядов выдали — кот наплакал. Тут ведь не только канализация — часть подвалов тоже между собой соединены.

— Значит, наступать надо, — сделал вывод я, — не от дома к дому, а от подвала к подвалу.

— Умный, броня... а людей где на все взять? — Тоже верно.

— Огнеметчиков бы сюда.

— Обещали...

— И?

— И... Ты их видишь? Я тоже не вижу.

Мы прошли еще полквартала — и тут по нам врезали!

Скорее всего, они этот участок заранее пристреляли. Да что участок, наверняка у них весь город был заранее пристрелян и для каждого паршивого дворика, каждой форточки уже готовые данные для стрельбы имелись.

Тяжелые минометы. Штурмовиков из передовых групп, кто в тот момент был не в домах, выкосило почти подчистую, а прикрывавшую их «девятку» накрыло прямым. Тяжелая мина в кузов — это сильно. Транспортер враз в груду искореженного железа превратился. Весело полыхающую притом. Давно уже не видел, чтобы техника так здорово горела. Нет, точно, с одной горючки так не полыхнет — либо у этих эрликонщиков в кузове чего-то было, либо именно эту мину авровцы начинили соответствующе. Если последнее, то лично мне скучновато становится, потому как такой подарок на крышку МТО получить ох как не хочется.

Впрочем, в этот раз повезло: панцер вне зоны обстрела оказался.

Судя по тому, какой вой в эфире поднялся, обработали таким манером не только нас, но и остальные наступающие части. И черта с два этих стрелков засечешь и подавишь — стоят эти минометы, скорее всего, на чердаках, лупят сквозь дыры в крыше... сколько сейчас в Курске дырявых крыш, столько и вероятных позиций.

Итог — девятнадцать убитых, плюс раненые... а противника по-прежнему так и не видели.

Тут уж ежу должно было стать понятно — провоцируют они нас этими обстрелами, да уколами, на нервах играть пытаются. Надеются, что надоест нам вот так, под пулями и минами из ниоткуда, гибнуть и ломанемся мы вперед, очертя голову, забыв про тыл и фланги, лишь бы найти, достать, увидеть лицо и в глотку вцепиться

А вот хрен вам, злорадно так думаю, господа возрожденцы. Это синих можно было бы раздразнить, а корпус вы не купите. Как шли, планомерно, по кусочку, на каждом паршивом перекрестке закрепляясь, так и будем идти. А в глотку вцепиться успеем, никуда вы от нас не денетесь. Некуда вам!

— Командир, а, командир? — Михеев снизу оживился.

— Что?

— Командир, я так смекаю — наш бравый дранг временно застопорился. Может, червяка пока заморим?

Я на часы гляжу — четырнадцать с пфеннигами, время и впрямь обеденное. Ну что, за четыре с хвостиком часа полтора квартала пройти — достижение. Если и дальше этот темп удержим, глядишь, к темноте до центра доберемся.

Только слабо что-то верится в такое везение. Разве что вся меньшовская дивизия взяла, да испарилась коллективно, вместе с населением здешним. Улетучилась, так сказать, из пространства боя.

А пожрать и в самом деле хочется — это Михеев правильно заметил.

Сообщил Веберу-Вернеру, что отползу в сторонку для текущего дела. Он не возражал — все равно, сказал, ждать еще, пока минометчики поближе подтянутся. Не понятно, правда, на кой — целей-то нет, ну да в самом деле, пусть лучше поближе будут, так, на всякий...

Откинул люк, высунулся, огляделся — справа, в десятке метров, кафешка с витриной застекленной, прямо как на заказ! Столики с белой скатеркой, цветочки засохшие в стаканчиках — не кафе, а картинка рекламная. Как все эти стекла при бомбежках к чертям свинячьим не повылетали, представления не имею!

Я сначала решил просто в эту витрину задним ходом заехать. Хорошо, передумал вовремя. Во-первых, мы там все внутри битым стеклом засыплем, а во-вторых, собственным выхлопом дышать — удовольствие ниже среднего. Никакое удовольствие, можно сказать. Да и в конце-то концов, что мы, не можем спокойно, как нормальные культурные люди, в кафе зайти? Тем более что дверца хлипкая, сразу видно, с полупинка выносится.

Скомандовал Михееву — он на тротуар взъехал и аккуратно так, что твое такси, панцер рядом с витриной притер. Так, чтобы, если что, например, очередной обстрел, смилодонтова туша нас от осколков прикрыла.

— Ну вот, господа панцерники, прошу проследовать за наш персональный столик, — вежливенько так предложил я экипажу.

Вылезли. Я на асфальт спрыгнул, повернулся, как обычно, Стаську поймать, смотрю — а она на краю борта зеленая стоит, пошатывается. Хорошо, рефлексы у меня на уровне — сначала отпрыгнуть успел, под струю не попал, а потом так же резво обратно подскочил и падающее тело на руки подхватил,

— Ты, — встревожился я, — чего? Выхлопа надышалась?

А она — хвала Господу, не зеленая уже, просто бледная, — молча пальчиком вбок показывает.

Я покосился — думал, может, там и впрямь чего страшное, типа авровца с бронебойкой на изготовку. Нет, улица как улица, асфальт слегка гусеницами покарябан. Две воронки от мин дымятся себе тихонько, убитый валяется, наш, пехотинец, еще мусор какой-то, афиша перевернутая... деревце поперек тротуара.

— И-и чего?

— М-мертвый.

— Кто мертвый?

— Т-там.

Еще раз посмотрел... не, не понимаю. Секунд через пять только дошло.

Дохляк этот, пехотинец, он, как бы это помягче сказать, некрасивый был. Одним осколком ему шею до середины рассекло, а вторым бок капитально разворотило. Малоаппетитное зрелище, согласен, особенно для тех, кто еще не видел, чего от человека после гусениц панцерных остается.

— Брось, — мягко посоветовал ей, — просто не смотри туда. Ему уже все равно... мертвым, им вообще все по барабану, а уж как они выглядят — вдвойне! Ты уж поверь, это я тебе как специалист говорю.

— По покойникам? — слабо улыбнулся Стаська.

— Ну так... веришь, сколько за жизнь мертвяков перевидал — и до сих пор ни один на свой внешний вид не жаловался!

— Верю.

Отнес я ее в кафе, опустил на стульчик в углу, подальше от витрины. Михеев с Серко уже замок с кладовки снесли и где-то меж полок ковыряются, а наводчик зашел за стойку и принялся кофейный аппарат изучать. Причем с таким видом, будто то, что эта штуковина не работает, для него очень личное оскорбление.

— Иван Петрович, — вздыхаю, — ну что вы, право, как маленький. Электричества ж нет.

И вообще, думаю, этот агрегат наверняка тут чуть ли не с начала войны исключительно в декоративных целях маячит. Когда стратег-сырья хронически не хватает — какой, спрашивается, к свиньям собачьим, кофе? Хотя... линии через Тихий джапы с бриттами, в принципе, неплохо держали. Ну да все равно, если и доходил до русских какой груз, то наверняка либо по карточкам для высших слоев, либо из-под полы, но опять же, по запредельным ценам.

И эти двое где-то в подсобке застряли. Как бы искать не пришлось. Позвать их, что ли?

— Эй, мародеры-самоучки! Нашли что-нибудь на жратву похожее?

Вышли оба, довольные, как свиньи в луже. Серко коробку здоровенную в лапах тащит, у Михеева на шее две связки этих... сушкобаранок, плюс продолговатое чего-то — как бы даже не сосиски! — одной рукой десяток консервных банок прижимает, а во второй бутыль глиняная, в веревочкой оплетке.

— Вот ведь, — удивился я, — кому война, а кому мать родна! И, главное, хоть бы один догадался посуды приличной захватить! Иван Петрович, гляньте там... на предмет сервировки!

— О, — оживляется Серко. — То дело. Маманя, как меня на эту войну спровожала, наказывала, шоб сервизу привез, шоб тож могли как люди, по-господски. А я, дурна башка, и забув, добре шо командир напомнив.

— Ниче, — оскалился Михеев, — вот найдем ближе к центру особняк поприличнее... не все ж летуны раздолбали, расквартируемся в нем и похозяйствуем. Мы ж не пехотура какая, у которой две ноги, две руки да сидор рваный. У нас — техника! Стаське вон, — кивает, — платьев на целый гардероб наберем.

А я гляжу, что у нее, что у Севшина на лице одинаковое такое брезгливо-ожесточенное выражение проступает.

Тут уж я злиться начал. Тоже мне, думаю, аристократы, что один, что вторая. Белоручки. Чистоплюи. Между прочим, во все времена полководцы захваченные города солдатам своим на разграбление отдавали, когда на три дня, когда больше... тем, кто после штурма в живых остался. И офицеры тоже не отставали — помню, читаля Дефо, того самого, который Робинзона сочинил, так вот есть у него еще один забавный роман, «Приключения Полковника» называется. Герой там, правда, происхождения, мягко говоря, «не того» был. С улицы, точнее, с помойки. Но развернулся как раз тогда, когда «офицером и джентльменом» заделался. И вообще, какого, спрашивается, в поход ходить, если без добычи возвращаться? Честью да славой сыт не будешь, это добро на хлеб мазать хорошо лишь тогда, когда на столе помимо хлеба много чего имеется.

— А что, — поддержал я механика, — вполне. Законная добыча — это не у покойников крысятничать!

* * *

Я как раз на часы глянул — ну, думаю, час до ужина всего, значит еще пару улиц, и все на сегодня. Подтянемся, закрепимся, а завтра с утра — по новой.

Высунулся в люк — и в этот момент форменный ад начался.

В небе над головой звонко захлопало. Вскинул голову, гляжу — вокруг штабного самолета белые облачка вспухают. Банг-банг-банг, и вот он уже полыхнул, черная полоса из правого движка потянулась, накренился и вниз пошел.

Не думаю, чтобы это настоящие зенитки были. Скорее всего, авровцы исхитрились как-то гаубицам нужный угол возвышения придать — и врезали шрапнелью.

Досмотреть падение самолета не дали — впереди, вроде бы рядом совсем, улица или две, взвыло дико, и огненные хвосты сразу все небо над головой перечеркнули. Провизжали и ухнули позади, в тылу, да так, что асфальт под панцером ходуном заходил. И почти сразу же, практически без паузы — второй залп.

Сначала я даже удивился: смысл им по нашему полупустому тылу бить, когда половиной этих ракет можно было нас с асфальтом перемешать. А потом сообразил — это ж отсечный огонь, все по науке. Прислушался и сразу же почти выцепил на левом фланге, там, где озеро обрывалось, звонкие хлесткие выстрелы. Характерный звук, я его, наверное, и через полвека среди всех других отличать буду — русская панцерная пушка.

Все-таки они нас поймали. Классически, ударом во фланг и тыл. Позади нас, ударных групп, только части закрепления и поддержки, удара брони они не выдержат. А мы в кольце окажемся, и впереди у авровцев вся ночь будет.

В ушах у меня взвизгнуло дико... я сначала наушники сорвал, и затем уж осознал — помехи! Хорошие такие, наверняка массированные.

Начал махать тезке — он около транспортера своего стоял, метрах в тридцати впереди, путеводитель давешний разглядывал. Поднял голову, заметил меня, и в этот миг на транспортер сверху что-то небольшое такое, крутящееся свалилось. Не мина точно — связка гранат или взрывчатки. Рвануло, дымом пол-улицы заволокло, причем вонючим редкостно и едким. Я закашлялся, слезы из глаз хлынули, а когда протер, дым уже потихоньку расползаться начал. Гляжу, на месте транспортера груда перекореженная, а там, где лейтенант стоял, вообще ничего нет. Был человек — и не стало его.

А впереди уже пальба вовсю, из тех домов, что перед нами — огонь. Чуть ли не из каждого окна бьют, пули вокруг так и воют на рикошетах. Правее — костер, яркий даже сквозь дым — вторая «девятка» полыхает. Интересно, отрешенно так подумалось, чего ж все-таки в этих «девятках» такого, что они лучше моей зажигалки вспыхивают?

Оглянулся — унтер, который мое непосредственное прикрытие, бледный стоит, карабин стиснул так, что костяшки побелели, отделение его позади панцера сгрудилось, жмутся, пригибаются.

— На броню, — ору им. — На броню, десантом, живо! — В такой обстановке мозгами раскидывать некогда — тут рефлексы с инстинктами должны работать.

«Девятку» бронебойщики расстреляли — характерные хлопки, их я четко расслышал. Панцер они пока не видят, но стоит мне высунуться, вцепятся, как голодный пес в мосол.

Шанс один — прорываться назад, из города. На открытую местность они не выйдут, не дураки, там их корпус мигом в блинчик раскатает.

— Разворачиваемся! Севшин — пулеметом вдоль окон!

Эх, думаю, ну почему на «смилодонте» зенитного пулемета нет! Сейчас бы он оч-чень кстати пришелся!

— Алексей Михалыч... на тебя вся надежда... вывози нас к лешему отсюда. Karacho{20}!

Михеев в ответ дизелем взревел, и панцер, что твой гоночный болид, вперед прыгнул.

— Я свое дело, — хрипит мехвод, — сделаю. Вы токо глядите, чтобы никакая сука авровская мне палок в катки не насовала!

До конца улицы мы не доехали — долетели. У меня даже мелькнуло — затормозить не успеем, впилимся в фасад с маху. Панцер юзом пошел... кажется, гусеница на миг от земли оторвалась. Ну, форменные гонки... так их и перетак!

— Севшин, не спать! Огонь!

Авровцы вокруг уже кишмя кишели. Не знаю, из каких щелей повылазили... причем, что характерно, большинство не в форме, а в штатском... даже не ландвер, а фольксштурм какой-то доморощенный. Ну да, после недельной бомбежки местные обыватели наверняка к нам такой горячей любовью пылают, что живым к ним в лапы попадать никому не советуется.

Впереди, справа, метрах в семидесяти, из прохода между домами троица в пиджаках выскочила, двое с карабинами, третий с бронебойкой на плече и уже в нашу сторону развернулся. У Севшина, похоже, нервы сдали, вместо пулемета на спуск пушки нажал, фугас в угол здания, камни так и брызнули — троицу на куски размело.

Позади ухнуло — сверху кто-то гранату кинул только скорости нашей не учел. Пули по броне так и цвикают — и десант наш в ответ тоже поливает, патронов не считая.

Всю почти улицу проскочили — до угла метров двадцать, Севшин уже башню начал разворачивать и тут из-за этого угла грузовик выскочил, «бедфорд» с безоткаткой в открытом кузове. И главное, развернута она уже в нашу сторону — а сто два мэмэ, когда они тебе между глаз смотрят, оч-чень здоровыми кажутся.

— Дави их! — кричу. — Дави!

По-моему, Михеев меня не расслышал — по крайней мере, у меня в наушниках сплошной треск, да хрипы раздавались. Но понял правильно.

Двадцать метров при нашей скорости — меньше двух секунд. Им бы хватить могло.

Не хватило. Может, снаряда в стволе не было, а вернее — ужас их сковал, когда поняли, осознали, какой им смертью сейчас погибать придется. Потому как даже если попадут они, даже если прошибет их пукалка нам лоб башни, разогнавшийся тяжелый панцер — пятьдесят семь тонн! — им не остановить. Никак!

Нам, панцерникам, не так уж часто вот так, в упор противника разглядеть удается, все больше силуэты неясные, сквозь дым и пыль. Но эти лица я, наверное, до конца дней своих, сколько бы мне их Господь ни отмерил, помнить буду... потому как мне от них, от их ужаса самому жутко сделалось. Хотел отвернуться и не смог, как под гипнозом смотрел, до последнего мига... пока панцер не врезался лобовым бронелистом в бок грузовика, тот отлетел, упал на бок, точнее, начал падать, потому что мы его вновь догнали — и об стену. За всю войну никогда такого слышать не доводилось — крик металла и людей.

Я только потом сообразил — повезло, что горючка у грузовика не рванула. Плюс к тому, грузовик этот для нас демпфером сработал. Правда, тряхнуло все равно неслабо — еще чуть, и вылетел бы из люка со свистом.

Как десант сумел удержаться — этого я и вовсе не понял.

А уйти все равно не получилось. Переулок из которого «бредфорд» выпрыгнул, проскочить успели, вывернули на улицу... и приехали!

Я даже заметить не успел, откуда этот пацан взялся. Когда выкатили из переулка, не было его, точно не было, а развернулись, гляжу — стоит, пригнувшись, метрах в трех перед правой фарой. И десант зевнул...

На вид лет тринадцать ему было, никак не больше. Рожа вся перемазанная, в потеках, рубашка с короткими рукавами, когда-то белая, а сейчас непонятно какого цвета. И ненависть в глазах прищуренных.

Я и к кобуре-то дернулся в тот миг, когда глаза его увидал, а потом уж сообразил, чего этот пацаненок в руке держит. Не успел. Пока ладонь от края люка отцеплял, пока тянулся... он, как пружина, разогнулся и под правый каток эрпэгэшку швырнул. Полтора кило взрывчатки — панцер аж подпрыгнул. Пару метров еще прокатили, потом Михеев сообразил движок заглушить.

«Штейр» я все-таки вытащил. Стрелять уже, понятное дело, не стал. Толку в него стрелять, когда он и так мертвее мертвого, для эрпэгэшки три метра — не расстояние, с тем же эффектом мог и вовсе из руки не выпускать... герой хренов. Сорвал наушники, выскочил из люка, спрыгнул, забежал вперед — ну да, каток к свиньям собачьим разворочен.

— Что там? — это Михеев свой люк открыл.

Я ему объяснил... двумя-тремя анатомическими терминами.

— Приехали, — добавил, — sehr geehrte, Damen und Herren, nehmen Sie bitte Ihre Sachen mit. Die Strabenbahn fahrtnicht welter{21}.

— И быстрее, пока авровцы не опомнились, да не запалили эту консерву к растакой-то бабушке.

Жалко, конечно, вот так хорошую машину бросать. Но тут, посреди улицы, мы торчим хуже, чем прыщ на носу.

Сам пистолет обратно в кобуру сунул, запрыгнул на броню, нырнул в люк — левой рукой «бергманн» из гнезда выдрал, правой подсумок с гранатами подхватил... и тут меня как током шибануло. Черт, думаю, вот попрячемся мы сейчас в каком-нибудь домишке, а сюда, к панцеру, прискачет хваткий, мозгами не обиженный, авровец, и вместо того, чтобы устраивать из зверика развеселый костер, залезет внутрь и нашими же снарядами разберет наше укрытие на очень отдельные кирпичики. Вот смеху-то будет...

Чего-то особо хитрое придумывать у меня ни времени не было, ни желания особого. Поэтому сработал тупо — задрал пушку на предельный угол возвышения, так что она разве что колпак с дымохода снести могла и с двух сторон под казенник — гранаты без кольца. Если кто захочет пострелять...

Оглянулся — а Серко, лось деревенский, все еще внутри, мешок свой распухший в люк пропихнуть пытается.

Я хоть и командир, но после пацана с эрпэгэшкой вежливости подобающей у меня уже не осталось. Поэтому сначала выматерил его хорошенько, в пять этажей с двойным загибом, и потом только добавил:

— Брось, полудурок!

Он на меня оглянулся дико — и продолжил трофеи свои кафешные в люк пихать. Ну что тут, спрашивается, поделаешь? Не в драку же лезть... тем паче, что он здоровее раза эдак в четыре.

Ну ладно, думаю, ты мне за этот мешок еще ответишь.

Вылез, огляделся. Пехотура уже у домика... правильный они домик выбрали, капитальный такой каменный особнячок, двухэтажный, с решеткой чугунной вокруг — и не ломанешься с ходу и не накопишься скрытно для броска. За ними Михеев и Севшин пятятся, Стаську спинами зажимают.

Тихо пока.

Подумал — и как сглазил. С другого конца улицы пулемет заработал. Правда, повезло — стрелок за ним, похоже, был совсем зеленый, пули явно выше роста шли.

Десять к одному спорю, прицел у него был метров на пятьсот выставлен, а не на реальные двести. Для городского боя ошибка типичнейшая!

Догнал своих, кинул Михееву подсумок с гранатами, развернулся. Заряжающий наш сумел-таки мешок свой злосчастный пропихнуть, взгромоздил его на горб, спрыгнул, побежал... взвыло пронзительно над крышами, и между ним и панцером мина рванула.

Я уж было подумал — все, отвернулся. И тут Стаська как взвизгнет:

— Он живой, смотрите, он живой!

Оглянулся — точно, шевелится. Ну, лось... Надо что-то делать.

— Механик, радист, — командую, — к дому! Наводчик — за мной!

Сказал — и запоздало так сообразил, что если сейчас вторую мину с тем же прицелом положат, накроют нас с Севшиным, как несушка яйца. Но — мысль мыслью, а ноги уже сами по себе двигаются.

Добежали. Серко уже оклемался почти, встать пытается — причем вместе с мешком! Я, было, решил, что пожалел Господь дурака — послал все осколки в мешок этот проклятый. Гляжу — хрена-с-два, под ногами лужа красная и расползается, что характерно, неприятно быстро.

— Пан командир, я...

— Лежать! — рявкнул я на него. — Молчать!

Donnerwetter, думаю, жгут нужен, а то и два, если у лося оба копыта перебиты, но накладывать их на месте — верная смерть всем троим.

— Севшин, режь лямки!

Наводчик пистолет в левую перебросил, правой нож выхватил, по лямкам полоснул. Заряжающий дернулся было, начал пасть для вопля возмущенного разевать — тут-то его и достало.

— А-а-а-а-а!

Подхватили мы его под руки, поволокли. Я назад оглянулся — черт, думаю, до чего полоса широкая, это ж сколько кровищи из него хлещет! Так и до подъезда не дотащим!

Нет... дотащили. Я тут же ногу перебитую ухватил, стиснул, повернулся к Севшину.

— Хватай вторую, пережимай артерии, пока этот урод кровью не истек! — и остальным, что вокруг столпились: — Чего зенки вылупили? Жгуты, живо! Schneller, мать вашу перетак!

Вот ведь хрень... вроде бы изо всех сил сжимаю, а хлещет по-прежнему, как из крана. Плюс еще орет этот олух так, что уши закладывает.

— А-а-а! Бо-о-льно! Больно-то как...

Казалось, минут десять так его держал, хотя на самом деле там хорошо, если секунд столько прошло. Потом унтер пехотный своим штык-тесаком обе штанины вспорол, раздернул, а один из солдат жгуты затянул.

— Плохо дело, — произнес унтер, разгибаясь. — На левой кость перебита, на правой и вовсе чашечку разворотило и лодыжку покарябало... впрочем, лодыжку он, наверное, и не чувствует уже.

Я только теперь разглядел — окантовка погон васильковая.

— Ну а ты, змей Эскулапа... что сделать можешь?

— А ничего, — огрызнулся он. — Я ж санитар, моя работа — перевязать или перетянуть, как сейчас, и до ассистентарцта{22} доволочь.

— Бо-о-льно! А-а-а-а-а!

Достал меня этот вопль — я, даже и не думая, что Стаська рядом стоит, всю свою наболевшую душу на санитаре отвел.

— ...и мать твою тоже перетак, — закончил я свой монолог. — Ну хоть какая-то польза от тебя может проистечь?

— Броня, так тебя, ты каким местом слушаешь?! Ни хрена я не могу, по буквам — Н-И-Х-Р-Е-Н-А! Ему даже не врач — госпиталь с операционной нужен! А я... был бы морфин — вколол бы, так ведь и морфин мне не положен! — Тут ему стукнуло, наконец, мои погоны разглядеть и, уже тоном тише, добавил: — Господин фельдлейтенант.

— Так ведь, — задумчиво так произнес Севшин. — У нас есть морфин. В аптечке.

Ну да. Был. Пять ампул, как сейчас помню, — на случай ожога, чтоб до самых бровей накачаться. Я сам же их и выменивал.

— Угу, — кивнул Михеев. — А аптечка в панцере. Тридцать саженей под пулеметом — проще до Луны на карачках. Забудь. Лучше по дому пошарим... богатый домина. Спорю, если здешние тумбочки прикроватные тряхануть, сонные пилюли так и посыпятся. Когда у людей столько денег набирается, они без пилюль заснуть не могут, это я точно знаю.

Глянул я в проем, на зверика... ну да, шестьдесят метров плюс-минус. И — голый асфальт, не укроешься. Хорошо, если тот болван-пулеметчик так и не догадался прицел поправить, а если сообразил? Лично я бы такого горе-бегуна из карабина снял бы на раз.

— Ладно, — выдыхаю. — Но... Серко, сука, если ты до моего возращения сдохнешь... я разозлюсь. Очень сильно.

Закинул «бергманн» за спину, воздуху в легкие набрал — и побежал.

Повезло. Пулеметчик авровский то ли бутерброд как раз жевать затеял, то ли еще как-то отвлекся — засек меня только на последней трети пути. Стрельнул короткой — метра на три вправо промахнулся. Спохватился, начал панцер поливать. Только ведь я тоже головой работать умею. Не на башню полез, суслика изображать, а с ходу, рыбкой, в люк мехвода. Нырнул, подтянулся, люк захлопнул... так-то, думаю, пусть я в темноте и вверх тормашками, зато хрен меня теперь пулеметом выковырнешь.

Кое-как перетек в нормальное положение. Эх, думаю, знать бы... вкатил бы сейчас бы по этому горе-пулеметчику восемь-восемь в подарочек!

Перелез в башню, помешкал чуть и выстрелил к свиньям собачьим все шесть дымовых гранатометов. Какого, спрашивается, их экономить, для кого?

Достал аптечку, заодно уж от курсового короб с лентой отстегнул, высунулся, подождал, пока завесу чуть больше по фронту растянет, и спокойно, — чтоб, не дай господь, не навернуться с ампулами драгоценными, — пошел обратно.

Заскочил в подъезд, смотрю — Стаська около раненого на коленях сидит, личико в ладони спрятала, рядом санитар хмурый переминается, а Севшин на меня глянул коротко и сразу же глаза отвел.

У меня во рту сразу привкус медный появился.

— Что? — спрашиваю. — Не дождался?

— Ровно как, — отвечает санитар, — ты до панцера добежал. Болевой шок, плюс кровопотеря. Вообще, он еще долго держался для таких ран.

Я уж было собрался высказать... все, что мне по этому поводу сказать хотелось. Но тут Стаська ладони от лица отняла, голову подняла... Заглянул я в ее глаза сухие и ничего не сказал. Совсем.

Даже короб с лентой не грохнул с маху, а аккуратно на пол поставил.

Глава шестая

Темнота этой ночью была в Курске очень относительная.

Больше всего света было, пожалуй что, от зарева в центре — ребята фон Шмее в очередной раз постарались. Плюс осветительные ракеты по всему периметру, наши их почти непрерывно развешивали, и такие же ракеты авровцы в самом городе время от времени то тут, то там запускали. Ну и всякой мелочи до кучи: трассера, мелкие пожары. Одна куча мусора почти напротив входа, на противоположной стороне улицы, полночи полыхала.

Звуковое оформление... тоже соответствовало. Стрельба, взрывы...

Честно говоря, я долго удивлялся, что меныновцы нас в первые же часы не прищучили. Превосходство численное перед теми нашими частями, что успели в город войти, у них было просто подавляющее, с учетом, сколько местных обывателей под ружье поставили. Начни они целенаправленно зачищать таких вот «крыс», как мы...

В особняке нас было одиннадцать душ. Четверо, — считая Стаську за полноценного бойца, — панцерников и семь пехотинцев. Один 47-й машингевер, четыре самозарядки, четыре машинпистолета, три десятка гранат. Ну и всякая мелочь, вроде карманного «вальтерка» той же Стаськи, который я ей презентовал два дня назад, выменяв у пехотного фельдфебеля на три пачки сигарет. Патронов, при везении, могло хватить минуты на три.

Формально я был старшим по званию. Но прежде мне воевать «не под броней» лишь один раз доводилось. Гри года назад, когда из гомельского котла выходили. Да и то правильнее сказать, не «воевать», а «выползать из болот», куда нас русская 12-я армия загнала, «жрать всякую хрень» и «прятаться по кустам» при первом же подозрительном шорохе.

Так что когда за окнами более-менее потемнело, я позвал пехотного унтера в комнатушку рядом с лестницей на второй этаж, — судя по дешевеньким драным обоям и какому-то странному терпкому запаху, это была комната прислуги, — и мы вдвоем спокойно оценивали обстановку.

Собственно, выбор был невелик — либо, пользуясь темнотой, попытаться выбраться из этой чертовой западни, в которую превратился для нас этот проклятый город, либо сидеть и ждать.

Я, признаюсь, больше к первому склонялся: в особняке наверняка должно было бы найтись какое-нибудь штатское тряпье. Напялить его на Севшина, Михеева и — особенно! — на Стаську, пустить их в авангарде и ни одна авровская сука не сообразит, кто мы такие на самом деле, пока не получит штыком под ребра!

Унтер, Йохан его звали, здоровый рыжий парень откуда-то с севера, кажется, из Гамбурга. Так вот, он согласился было, что таким вот, как говорят русские, макаром, мы дойдем до окраины, и в упор сразил меня простеньким, как пуля, вопросом:

— Дальше-то чего?

— Не понял, поясни?

— Поднимись на второй этаж и выгляни в окно. Только осторожно... чтобы пулю зевалом не поймать. Наши сейчас нервные... над каждым вшивым кустиком вешают по три ракеты и лупят по каждой из трех теней, которые этот кустик отбрасывает! Смекаешь? А русские, которые, сдается, стянулись к окраинам, на случай если наши ночью контратаковать попытаются, если кого засекут на нейтралке тоже с удовольствием врежут, потому как будут твердо знать, что ихних там быть не может.

— Ну, — неуверенно начал я, — может, к утру притихнет.

— А до утра нам, значит, — мотнул головой унтер в сторону входа, — среди этого карнавала разгуливать? Ночной бой это и так dingsda, а ночной бой в городе — вдвойне.

И мы остались.

Йохан со своими расположился на первом этаже, нам же, соответственно, достался второй.

Не знаю, кому раньше принадлежал этот особняк, но денег этот кто-то явно не считал. Точнее считал: мешками, на вес.

Помню, когда мне перед войной достался «по наследству» велосипед двоюродного братца, — старый, раздолбанный, но еще «пригодный к употреблению», — я катался на нем к своему дружку в соседний район, и дорога моя в одном месте шла по улочке, сплошь уставленной такими вот особняками. Только у нас они были все же поменьше и... поаккуратнее, что ли? Передними стояли красивые сверкающие авто, вроде того, о котором вздыхал Клаус, в них садились люди в модной дорогой одежде, каждая пуговица на которой наверняка стоила больше всего моего шмотья. И мне каждый раз очень хотелось заглянуть внутрь и узнать, что же там, за кружевными стенами накрахмаленных занавесок?

Ну и... сбылась, называется, мечта...

По-хорошему, в такой вот домик Эриха Восса надо пускать только в газовой маске — чтобы ненароком не осквернил грязным своим дыханием какую-нибудь полировано-лакированную деревяшку. А то и вовсе, «презерватив», в смысле, полный противохимический комплект напялить.

Меня уже первая комната почти наповал убила. Кабинет, так это, наверное, называется. Стол массивный, как лобовая бронеплита у «триппера», весь покрыт зеленым сукном и лампа на нем с зеленым абажуром. А рядом со столом — глобус, огромный, со Стаську ростом, в старинном стиле исполненный: парусники по океанам волны рассекают, на Африке жираф стоит, выше него пирамидки виднеются.

Ванная комната, опять же... в этом чугунном бассейне впятером, полным экипажем можно спокойно купаться, да что там — заплывы на время устраивать, от края к краю.

Ну а спальня — это уже был просто, как говорит Вольф, coup de grace{23}!

Как увидел кровать эту роскошную — парча, бархат, шелк, в одной подушке утонуть можно, а по всей кровати — на «кузнечике» круги спокойно нарезать, не боясь свалиться... увидел я эту роскошь и решил, что вся меньшовская дивизия, да что там, вся Армия Возрождения России, явись она сейчас под этот особняк, не помешает мне на этой кровати подрыхнуть. Хоть сколько-нибудь — час, полчаса, да хоть пять минут! — но рухну я, такой вот как сейчас: грязный, пропахший солярой и кордитом, на эту кровать, не снимая ботинок, завернусь в покрывало и усну. А потом десять раз меня убивайте, на куски режьте тупыми стеклами — сдохнет фельдлейтенант Эрих Восса со счастливой улыбкой на харе, потому как раз в жизни задрых как человек, а не как тля никчемная!

Упал мордой в подушку и лежу, балдею.

И тут Стаська зашла.

— Эрик!

— Ы?

— Как тебе не стыдно... в грязных ботинках — в кровать! Свинство же!

— Угу, — забулькал я сквозь подушку, — свинство. А я — свинья и сын свиньи и вообще ничего ты не понимаешь. Это ж самое наипервейшее удовольствие — влезть вот так во что-нибудь чистое и красивое, да изгадить его к такой-то матери!

— Издеваешься? — обиженно осведомилась моя графиня.

— Разумеется.

Присела она рядышком на край кровати...

— Стась, скажи, а у тебя такое же вот постельное пространство было или еще больше?

— Меньше. Намного меньше.

— Как так? — удивился я.

— Старинная кровать была, — поясняет она, — и, потом, я ведь с самого детства вверх не особо тянулась... так что хватало. Вот у отца с мамой кровать действительно была еще огромнее... — запнулась, отвернулась.

Я перекатился, сел рядом.

— Прости, — зашептал. — Не хотел напоминать... вышло так... по-дурацки.

— Все в порядке, — улыбнулась она мне, а в глазах бусинки слез горят. И вдруг неожиданно: — Хочешь, шею помассирую?

— Давай.

Очень даже кстати она это предложила. Считай, с утра я головой вертел... так что мышцы впрямь ноют и вполне чувствительно.

Растянулся снова на кровати, Стаська на меня сверху уселась и начала разминать потихоньку. Честно говоря, не очень-то это у нее получалось — пальчики тонкие, нежные, а вот с силой проблема.

И все равно... минут через пять чувствую — размягчаюсь, расплываюсь, утекаю куда-то...

— Стась, — еле пробормотал, — если ты еще продолжишь, то потом будешь меня по всему полу с тряпкой в ведро собирать.

— Переворачивайся... утекун.

Лег на спину... она на меня вновь забралась... хе, думаю, хорошо, что на живот, а не ниже. А то конфуз мог бы выйти... или не выйти?

Смотрю на нее... и вдруг, как волной захлестнуло, с головой — понял!

Осторожно так руку поднял и — хлоп, — прижал ее ладошку к шее.

— Ну что, Эрик, — улыбнулась она... — Отпусти...

— Сейчас...

А сам гляжу на искорки в ее глазах... разгорающиеся и понимаю, что нет, не отпущу. Ни за что на свете не отпущу.

— Стаська... Анастасия...

Вторая ладошка справа, чуть пониже ребер на меня легла тихонько, вверх медленно скользнула и обняла за шею, напротив первой, что я прижимать продолжал. А потом зажмурилась моя девочка и начала потихоньку ко мне наклоняться... пока ее губы с моими не соприкоснулись.

Я еще испугаться успел — целоваться ведь не умею, как бы чего... а потом все на свете забыл.

Первый в моей жизни поцелуй... Было это — даже не знаю, как и словами передать. Словно пьешь что-то вкусное бесконечно, пьянящее, а на вкус — клубничное мороженое, только горячее и одновременно — как первая затяжка после хрен-знает-сколько-курева-не-было.

Долго мы так друг друга «пили». Минут... не знаю, сколько!

Наконец разлепились.

— Стась...

— Нет, — перебила она меня. Зашептала жарко в ухо: — Не надо. Ничего не говори! Просто... просто люби меня. Люби!

Что я, что она — одежду чуть ли не в секунду сорвали. Я покрывало заодно с одеялом отбросил, лег. Она рядом вытянулась... и простынка, — то ли атласная, то ли шелковая, хрен их разберет, знаю только, что никогда прежде на такой лежать не доводилось, — захрустела под телом ее вкусно. Еле-еле сдержался, чтобы зверем не накинуться, — сообразил вовремя, что мне в данный момент лучше удаль свою подальше засунуть... в то самое единственное укромное местечко, которое у голого мужика имеется.

— Стаська... до чего же ты красивая!

По правде говоря, я большую часть ее толком не видел — угадывал. Освещения-то всего — блики с улицы. Так что более-менее видны были только личико, да часть плеча левого... до соска.

Смотрю и думаю — черт, какое же она все-таки еще дите! Сиськи... то есть груди, совсем еще маленькие — у хорошего заряжающего и то в этих местах больше выпирает. И вообще вся она тонкая такая, хрупкая — даже трогать страшно, не говоря уже о том, чтобы чего-то более энергичное совершать.

А с другой стороны, соображаю, нечего мне, олуху, к аристократке в хрен знает каком поколении с кобыльей меркой подступаться. У них же стандарт породы другой совсем, тут необъятность зада, да диаметр вымени не в цене! А вот утонченность, — от слова «тонкий» — как раз наоборот! Так что правильно все у девочки моей, а я дурак, дурак, дурак!

Протянул руку медленно, осторожно, словно к игрушке новогодней, шарику стеклянному типа «мыльный пузырь», коснулся ее легонько самыми кончиками пальцев чуть ниже груди, вниз провел... там осмелел и на бедро уже всей ладонью залез. Вернулся вверх... а вообще, думаю, вымя выменем, но вот такие маленькие грудки тоже свою прелесть имеют — в руку, например, просто замечательно укладываются!

Выше правая рука подниматься не желала. Пришлось изворачиваться — освободил левую, вытянул, по щеке провел... скользнул дальше, в волосы всей пятерней зарылся... притянул к себе.

— Э-эрик...

Волосы по всей моей груди рассыпались... щекочут забавно... а губы ее по щетине на подбородке прошлись и вновь до моих добрались.

— Meine Liebe...

— Милый мой...

Легкая она, словно пушинка... маленькая моя девочка-женщина, женщина-девочка. Ни у кого такой нет! И не будет, потому что она одна-единственная была и есть во всей этой вселенной чертовой и одна эта теперь — моя!

— Принцесса моя...

Жаркая, податливая... и только когда я, совсем уж осмелев, вниз лапой своей сунулся — замерла вдруг, напряглась, затвердела, словно броня.

— Эрик, — выдохнула, — я... я боюсь. Очень боюсь. После всего... всего, что было. Пожалуйста... будь со мной нежным! Прошу тебя...

Мне в первый миг пошутить захотелось, — мол, подруга, какой же ты нежности от панцерника захотела? Мы ж в постели как наша техника — ствол нацелил и вперед!

Только шугка эта идиотская даже не в горле — в груди где-то намертво застряла. А взамен нее совсем иные слова родились.

— Не бойся, — шепнул ей, — не надо больше бояться. Теперь — не надо. Пока я рядом с тобой... доверься, прошу... и все хорошо будет! А то, плохое — забудется! Это же просто сон был, малыш, страшненький такой сон, а сейчас он закончится. И дальше все-все будет хорошо. Обещаю.

— Обещаешь? Честно?

— Да.

И, как сказал я это «да», чувствую — начал напряг её пропадать, растворяться. А тело под моей рукой становилось все мягче, податливей. Погладил чуть осторожно, для пробы — замерла на миг, а потом дальше размягчаться пошла.

— Все будет хорошо, — зашептал, будто заклинание какое. — Все будет хорошо, только не бойся. Не надо бояться. Не надо.

— Я не боюсь...

Чего не ожидал — так это что сам таким тяжелым окажусь... когда всей тушей на один локоть... потому как вторая рука занята была.

Сразу вспомнилось, как я тащил из горящего панцера Вольфа Кнопке. Он был без сознания, я тянул его левой за воротник комба, — в правой у меня был пистолет, тогда еще парабеллум, — тянул изо всех сил, а Вольф, гад, застрял в люке... и рядом, из соседнего, вдруг выплеснулся ревущий огненный столб. Я заорал, казалось, на все поле, и все-таки выдернул его, стащил вниз, к нам подскочил Вилли, заряжающий и, держа перед собой куртку, рухнул пузом на нижнюю часть Вольфа, которая была одним сплошным костром... Вольфу тогда просто чертовски повезло, что ничего не успело прогореть.

И сейчас передо мной был такой же огонь... ее дыхание, ее прикосновения обжигали, и жар этот все нестерпимее становился... мышцы вдруг скрутило в тугой жгут, словно я задраенный наглухо люк пытался распахнуть, пытался — и не мог, не мог, не мог...

Потом... потом я вдруг оказался на спине, а она — сверху, уперлась мне ладошками в грудь и замерла, словно присевшая на ладонь бабочка. Медленно запрокинула голову, словно прислушиваясь к чему-то, затем так же медленно опустила ее, поймала мой взгляд — и начала двигаться. Медленно. Очень медленно.

И вот тут-то я закусил губу, чтобы не взвыть!

Она все тянула и тянула это наслаждение... наслаждение на грани боли, нескончаемое падение, и я падал — в ней, а она — в меня.

Потом... я не помню, что было потом!

Очнуться меня заставил удар об шкаф, который у стены стоял. Приподнял голову, глянул — нет, дыры не видно, значит пуля на излете. Шальная, наверное — их сейчас по воздуху носится, что мошкары.

Прислушался — стрельба вроде усилилась, калибры ухать начали... или это у меня кровь так в висках стучит?

Хрен разберешь!

Упал макушкой обратно на подушку, лежу, звезды на потолке изучаю... они там «колесо» построили, прямо как штурмовики над целью.

— Ты как?

Она еще спрашивает!

— Я, — черт, язык еле между зубами ворочается, — п-просто з-замечательно. Только вот относительно месторасположения не уверен — то ли на земле еще грешной, то ли в раю, в очереди за арфой.

— Есть, — лукаво улыбнулась она, — хороший способ проверить.

— Это какой же?

— Согрешить...

— Ах ты...

И все закрутилось вновь, но на этот раз мы уже знали друг друга чуть лучше и торопились чуть меньше... и потому все получилось глубже, острее, чем в первый раз...

Один момент только был... когда я по дурости своей обычной едва все не испортил.

— Стась, а т-ты-ы что, все-таки м-маркиза-а-а?

Не знаю, как это у нее получилось, но глаза удивленные я увидел.

— Просто, — забормотал, оправдываясь, — думал, только француженки...

— А так?

Ответить я не мог — занят был.

Мы вновь сплелись, слились, там, где было двое, стало один... одно... и ничто, никакая сила в мире не смогла бы сейчас разъединить нас... ну, разве что меныновцы на штурм особняка бы пошли!

Мой бог, думаю, клянусь тебе, что, как только отыщу храм твой недобомбленный, пусть и православный, ну тебе-то на все эти людские заморочки плевать, ты все равно для всех един, поставлю самую большую свечу, которая только в этом храме найдется. За то, что позволил мне познать это, не забрал в царство твое до срока, как тысячи, десятки, сотни тысяч таких же, как я, Эрихов, Фрицев, Михелей... Иванов, Сэмов, Пьеров. Всех, кто потерял жизнь свою, так и не познав то, единственное, ради чего жить стоит!

Было оно — потрясающе! В жизни еще никогда ничего и близко подобного не испытывал.

Только война — неподходящая все же обстановка для такого расслабления. А я — поплыл, размяк... за что и поплатился почти сразу же.

Стекол в окнах, само собой, не было. Я прикинул — сам в темном, на фоне темной же комнаты, хрен меня кто с улицы углядит! Натянул майку, ее больше по привычке, рубашку, в брюки влез и шагнул к проему — насладиться, так сказать, открывающимся видом, воздуха свежего глотнуть.

А полминуты спустя меня за правое плечо несильно дернуло.

Звук на удивление слабый был. Не нормальный винтовочный «бух», а приглушенное такое «паф-ф». Если бы вспышку в угловом окне на той стороне улицы не засек, может, и сообразил бы не сразу.

Подхватил со стула «бергманн», вскинул и влепил в это оконце очередь, щедро, на полрожка, щепки от подоконника так и брызнули. И только когда спуск отпустил, чувствую — больно!

Тут дверь в спальню распахнулась, и в нее, что в твой кошмарный сон, ввалился Михеев, уже с какой-то пузатой бутылкой в лапе.

— Шо стряслось, командир?

— Да так, ничего особенного. Снайпер меня подстрелил.

Стаська, что на кровати в покрывало куталась, странный какой-то звук издала. Михеев на нее оглянулся коротко — и снова на меня. Похоже, не удивился он нисколечки — а что, дело житейское. Вот ранение у командира — это другое, из-за него последствия могут проистечь самые разнообразные.

Над соседним кварталом как раз осветительную подвесили. Я глаза скосил — ну да, на плече, ближе к шее, аккуратная дырочка и вокруг нее рубашка влажно отблескивает.

Странно... на такой дистанции — меньше сотни метров, — меня винтовочная пуля три раза должна была насквозь прошить. Или, если б дум-дум попался, все плечо к свиньям собачьим разворотить!

— Михалыч, — я повернулся к нему спиной, — глянь, выходное имеется?

— Не, — мехвод, похоже, не меньше меня удивился.

Что за хрень, думаю, не из пистолета же по мне пальнули? Да и то... отверстие от пули совсем уж какое-то маленькое, даже на обычные русские «три линии» не тянет.

Попробовал руку поднять, прочувствовать хоть примерно, где эта зараза во мне засела — и тут меня так замечательно скрутило... только и сумел, что через стиснутые зубы: — scheisse! — выдохнуть.

Доплелся кое-как до кровати, сел...

— Михалыч, — не разжимая зубов, прошипел я, — давай этого... змея...

— Не надо!

Алексей едва успел к дверям развернуться — замер и на Стаську с удивлением уставился.

— Не надо этого коновала звать. Сама все сделаю. — Я даже улыбнуться сумел.

— Ты что, все это время диплом докторский за подкладкой таскала?

— Не твое дело!

Сказала — как люк захлопнула. Я так и остался сидеть опешивший, а она спокойно к Михееву развернулась и командовать начала.

— Мне потребуются: бинты, горячая вода, свеча...

— ...скальпель, спирт, спирт, огурец! — закончил я. — Стаська, не дури!

Как она на меня посмотрела!

Секунды три я этот взгляд выдерживал, не больше. Сдался.

— Стась... ты серьезно?

— Да.

— Ясно. Значит так. Михеич, ты без подмоги этот шкаф, — кивнул на хоромину у стены, — сдвинуть сможешь?

— Попробую...

— Пробовать не надо, лучше Севшина позови. Задвинете его к окну... подоконник в комнату не выступает, так что станет заподлицо. Потом... как у нас с водой?

— Хреново. Совсем.

— Тогда... чего у тебя там в бутылке?

— Ром... прости, командир, сразу не сообразил... на, глотни.

Взялся здоровой рукой, присосался к горлышку, сделал глоток... и глаза у меня, как у рака, на стебельках чуть наружу не полезли. Ну ни хрена ж себе до чего штука забористая!

— Шо, здорово? Это я бар хозяина раскурочил.

— Не слабо, — кивнул я и осторожно опустил бутыль на пол. — Сгодится... для дезинфекции.

Алексей только вздохнул тоскливо.

— Еще чего?

— Аптечку нашу. И одолжи у грязедавов пару таблеток для костра.

— Сделаю, командир. — Утопал.

— И чем же, — поинтересовался я у Стаськи, — вы, господин оберштабсарцт{24}, меня оперировать собрались?

А она уверенно, словно всю жизнь в этой спальне провела, села на край кровати, наклонилась к тумбочке, открыла ее, пошарила внутри — секунд тридцать, не больше, — и достала оттуда какую-то кожаную фигню, размером с книгу, на «молнии». Вжик — фигня надвое раскрылась, гляжу, а в ней всякие пилочки, щипчики, пинцетики общим числом «до хрена». Маникюрный набор.

— Слушай, — удивился я, — ты что, знала, что он там будет?

— Конечно.

* * *

Лезть в глубь раны прежде, чем морфин подействует, я Стаське не позволил. Смысл? Пуля уже во мне сидит и за лишних пять минут никуда не денется.

Разрешил только снаружи обработать. Благо, в аптечке нашей панцерной и антисептик имелся и даже тампоны готовые.

Стянул кое-как рубашку. Майку вообще поначалу распороть думал, но пожалел — она у меня старого еще образца, с орлом на всю грудь. Пошипел, попыхтел и со Стаськиной подмогой содрал.

Лег на кровать. Паршиво, думаю, что нет поблизости ничего такого, куда вцепиться можно было бы. А то морфин морфином, только зреет во мне уверенность — как начнет моя малышка-докторша своими блескучими штучками в ране орудовать, взвоет один бравый фельдлейтенант не хуже авиабомбы.

— Давай, зверствуй.

Мелькнула даже мыслишка глаза закрыть, но я мигом ее прогнал — нет уж, думаю, лучше я отслеживать буду, чего со мной делают и, главное, чего делать собираются.

Некоторые познания по этой части у меня имелись — Вольф после гомельского котла весь наш экипаж заставил пару инструкций наизусть заучить. В них, правда, больше упор делался на том, чего с собой в случае ранения вытворять ни в коем случае не следует — порохом рану прижигать, зашивать нестерильной ниткой и вообще всяким самолечением заниматься.

Пока вроде Стаська все правильно делала, по науке. Аккуратненько края йодом промакнула, потом пинцет взяла и р-раз — выдернула из ранки пару волокон нитяных, от рубашки.

— Сядь, Эрик. Когда ты лежишь, видно плохо.

И то верно. Все потому, что таблетка, которую Михеев у пехоты взял, неважная оказалась, с примесями какими-то. Горит не ровно и чисто, как положено, а дергается, искорками постреливает. Поднос жалко — он, хоть и металлический, но росписью покрыт от и до. Старался кто-то, а после этой таблетки такое пятно останется, что хрена с два дочиста отскребешь.

Сел. Стаська вгляделась, примерилась, еще одну нитку выдернула...

— Вообще-то, — заметила вполголоса, — тебе повезло крупно. Пройди эта пуля чуть ниже, попала бы в ключицу и разбила ее на множество мелких и остреньких косточек. А, окажись у нее еще немного энергии, могла бы задеть и находящийся за ключицей нервный узел. У тебя же пуля просто и безобидно застряла в дельтовидной мышце. Впрочем, — добавила она, — ничего особого странного в этом нет, учитывая то, какую мышцу ты себе отрастил и, — ай! — натренировал.

«Ай» — это я, гнусно воспользовавшись положением, здоровой рукой лекторшу за задочек слегка ущипнул. Захотелось...

— Эрик, — укоризненно покачала головкой мой ангелок, — что же ты...

Голос у нее при этом прыгал странно, но в тот момент я этому значения никакого не придал — не до того было. С собственными бы заморочками разобраться.

И, как раз, чувствую — «плыть» потихоньку начинаю.

— Так, Стась... раз уж взялась... соберись и выдергивай эту пилюлю к разэдакой матери! Потому как я, похоже, скоро просто отрублюсь.

Принцесса моя губку прикусила, задумалась...

Глазки у нее при свете таблетки забавно так отблескивают — два черных озера с искорками в глубине.

— Больно будет. Очень.

— Да уж, — отзывался я, — догадываюсь, что не господня благодать на меня сейчас прольется.

— Ну, тогда держись...

Хотел, было, пошутить, но увидел щипчики, которыми она пулю тащить собралась, и сразу все шутки юмора из башки повылетали. Одна только мысль осталась — ох, и взвою же я сейчас!

Нет, думаю, надо все-таки сдержаться. В конце концов, не сопляк малолетний — панцерник да еще и офицер! Честь мундира обязывает... три раза!

Пока баронеска моя пулю эту подцепить пыталась, я терпел. Хотя пару раз становилось... особенно хорошо. Но как только она ее потащила...

Нет, выть я не стал. Просто все слова, которые не просто аристократочкам юным, а и обычным фройляйн знать не полагается, хлынули из меня, как, извиняюсь, дерьмо из дизентерийника. Немецкие, русские... все, что знал — выдал!

Особенно крепко у меня получалось, когда щипчики соскальзывали, и Стаська пулю эту проклятую вновь ловить принималась. Впечатления, в смысле, ощущения практически неповторимые. Разве что раскаленным гвоздем пытаться вот так же себя проткнуть, причем шляпкой вперед.

Кажется, я в какой-то момент отключился. Точнее, сидеть-то сижу и даже глаза распахнуты, но вселенная для меня сосредоточилась в одном конкретном месте — комке боли, который эта чертова русская девка, самая любимая на свете, по миллиметру в час вытягивает.

И вдруг сквозь собственное шипение услышал четко так — бдзинь!

Когда красная пелена перед глазами хоть немного развиднелась, глянул — лежит на подносе комочек мятого свинца, весь багровым перемазанный.

— И это все? Вот эта хрень?

— Сейчас проверю, — спокойно отозвалась Стаська и с размаху воткнула в рану какую-то маникюрную штуковину типа мини-скальпеля.

Выть я не стал — не сумел. Воздуха не хватило. Просто пасть распахнул и глазами повращал... в районе макушки.

А она этот хренов скальпель еще и провернула пару раз.

— Похоже, что нет, — сделала глубокомысленное заключение. — Точнее без рентгеновского аппарата сказать не могу.

Чего бы ей такого сказать? Доброго — и при этом не матерного.

Покосился еще раз на пулю — и тут до меня дошло.

— Donnerwetter! Это ж меня из «крысобойки» подстрелили!

За два года до войны другу моему одному папаша на пятнадцатилетие такое вот ружьишко подарил. Двадцать второй калибр, патрончики кольцевого воспламенения... мы с ним на крыс в подвале охотились. Причем, что характерно — хвост от одной такой пульки откидывали далеко не все.

С другой стороны, думаю, а ведь на самом деле не такая уж никчемная вещь «крысобойка» для городского боя. Точность у нее на сотне метров вполне — мы, помнится, банку из-под пива запросто дырявили. Пулька свинцовая, мягкая, деформируется запросто — что, собственно, мы и имеем возможность наблюдать. А главное — звук выстрела хрен услышишь, особенно на фоне той какофонии, что сейчас за окном наигрывает.

— Всё, всё, успокойся, — прошептала Стаська. — Повязку наложить осталось — и всё. Не трясись.

Легко сказать...

Засыпала она ранку антисептиком, задумалась на миг — куда, место-то на плече не самое простое, — и начала заматывать...

— Вот. Готово.

И как она это сказала — я даже не лег, упал, как подкошенный. Отвалился. Лежу, потолок пытаюсь разглядеть... чувствую, как пальчики ее вдоль бинта скользнули.

— Ты чего?

— Проверяю, как затянуто.

Я эти пальчики здоровой рукой поймал, прижал ладошку к шее — точь-в-точь, как недавно. И такие чувства откуда-то из глубины нахлынули...

— Спасибо тебе за то, что сделала, за руки твои нежные... удивительные. Принцесса моя...

* * *

Отключился я под утро — и почти сразу же проснулся оттого, что меня как раз за больное плечо трясти начали.

Глаза открываю глаза — что за хрень? Стаськи рядом нет, а трясет меня маленький сутулый тип в сером балахоне. Причем несет от него точь-в-точь, как от груды мусора, причем не абы какого, а консервов просроченных, помоев... ну или просто дерьма.

— Мне, — заявляет этот вонючка, убедившись, что я проснулся, — нужна информация.

Ну и барабан тебе в лапы, думаю, я-то здесь при чем?

— А ты кто вообще такой?

— Я, — заявляет тип, — офицер службы безопасности Ретмэн К. Ретмэн.

— Что еще за служба безопасности? — недоумеваю. — Контрразведку знаю, тайную полицию знаю...

— Вы обязаны отвечать на мои вопросы.

Не знаю почему, но в это я поверил — уж больно нагло этот тип держался. Классические такие полицайские замашки, когда бляху получил, идет и думает, что все теперь должны ему эту бляху целовать и вылизывать... от носков ботинок и выше.

Ладно, думаю, посмотрим... я ведь все-таки теперь тоже хоть эрзац, но все же офицер, просто так на хлеб маслом не мажусь.

Что-то меня в этом типе смутило... что-то с ним неладно было, но вот что, понять я пока не мог. Голова после всего, что ей за последние часы пережить довелось, абсолютно никакая. Не башка, а ночной горшок, ватой набитый!

— Так чего вам надо?

— Меня, — заявляет тип, — интересует объект, похищенный у господина Рачека.

Я попытался вспомнить... больно, черт! Рачек, Рачек... фамилия, похоже, чешская, только вот не припомню я среди наших батальонных чехов такого. А не батальонных... так их всех вспоминать — на полдня работы.

— Итак? — тип от нетерпения аж усами зашевелил.

— Сейчас, — забормотал я, — не так быстро. Рачек... что же это за Рачек такой?

Ни хрена не вспоминается.

Сижу, смотрю тупо перед собой, на Ретмэна этого, тот все больше нервничает... и вдруг до меня доходит! Усами он шевелит! Длинными такими... да он же крыса!

Натуральнейшая. То есть видал я людей, которые на крыс похожи были, один гауптман Раух чего стоил, но то все же люди были, человеки... хотя бы на лицо, а у этого Ретмэна рожа шерстью покрыта, глаза-бусинки блестящие и клыки характерные под носом.

Вот ведь...

До «бергманна», прикидываю, далековато. А вот «штейр»...

— Можно, — осведомился я, — одеться по форме? Неуютно, понимаете, себя ощущаю без нее, сосредоточиться не выходит... да и холодно с утра.

— Одевайтесь.

Я к стулу потянулся... схватил кобуру, выдернул пистолет, вскинул... и проснулся.

Никакого Ретмэна, понятно, рядом не обнаружилось, а Стаська на месте, в покрывало завернулась, носиком в предплечье мое уткнулась и спит себе тихонько.

Интересно, какая только хрень не приснится! Еще бы... морфин, плюс ром — грамм полтораста я в себя вчера опрокинул, плюс шок от ранения, кровопотеря, плюс эти... ферменты или гормоны, уж не помню, как их там, ну и общая накрученность. От такого коктейля в крови не то что крыса в балахоне — слон в балетной пачке запросто привидится и еще закурить попросит.

Кстати, о куреве... закурить бы я сейчас ох как не против.

Встал, — осторожно, чтобы Стаську не потревожить, — прохлопал карманы... нет, не бывает в этом мире чудес, одна пачка, и та пустая, вчера последнюю скурил.

А хочется.

Натянул кое-как трусы, носки — чтобы по полу холодному не шлепать, — и просеменил на цыпочках до двери в соседнюю комнату. Видок, конечно, не очень потребный. Севшин потом мне долго его припоминать будет, равно как и весь концерт наш ночной, но это все мелочи — главное, чтобы куревом поделился.

Открыл дверь, глядь — вот те раз! Спит наш доблестный часовой! Классическое зрелище — почивать изволят их благородие господин бывший поручик, сидя на стуле у окна и голову на подоконник уронив. Ладно, думаю, сейчас я тебе устрою побудку.

Обошел вдоль стены, подкрался — и левой, здоровой рукой с маху по плечу его!

А он — не шевельнулся. И когда до меня дошло, когда осознал — похолодел я не хуже того, что под ладонью почувствовал. Присел на корточки, подвинулся вперед, заглянул ему в лицо... спокойное такое, безмятежное, словно и вправду задремал на минуту.

А над правой бровью маленькое такое входное отверстие, точь-в-точь как у меня на рубашке.

Первая мысль, главное, у меня была — дурацкая: не махнулись они с Серко тогда и вот... оба...

Нельзя на войне в приметы не верить.

* * *

В общем, нам, тем, кто до утра дожил, повезло, конечно, просто невероятно. Ну да, невероятно... был, помню, у нас в батальоне мехвод один, Адам Хесслер, из пятнадцати панцеров выскочить успел. Кнопке его «живым опровержением теории вероятности» именовал. Только, как говорят русские, сколь веревочке ни виться... а против науки не попрешь. На шестнадцатой машине кончилось хесслерово счастье — в лобовой лист болванкой влепило, без пробития, но с внутренней стороны осколок отслоился и в переносицу!

Большую часть штурмовых групп авровцы «зачистили» еще вечером. Тогда же намотали на гусеницы своей, черт знает откуда выпрыгнувшей бронетехники поддержки. Ну а после ополченцы местные всю ночь гонялись за теми, кто до темноты дотянуть сумел.

Вдобавок они еще контратаковать попытались. Та канонада... ну, когда в наш шкаф пуля ткнулась, она мне и в самом деле не привиделась — это авровцы нашу оборону на зуб попробовать решили. По всем правилам — артподготовка, отвлекающий удар на другом конце города...

Чего они не учли, — турболетчики у нас почти все с опытом ночных полетов. Поднялись, развесили пару осветительных, врезали, и на этом контратака авровская закончилась — только пыль оседающая осталась.

Утром же генерал-лейтенант Линдеман решил, что пришла его очередь сюрпризы устраивать.

За тем озером типа лужа, что мы вчера на правом фланге имели, находилось нечто паркообразное... »урочище Знаменская роща» — где тут запятую забыли поставить, соображай сам. Частично оно за «бомбовую неделю» выгорело, но какая-то зелень там еще водилась, а в зелени соответственно водились какие-то авровцы: минометчики и еще кто-то по мелочи.

Командование корпуса решило там тактический десант высадить — два взвода парашютных егерей и рота панцеринфантерии из 25-й дивизии. А чтобы им высаживаться было веселее — и вообще было куда! — за минуту до подлета десанта штурмовик уронил на эту рощу-урочище «специальное устройство для экстренной расчистки посадочных площадок», братика того бочонка, который меня позавчера чуть без слуха не оставил. Сработал он, как и в прошлый раз, на все сто — площадка расчищенная, с футбольное поле, плюс куча глушеных, как пескари в пруду, авровцев.

Когда неподалеку бабахнуло, а потом пальба пошла, мы в особняке сначала резко прибодрились. Даже Стаська, которая из-за Севшина убитого места себе не находила, простить себе не могла... непонятно чего. Я ей раз пять пытался объяснить, что ни при чем тут наши постельные поигрушки были — просто совпало так. Случается на войне незадача такая — убивают! Но мы-то живы, а значит — надо дальше жить!

Бесполезно.

Вслушиваемся мы, значит, в эту пальбу — и делаем неутешительные выводы: не в нашу сторону она движется. С одной стороны, логика командования, конечно, понятная, — ударить в спину тем авровским частям, что оборонительный периметр держат. С другой — самим-то нам тоже жить хочется, а для этого надо как-то из этого чертова особняка выбраться.

Именно об этом мы с унтером и говорили в столовой, рядом с баром, последнюю засохшую галету красным вином запивая. Настоящий аристократизм... не от хорошей жизни, правда, просто вода у всех кончилась.

— Dingsda в общем, — резюмировал наше положение унтер. — Сейчас меныновцы для ликвидации прорыва начнут свежие части подтягивать... тут-то нас к ногтю и прищучат.

— Угу, — вздохнул я, — вот если бы дать им как-то знать, что здесь мы...

— Платок есть? — поинтересовался Йохан. — Можешь с ним на крышу выйти, летунам помахать... секунд пять, пока снайпер от наглости такой не опомнится. Или коллекцию парчовых подштанников, которые твой водила вчера сгреб, в посадочный знак разложить...

— Не парчовых, а шелковых, — поправляю я и добавляю: — Лично я никаких парчовых подштанников не видел... и могу предположить, что в природе их не так чтобы много... потому как иначе вздумай, скажем, кто-нибудь в них на лошади прокатиться или на мотоцикле, вмиг себе задницу сотрет, по самую шею.

— Рацию бы сюда, — вздохнул унтер.

И тут меня как током кольнуло. Вскочил, подбежал к окну, глянул осторожно... ну да, стоит мой «зверик» с унылым видом, брошенный всеми и покинутый.

— Рацию, говоришь, — ухмыльнулся я. — Будет тебе рация.

Самое забавное, что больше всего воплей было даже не от самой Стаськи, а от Михеева — он-де в это штатское тряпье не полезет!

Расчет у меня был простой — даже если те, кто нас вчера видел, сейчас на дверь парадного входа пялятся, все равно то, что они девчонку в платье типа «ночная сорочка» с низеньким панцерником в берете сумеют... как же это... а, проассоциировать, так вот, шанс на это, по моему скромному мнению — нуль сотых хрен десятых. Ну а пока они будут стаськины бретельки разглядывать, мы уже до «зверика» доберемся.

Так и получилось.

Я, само собой, первым делом к своему сюрпризу потянулся. Захватил аккуратно, вытащил, высунулся из башни, гляжу — от дальнего конца улицы двое шагают. Полицай гражданский местный, пожилой уже, с карабином на плече и парень молодой, в рваном пиджачке, сандалиях на босу ногу... и с ручником наперевес — я, как его увидел, сразу подумал, что из этого самого ручника нас вчера и подбадривали.

Было бы, наверное, интересно эту парочку живыми попытаться взять. Но, во-первых, морду бить, когда у тебя в каждой руке по гранате без кольца — занятие лично для меня малость нервное. А во-вторых, я куртку, что в особняке нашел, прямо поверх формы набросил, так что весь вопрос — разглядят они нашивки на воротнике прежде, чем на уверенный бросок подойдут или нет.

Не разглядели.

Пока они шли, я все думал — чего бы им такое сказать, веселое и напутственное. Только голова после вчерашнего соображать совсем не хотела. А хотела она обмотаться холодным компрессом, да в коробку с ватой, в крайнем случае — на подушку особняковой кровати. В общем, ничего особо оригинального я так и не выдумал — зато улыбнуться сумел.

— Утро вам хорошее, люди добрые. Будете в рай заходить — святому Петру от меня привет передайте!

И, пока они эту сентенцию переварить пытались, швырнул в их сторону обе гранаты.

В принципе, шанс у них был, хоть и хилый — запал у «тридцатъпятки» горит секунды четыре точно, вполне можно подхватить, да отшвырнуть... при надлежащей сноровке. Только они им не воспользовались. Замерли с оторопелыми рожами, попятились...

Досматривать я, понятно, не стал. Ссыпался вниз, задраил люк.

— Стась... как там связь?

— Пытаюсь...

— Милая, — тихо так в переговорник сказал я, — тебе сколько раз повторять: НЕ НАДО ПЫТАТЬСЯ! ДЕЛАТЬ НАДО!

— Силен ты орать, командир, — полминуты спустя отозвался Михалыч снизу.

— Движок запускай!

— Зачем?

— За шкафом, мать твою через пень-колоду! Ты думаешь, я башню вручную крутить буду? Все семьсот пятнадцать оборотов маховичка?

— Запускаю...

Сразу веселее стало. Я башню вправо-влево для пробы покрутил, прикинул варианты — и оставил ее развернутой в сторону улицы, которой мы вчера выкатились. Если, думаю, в другом конце улицы чего объявится, развернутъ успею, а тут — всего ничего.

Тут у меня в наушниках защелкало.

— Есть связь, — раздался снизу голос Стаськи.

Перещелкнул тангенту — и сразу услышал Вольфа.

— Котенок-1, как слышишь? Прием.

— Я — Котенок-1, — кричу, — слышу отлично!

Черт, знал бы ты, Кнопке, как мне радостно тебя слышать!

Глава седьмая

Дальше уже все пошло хорошо. Вольф в первую очередь связался с летунами, и они на соседние улицы зажигалок сыпанули — отсекли нас огнем. Минут через двадцать десантники подошли, а еще через полчаса — «мамонт» из личного резерва майора и брэмка. Подцепили — и вытащили.

В полку на нас все смотрели, словно на выходцев из преисподней. Наверное, в каком-то смысле оно так и было.

От нашей третьей роты осталось, — считая мою машину, — четыре панцера. К тем двум, что прихлопнул «муромец», добавился «Котенок-4» из моего взвода, машина Ральфа Баумана. Их сожгли бронебойщики, расстреляли с кормовых ракурсов. Потом, когда мы зачистили тот район, восемь пробоин насчитали, выскочить не успел никто.

В третьем взводе тоже потеряли один панцер. Еще сгорел «Котенок-7», так что теперь от второго взвода не осталось никого, и где-то неподалеку от него осталась машина комроты. Правда, «обер Мойша» со своим экипажем сумел выбраться и сейчас лежит в госпитале, наводчика и заряжающего я забрал в свой экипаж, а радиста с мехводом отправил в распоряжение штаба. В госпитале же оказался Гюнтер, мой «Котенок-5», который выводил свой панцер, высунувшись из люка — и вывел, но сам поймал при этом две пули... впрочем, врачи сказали, что прогноз обнадеживающий. Взамен прислали Вальтера Хофманна.

Формально, в штабных бумагах мы еще по-прежнему числились ротой. На деле же наши четыре машины спешно обозвали кампфгруппой-3, а командиром ее назначили меня. Как говорят в таких случаях русские — что в лоб, что по лбу...

Город опять горит... мы вгрызаемся в него со всех сторон, на этот раз — гоня перед собой синюю пехоту. Впрочем, наш полк туда больше не посылали — непосредственной поддержкой у штурмгрупп работали панцеры из бригады.

На третий день, когда меныновцев оттеснили к центру, я решил исполнить свой обет. Напросился пассажиром на подвозчик боезапаса — гаубичная батарея, которую он снабжал, располагалась в парке на углу Свободного Февраля и Генерала Алексеева и в этом парке, если верить путеводителю, была какая-то церквушка.

Путеводитель не врал — просто я запутался в условных обозначениях.

Это был не парк, а кладбище.

Да нашей батареи там была позиция батареи АБО. Ее накрыли двадцатиствольные, перепахав на три метра вглубь, так что вековые скелеты лежали в обнимку с телами меныновских артиллеристов. Вдобавок, по нему изрядно покаталась техника... но храм, пусть и изрядно испятнанный пулями и осколками, уцелел... внешне, лишь валяются на земле сорванные взрывом массивные створки дверей, да зияет свежим проломом купол. И я пошел внутрь... а зря.

Старинный храм... наверное, когда-то красивый, он был прочен — предки строили основательно, я помню похожую церквушку, которая едва не довела командира батареи поддержки до истерики. Вот на эту прочность они и купились....

Их было не меньше полусотни, а скорее — куда больше, просто то, что остается от человека, когда в замкнутом пространстве рвутся несколько тяжелых мин подряд, учету поддается с трудом. И военных, в форме, из них было — хорошо если треть.

Я-то, наивный, думал, что за годы войны навидался всякого.

Не помню, как выкатился оттуда, но следующим воспоминанием — дно воронки, обильно моим сегодняшним завтраком удобренное. Кое-как разогнулся... увидел скалящийся череп в авровской офицерской фуражке, который какой-то шутник на могильный крест насадил, и согнулся вновь.

Обратно возвращался пешком. Рискованно, но я лишней секунды не хотел на этом кладбище оставаться. Scheisse, да весь этот Курск проклятый превратился в одно сплошное кладбище — трупы повсюду валяются, никто их убирать и не думает! Оттащили с проезжей части, чтобы проход техники обеспечить — и ладно!

И, пока шел, первый раз поймал себя на мысли, что война эта бесконечная, кажется, начала доставать и меня. Всерьез доставать.

Надоело.

А главное — впервые с тех пор, как прочел письмо из больницы... о том, что сирота я отныне, что нет у меня больше на этом свете никого... начало вновь на душе что-то теплое разливаться.

Анастасия. Красивое же имя, думаю, интересно, за что она его так не любит?

* * *

Кое в чем Курск оказался все же полезен — по крайней мере, когда передовые синие отряды подошли к Орлу, Заславский повторения спектакля не стал дожидаться к город сдал без боя, а свои части отвел в сторону Тулы. Конвентовцы на радостях ломанулись за ним — и получили такую оплеуху, что Линдеман, по-моему, в какой-то миг всерьез испугался за свой левый фланг. По крайней мере, сдернули нашу дивизию с места в темпе пожарной команды. Темп, темп, темп и еще раз темп — каждый потерянный в Курске день как будто раскаленной патефонной иглой засел в ягодицах господина генерал-лейтенанта.

А врезали по нашим «союзничкам» действительно хорошо — авровцы, наверное, дочиста питерско-московские арсеналы проскребли. Если верить бредущим навстречу нашей технике синим, — рожи одна другой омерзительней, так и хотелось поставить их напротив кустиков, да причесать из пулемета за дезертирство, — по ним работала и авиация и тяжелая, шесть и восемь дюймов, артиллерия, ну и ракеты. В восемь дюймов я лично верил слабо, но все равно, уверен, тот городок, Плавск, господа-товарищи из Малороссийского Революционного Конвента запомнили надолго. Равно как и деревню Самозвановка, где авровские спецчасти под шумок прищучили самого знаменитою конвентовского вояку — комдива Жухрая вместе с почти всем штабом его 12-й Огненосной.

На второй день боев фон Шмее попытался хоть как-то поддержать синих с воздуха и потерял пять бомберов за вылет. А на следующий день «возрожденцы» отбомбились по нашей колонне.

Зенитчики, понятное дело, зевнули — стрелять начали, когда те уже бомболюки пораспахивали.

Моя кампфгруппа вместе с ротой Зиберта как раз горючку принимала. Повезло — стали у кромки леса. А то машины скучены, плюс бензовозы...

Ближайшая бомба в трех сотнях метров рванула, на шоссе. Был штабной автомобиль — и нет его. Прямое попадание — штука конкретная. Одна воронка в три метра, да ветер какие-то бумажки тлеющие вдоль дороги швыряет.

Я одну подобрал: пожелтевшая, то ли фото, то ли просто открытка старая. Парад 14-го года. На ней, фок Клюк на фоне Эйфелевой башни и ряды в острых шлемах. Хорошо в тот раз лягушатникам врезали — да, видно, не пошел урок впрок.

Расклад был, в общем-то, яснее ясного: АВР оседлала магистраль на Москву и намерена была всеми руками и ногами за нее цепляться. Наш ответ, фланговый маневр панцергруппами, был донельзя хренов своей очевидностью, вдобавок, у нас уже начинались проблемы со снабжением. Но ничего лучшего командование придумать так и не сумело.

Поправка. «Призрачные оперативные шансы», как мудрено выразился Вольф, нам давал маневр 25-й дивизии — этих бедолаг опять погнали по дуге, с целью обозначить обход Тулы с юго-востока.

Мы же, — наш полк, плюс приданные части: рота средних «текодонтов» из бригады и батальон панцеринфантерии, — должны были попытаться обойти авровцев севернее.

Обойти... легко сказать. Россия, это вам не Европа, где асфальтирован каждый проселок! И, если полгода назад, в Малороссии, мы могли хоть как-то компенсировать это, действуя в стиле «железнодорожной войны» — подъехали, сгрузились, намотали на гусеницы, загрузились обратно, — то сейчас этот фокус не светил. Там, где железка не разрушена, она почти наверняка минирована, а ждать, пока саперы ее наладят, мы не могли: новости с Южного фронта приходили одна другой неутешительней.

По крайней мере одно правильное дело перед рейдом я сделал — заставил Стаську остаться при обозе. Договорился с парнями из ремроты, что присмотрят за ней... и перешепнулся с гауптфельдфебелем Акселем, чтобы он тоже в ту сторонку глядел почаще обычного.

Взамен ее взял радистом одного из техников, Людвига Фишмана, он давно уже приставал ко всем, — надоело, дескать, числиться frontschwein{25}.

Радистом он, кстати, оказался на удивление неплохим. Трепался только много не по делу.

* * *

Поначалу все шло более менее гладко. Выступив на рассвете, мы уже к полудню заняли городишко под названием, кажется, Арсеньево — при всей своей захудалости, он все же стоял на пересечении нескольких дорог и никто из нас не ожидал, что авровцы отдадут его вот так легко, без боя.

Надолго задерживаться в нем мы не стали — Вольф почти сразу же выслал на восток и северо-восток разведдозоры, а через полчаса, когда подтянулись отставшие было «триппера» Зиберта, приказал, не дожидаясь возвращения разведки, продолжать движение. Вперед, в неизвестность...

Разведка вернулась через два с половиной часа. Они потеряли броневик — пускач из засады, — но зато сумели взять пленного, и не простого солдата, а офицера, кажется, штабс-капитана, «Серый берет». Соколовцы, последняя, считай, нетрепанная толком офицерская часть из Первого Корпуса Заславского. Меныновцы в Курске остались, «красные гусары» между Брянском и Смоленском разрываются... из серьезных противников между нами и Москвой только «соколы» и есть.

Тут, понятное дело, не до церемоний, и когда в штабную избу минут через пятнадцать после начала допроса потащили от саперов подрывную машинку, я не удивился ничуть. Клеммы на зубы — это, конечно, сурово, но когда игра ва-банк пошла...

Еще через полчаса Кнопке нас всех вызвал.

Я успел среди первых и занял место у окна. Умно поступил: когда в тесную комнатушку набились остальные, дышать сразу стало трудно.

— Господа... — начал было начштаба, и тут буквально уменя над ухом очередь протрещала. Оглянулся на двор — двое пехотинцев от сарая пленного за ноги волокут.

— Господа, — повторил начштаба, — согласно вновь полученным данным, прямо перед нами сейчас спешно разворачивается бригада Соколовской дивизии.

Кто-то — по-моему, гауптман Миттельберг, «сизый Фридрих», комроты приданных из дивизии панцеров, пробормотал вполголоса матерно. «Сизым» его прозвали за цвет носа — сам он из выслужившихся при кайзере, но нос характерного оттенка, манера чуть что поминать грязно Пресвятую Деву и страсть к дрянному шнапсу у него с фельдфебельских времен так и остались.

Я, в общем-то, тоже был бы не прочь душу облегчить. «Поймай» мы авровцев на марше, имели бы хорошие шансы раскатать их в блин и намотать на гусеницы. А теперь до темноты осталось всего ничего, а за ночь они так закопаются, что хрен выковыряешь! И обойти их — классически, глубоко — не получится. В машинах по ползаправки, коммуникации и так растянуты по самое немогу...

Посмотрел на Вольфа — он у печки стоял, плечом облокотившись, курил. Затянулся в последний раз, отбросил окурок и шагнул на середину комнаты.

— Я, — четко так отчеканил, каждым словом будто гвозди вбил, — принял решение — атаковать!

Тут уж ругаться никто не стал — по причине отвисших челюстей.

— Э-э... какими силами, господин майор? — поинтересовался пехотный комбат.

Хороший вопрос. Интересный.

— Всеми, — спокойно отвечает Кнопке, — имеющимися.

Весело. Нет, я, конечно, не спорю, мы сейчас вполне очень даже сила, но против нескольких полков офицерской дивизии выходить все равно как-то скучновато.

— Ключевой момент, — почти весело продолжал начштаба, разворачивая карту, — время, оставшееся до захода солнца. На данный момент оно составляет, — вытянул картинно руку, глянул на циферблат, — два часа тридцать семь минут. За этот срок все должно быть кончено.

— Два часа, — задумчиво проговорил Миттельберг, — это еще много. При хорошем раскладе русским и десяти минут хватит.

— Ценю ваше остроумие, гауптман, — холодно отозвался Вольф. — Но все же попрошу вас дослушать.

— Виноват, господин майор.

— Атака будет проводиться в двух направлениях, — продолжал начштаба. — Мы планируем проделать это вот здесь, в направлении от, — Кнопке на миг запнулся, прищурился, разглядывая названия, — деревни Zapadovo к Verkhnyaya Pchel'na, в районе высоты в квадрате тридцать пять-Цезарь — роты фельдлейтенанта Дейзе и лейтенанта Науманка при поддержке штурмовых орудий гауптмана Зиберта...

Я краем глаза на Отто Дейзе покосился — побледнел он вполне явственно.

— ...в двух километрах юго-западнее населенного пункта Shumovo — рота гауптмана Миттельберга и кампфгруппа фельдлейтенанта Боссы, также сопровождаемые панцеринфантерией, прорывают русскую оборону. Одновременно с этим разведотряд и рота резерва осуществляют фланговый обход со стороны...

Резерв — это «мамонты». Значит, Вольф сам решил в бой идти.

Простой, в общем-то, план. Всю Соколовскую дивизию нам, понятно, не перебить. Но, если удастся прорваться — а сейчас, пока они только начали закапываться, это еще реально, — выйти к ним в тыл...

А будет, понял я вдруг с ослепительной ясностью, размен! Нас — на приведение «соколовцев» в «несовместимое с дальнейшей боедеятельностью» состояние.

* * *

То, что было дальше я, наверное, буду помнить до конца своих дней. Так же четко, будто это случилось вчера.

Два часа до заката... повисшее над леском солнце в затылок палит немилосердно... но заодно оно должно русских наводчиков в глаза следить — лучше уж так, чем наоборот.

Мы проехали мимо подбитого броневика разведчиков — он все еще чадит — и, елочкой скатившись с дороги, остановились. Пехота, попрыгав из транспортеров, в темпе прочесала кромку перелеска, но никакими авровцами там и не пахнет. Единственное — метрах в двадцати от моей машины, в кустах валяется вверх колесами пускач, видимо, того самого дозора, с которым сцепилась разведка.

А сразу за перелеском, где мы укрылись, опять начинается поле. Его, как пробор стильную прическу, разделяет надвое проселок... вот вдоль него мы и должны наступать.

Девять минут до атаки.

Наверняка авровцы наши моторы услышали. Но сделать чего-нибудь, — резервами подвигать или еще какие телодвижения, — они уже не успевают.

Я оставил за старшего Курта Умео, фельдфебеля из бывшего третьего взвода, взял бинокль, «бергманн» и осторожно двинулся сквозь перелесок, с расчетом выйти метров на триста правее дороги.

Рекогносцировка...

Опасно, конечно — в поле запросто мог снайпер затаиться, а то и какой-нибудь секрет-пост, — но я должен был видеть, на что пойду через несколько минут!

Забавно — все вокруг казалось до неестественности четким и ярким. Голубое небо... темно-зеленая полоска леса впереди.

И ни хрена толкового не видно.

Гадость была в том, что поле это было не ровным, как стол, а чуть приподнятым, и этой самой приподнятости как раз хватало, чтобы скрыть нижние ветви елок на той стороне... и все остальное, что под ними до поры притаилось.

Можно было, конечно, самому попытаться на дерево забраться, но не стал. Всякой дурости предел имеется.

Вернулся обратно, влез в панцер, откинулся в креслице и, странное дело — за те три минуты, что до атаки остались, едва не задремал.

— Волчица вызывает Кошку, Волчица вызывает Кошку...

Фу, черт, только со второго раза сообразил, что вызывают-то меня.

— Кошка слушает.

— Сразу по выходу из перелеска, — забулькал в наушниках «сизый Фридрих», — разворачиваемся в «узкий клин».

— Понял.

Неплохо... при стандартном «узком клине» мы как бы в тылу получаемся.

А в конце концов, чего я так дергаюсь? Четырнадцать панцеров на узком фронте — да мы их оборону хлипкую проткнем на раз! Сомнем, выйдем в тыл и там... у-у, панцергруппа в тылу, это даже в нормальной войне с трудом лечению поддавалось, а в нынешней драчке безалаберной и подавно! Ну что они против нас выставить могут? Если там стрелковый батальон, понятно — хотя кто нынче по штатам воюет? — у него две «даги», два пускача. Плюс комполка свою батарею подогнать может — это еще шесть «даг». И все.

Только во рту все равно привкус мерзкий, словно полдня ручку дверную, медную, облизывал.

Противно.

— Начинаем движение!

Пошли мы хорошо, ровно... сто, двести, триста метров. По нам пока не стреляли. Я даже на миг понадеялся, что ошиблась разведка, а пленный попросту соврал, и там, впереди, под темной кромкой никаких соколовцев нет... еще миг спустя в воздухе раздался знакомый шелест и прямо перед панцерами, словно из-под земли, выросла цепочка рыжих деревьев. Заградогонь... минимум две батареи стадвадцатидвушек, густо кладут, ровной цепью... и переносят вовремя.

А еще через две сотни метров и прямой наводкой ударили.

«Даги» — не меньше батареи, — и врытые панцеры. Это как очередью из машингевера по пехотной цепи полоснуть.

Первый залп три машины выбил. Одна просто встала, две загорелись черным, густым дымом, столбы вертикально вверх потянулись. Я крутанулся, разглядеть успел — из одной черные фигурки полезли, и на каждой — рыжее пламя.

— По АБО... осколочными...

А из второй машины никто не полез... а секунд пять спустя боеукладка рванула — башня на полметра подскочила и обратно рухнула.

— Я — Волчица, — всхрапнул в наушнике гауптман Миттельберг, — огонь!!!

Следующий залп — еще две. И одна из них — машина комроты. Он, как и полагается по схеме, на острие клина шел, почти прямо передо мной, так что разглядел я все четко: панцер встал резко, и почти сразу же над мотором и башней ярко-белое пламя взвилось.

Честно говоря, я в тот момент испугался, что, лишившись командира роты, наши попятятся. То есть всем объяснили, конечно, что у авровцев оборона пока на живую нитку, что шансов идти вперед и прорвать ее больше, чем через все поле обратно задним ходом ползти. Но все это выслушивать интересно в тылу, а когда тебя вот так расстреливают прицельно, на выбор, рациональное мышление, как любит говорить Вольф, уступает пальму первенства инстинктам выживания. Испугался и потому дергаться начал.

— Радист, давай командный канал!

Черт, чуть Стаську по привычке не окликнул...

— Есть!

— Всем Волкам и Форели, — включил я переговорник. — Я — Кошка, принимаю общее командование. Волк 2, 3 — на один час «даги», подавляющий огонь! Волк-1, Котята — минус десять, вкопанный панцер!

Главное сейчас, скорость... проскочить траншею... и чтоб транспортеры не отстали.

Позицию батареи АБО закидывали осколочными снарядами — там кипело огненно-черным, но оттуда, из этого адского варева, где, казалось, ничего живого уцелеть не могло, вновь мигнул высверк и еще один панцер разом замер, выдохнув дымное облако.

И почти сразу же ярко рвануло впереди — взорвался вкопанный панцер АВР.

— Волк-3, ускориться. Волк-1, 2, Котята — беглый по кромке леса! Форель — выдвигайтесь вперед!

Где-то там должны быть их пускачи... почему они молчат? Ждут... какого хрена? Суки...

Глянул вправо... и тут дошло — я Волку-3, читай, третьему взводу, приказы бодро раздаю, а его — нет! Выбили... так что я теперь — правый!

Перещелкнул тангенту:

— Михалыч, давай, покажи на что ты и эта коробочка способны! Наводчик — осколочными, четыре снаряда, беглый, по огневой АБО!

И в этот миг «дага» в нас влепила! Качнуло так, что я едва из кресла не вылетел. Меньше трех сотен метров — мог их бронебойный нас проткнуть, запросто мог. Но, видать, не кончилось еще наше счастье — не взял, от лобового скоса башни срикошетил.

Я дернулся, поймал оптикой пушку эту чертову, ствол точно на меня, видно отлично, как прицел поблескивает. Так что, соображаю с сосущей такой тоской, следующий снаряд наш, без вопросов, на такой дистанции даже лобовая плита тяжелого панцера хрен чего удержит.

А парой секунд позже мой наводчик прямо в орудийный щит, между стволом и прицелом осколочный впечатал — только колеса в стороны брызнули!

— Вперед, Михеев! Жми!

По идее, где-то здесь должно было пехотное прикрытие располагаться... проскочили с разгону? Ну и хрен с ними, пусть Форель с транспортеров разбирается.

На огневую «даг» мы влетели километрах на тридцати в час, смяли одну пушку, едва не провалились, — и когда только они ее отрыть успели? — в землянку, развернулись, и пошли вдоль траншеи к дороге, поливая из пулеметов, особенно радист усердствовал. Я сунулся к люку выглянуть, но вовремя сообразил, что сейчас как раз проще всего шальную схлопотать.

— Волки, Котята — сосредотачиваемся у въезда в лес. Форель — зачистить местность!

Пехоте авровской не повезло. Успей они нормальную траншею выкопать, был бы у них шанс панцеры попытаться через себя пропустить, а пехоту отсечь. А так... правда, два транспортера их бронебойщики все равно подбить успели.

— Людвиг, связь с Магистром, живо!

— Есть!

Слышимость отвратная — треск, шипение... еле-еле голос Вольфа разобрал.

— ...прием.

— Я — Кошка, заменил выбывшую Волчицу. Задача первого этапа выполнена. В ходе выполнения уничтожено шесть АБО, панцер, до двух рот пехоты.

Прервался на миг, выглянул — ну да, между траншеей и лесом примерно рота валяется.

— Собственные потери...

— Потом, — просвистели наушники, — продолжай наступать. Повторяю, продолжай наступать. Как понял, прием?

— Я — Кошка, понял вас хорошо, Магистр. Продолжать движение.

— Давай, Эрих, — коротко выдохнул мне в уши Вольф и отключился.

Я наушники стащил, откинулся... вдохнул-выдохнул и обратно нацепил.

— Я — Кошка. Котята — доложитесь. Прием.

— Котенок-5, повреждений нет.

— Я — Котенок-9, у Котенка-3 сбита антенна и повреждены приборы наблюдения. У меня повреждений нет.

— Вас понял... Волки — доложитесь. Прием.

«Волки» меня порадовали: оказалось, один из подбитых всего лишь гусеницей сорванной отделался и сейчас уже ремонт заканчивают. Другое плохо — из командиров взводов только Волк-2 остался. Третий, как я и думал, выбыл начисто, вместе со всем своим взводом, а первый на вызовы не отвечает. Я высунулся из люка, в бинокль нашел его панцер, — не горит и люки, похоже, задраены... и вокруг никого не видать. Интересно, думаю, куда ж это ему вкатили, что дыры не видно... в борт не могли, ракурс не тот... в основание башни разве что? Похоже на то... при таком раскладе запросто могло всех внутри в фарш нашинковать.

— Форели и Волку-2 — ко мне, — и тут же переключился на внутренней: — Радист, остаешься в машине. Остальным — три минуты «на подышать».

Хорошо, что Стаськи нет. Она у меня натура впечатлительная... а то, что бывает, когда в бегущую толпу панцер на полной скорости врубается, вокруг нас наличествует в изобилии.

Вылез, сел на башне, закурил... башка гудит, прямо как неродная. Это, соображаю, после попадания... здорово нас тогда подпрыгнуло, а мозг — штука тонкая, он к таким вот плюхам относится неодобрительно.

Глянул вниз, под ноги, — ну да, вот он, след от попадания, косая вмятина. Повезло... даже не пробей он броню, кило два осколков с внутренней стороны наверняка бы выбил. И сделали бы те осколки из фельдлейтенанта Боссы очень дырявое решето.

Вздохнул, оглянулся... черт, ведь какой тихий пейзаж всего несколько минут назад был! Идиллический — так это, кажется, называется? А сейчас — четыре огненно-дымных столба в поле от наших панцеров, плюс один от вкопанного авровца, плюс на огневой «даг» чего-то полыхает весело, рыже... и лес горит. В общем, куда ни глянь, всюду огонь и дым. Ладно, хоть тихо стало. Относительно, понятное дело, тихо — панцеринфантерия, что траншею прочесывает, постреливает изредка, и слева уханье доносится... »триппера» лупят, там, у них, бой еще в разгаре.

И солнце уже над самым горизонтом. Затушил окурок, спрыгнул вниз. Как раз подошли — от пехоты их комроты, лейтенант Хенке прихромал, его я запомнил, когда гауптман Миттельберг перед атакой задачу ставил и панцерник.

— Командир второго взвода, оберфельдфебель Шидловский, — и коротко так отмашку дает.

Видел я его пару раз вчера, вспоминаю. Из поляков, кажется, а зовут — Макс или еще как-то так.

— Что с Волком-1? Не знаешь? — Шидловский в сторону поля подбородком дернул:

— Пожара нет. Рация не отвечает. Люки задраены.

— Согласно приказу, гауптмана Миттельберга, — пояснил Хенке, — одна «двадцать первая», с санитарами, в арьергарде шла. Специально для оказания помощи. Они подобрали экипажи двух сгоревших машин — всех, кто выскочил.

— Ясно, давайте карту, лейтенант! — Своей карты у меня не было, а от той, что у гауптмана была, уже, наверное, один пепел остался.

— Значит так, господа. Имеется приказ командования — продолжать наступление как можно скорее. Применительно к нам, «как можно скорее» — это как только экипаж подбитой машины завершит ремонт, то есть минут через пять. Согласно показаниям пленного соколовца, в ближайшей деревне, Шумово, ничего серьезного нет, поэтому попытаемся проскочить ее с ходу и на полной скорости выйти в квадрат сорок восемь-Густав, в треугольник Брусна — Сомово — Кривое.

—  «Согласно показаниям», — скривился Хенке. — Вы, фельдлейтенант, полагаете, что им можно доверять?

Хороший вопрос. То, что «сокол» спокойно мог нам дезу слить, мне и самому в голову приходило. Наверняка ведь не дурак был — понимал, что шансов пожить, пока мы его слова проверять будем, у него немного... а даже если мы его и не хлопнем, то синие это проделают немедленно, как только передадим — соколовцев они в плену не держат. Те, к слову, им, — и нам, — в этом взаимностью отвечают.

— Надо бы этих поспрашивать, — сказал и лишь потом сообразил, что опять глупость ляпнул.

— Каких еще «этих»? — удивился Хенке. Я огляделся — выстрелов уже не слышно.

— Это вы, — криво усмехнулся панцерник, — поторопились... слегка.

Лейтенант только плечами пожал.

— Стандартная практика.

— А они пытались сдаваться? Хоть кто-нибудь?

— Нет, — сказал, как отрубил. И я ему поверил. Безоговорочно.

— Порядок движения прежний? — деловито осведомился Шидловский.

Прежний, соображаю, это тот, в котором мы сюда добирались. Мотоциклетный дозор, за ним в трехстах метрах два «текодонта» охранения и еще через полтораста вся остальная колонна: Волки, мы и транспортеры Форели в арьергарде.

— С поправкой на потери. Плюс, лейтенант Хенке, выдвиньте вперед одну «двадцать первую». Пусть держится сразу за охранением.

— Слушаюсь.

— Вопросы? Нет... тогда по машинам, господа.

* * *

В итоге я все-таки передумал и в километре от Шумово скомандовал остановиться и перестроиться. Черт с ним, с темпом, лучше пять минут потерять, чем технику по-дурному гробить. На фланги — «текодонты», нашу четверку в линию развернул, так чтобы деревня, когда вперед двинемся, в полукольце получилась и приказал «двадцать первой» из дозора проверить — чего там в деревне и как?

Выяснилось — действительно пусто. Обидно, зря танцы устроил, а как подумал, что из-за этих танцев мог авровские гаубичные батареи, — те, что заградогонь ставят, — упустить, так и вдвойне тоскливо.

Свернулись обратно в колонну, двинулись дальше и, четырьмя километрами спустя — нарвались!

— Волк-2 — Кошке. Впереди скопление противника!

Мы сквозь лесок ехали... то есть основная колонна еще сквозь лес, а дозор, как я сообразил, уже из него выкатился.

— Волк-2, уточните донесение!

А из наушников уже пальба доносится и вопль чей-то очумелый.

— Автоколонна! — ожил наконец Шидловский. — Бронетехники нет, грузовики... поправка — две единицы легкой брони... уже одна!

— Понял вас.

Тут мы тоже из леса вывернулись, и я все собственными глазами увидал.

Даже не поле очередное — так, прогалина, метров семьсот в ширину, а дальше опять лес. И впереди... похоже, это как раз те самые пушки... плюс еще что-то, машин явно больше, чем на две батареи положено. Свернуться-то они успели, пока мы «Волка-4» с его гусеницей ждали, пока перед Шумово танцевали, — времени у них хватило. А здесь, на проселке, они с кем-то столкнулись в лоб, дорога по лесу узкая, не очень-то разминешься, замешкались — и мы их догнали.

Поначалу боя не было — был расстрел! Авровцы скучились у въезда на противоположной стороне, из двух десятков машин пять уже горели, и мы, разворачиваясь, с ходу посылали в это месиво снаряд за снарядом. Каждый шел в цель, промахнуться было невозможно, еще через двести метров подключились пулеметы...

А потом перегораживавший дорогу полыхающий грузовик отлетел в сторону и на его месте, окутанный облаком искр, возник... в первый момент я даже не сообразил, что это, но под лопатками похолодело от одного вида этих... вогнуто-выпуклостей. Двумя секундами позже, из леса правее дороги, ломая деревья словно спички, появилась вторая туша... и только тогда я, наконец, вспомнил!

— Всем, всем! Это «муромцы», весь огонь — на них!

Пятьсот метров, даже чуть меньше... считай, в упор!

Тому, что по дороге пробивался, их горевшие машины мешали, по крайней мере, с выстрелом он замешкался. А второй пальнул почти сразу, и я не увидел — почувствовал, как справа от нас ударило тяжело... или транспортер или «Котенок-5», только вряд ли авровец стал бы на пехотную жестянку размениваться, ему, чтобы ее расковырять, и зенитного крупнокалиберного хватит.

Обоих «муромцев» закрыло разрывами, по-моему, мало кто успел замениться на бронебойный, били тем, что в стволе оказалось. Я навелся на правого, дожидаясь, пока он выкатится навстречу, но секунды шли... текли, а из сизо-бурой пелены никто не появлялся... мелькнуло что-то красное... моргнул, попытался протереть глаз, забыв напрочь, что в перчатках... горит?

— Бронебойным...

— Михеев, вправо!

Я чувствовал, нет, не так — я знал, что наводчик в оставшемся «муромце» выцеливает сейчас именно наш панцер. Ледяное такое покалывание в затылке... чужой взгляд с той стороны оптики...

— Быстрее!

Горящий грузовик подбросило метра на два, когда снаряд «муромца» сквозь него прошел — мимо!

— Бронебойным... огонь!

Не знаю, чей снаряд ему броню проломил — наш, или еще чей-то, неважно. Неважно. Главное — его достали!

— Цель минус пять!

Я от крика наводчика похолодел. Дернулся, засек сквозь разрыв в дыму силуэт — нет, не «муромца», хвала Господу, обычного «дятла» и не смог сдержаться — выматерился грязно, зло, нервы свои перегоревшие облегчая.

Всего их в той, встречной колонне было пять — два тяжелых панцера, три средних. Мы, кроме Вальтера Хофманна, потеряли еще одного «Волка» — они с «дятлом», похоже, заметили друг друга одновременно и одновременно же выстрелили. И попали тоже оба. Пятьсот метров — лекарствами не лечится!

Потом мы ненадолго застряли... точнее, мы ждали, пока в горящих грузовиках перестанут рваться снаряды. Ждать пришлось минут двадцать, затем мы с «Котенком-9» протаранили коридор среди груд полыхающего железа, — я лишний раз порадовался тому, что не взял с собой Стаську, очень уж четко ощущалось, что вминали в горячую дорожную пыль наши гусеницы, — и продолжили движение.

Еще через пять минут мы выкатились из леса — и едва не врезались в бодро марширующую по дороге авровскую пехотную роту. Завидев нас, они начали разбегаться — ну а мы, соответственно, начали бить вдоль дороги осколочными и пулеметным.

Удивительно, но расчет одного из пускачей, которые катили за колонной два смешных тупорылых грузовичка, успел развернуться и даже поджечь транспортер, прежде чем их самих накрыли прямым.

В общем, уйти удалось немногим, хотя справа лес был всего в двух сотнях метров от дороги.

На этот раз я успел связаться с Хенке, и через пять минут пехотинцы подвели к моему «зверику» троих «соколов»: скуластого поручика, который, кривясь, пытался зажать быстро набухающую багровым гимнастерку на предплечье, молоденького, — черт, не уверен, что этому молокососу восемнадцать исполнилось, — с картинно белокурыми вихрами паренька, погон которого я не опознал. Третьего — прапорщика, лет сорока, с пузом, выпадающим из ремня, два пехотинца под руки волокли. А он при этом выл, тонко, по-бабьи. Противно.

Когда его отпустили, прапорщик, не пытаясь удержаться на ногах, плюхнулся на колени и заныл про двух, нет, трех малых дочек. «Двадцать три года беспорочной службы по интендантской линии, вы, господин товарищ танкист, главное, прикажите своим, чтоб карабинчик мой нашли, увидите — новехонький он, не стреляный ни разу, я, как вас увидал, сразу подальше отбросил...», короче, понес, захлебываясь при этом в собственных соплях, такую херню... даже конвоиры — и те от него шарахнулись. С тем же брезгливым выражением на лицах, что и собственные его однополчане.

У меня рука сама дернулась к кобуре — настолько противно было глядеть на эту мразь, да и почти наверняка, не знал он, не мог знать ничего толкового. Если даже не понял, кретин, что не к синим попал...

Хорошо — вовремя спохватился. Сообразил, что пристрелить я его, если что, всегда успею — но можно будет при этом из трупа пользу извлечь, в виде воспитательного эффекта.

Глянул на хронометр — час и семь минут до темноты.

Со временем у меня, конечно, наличествует полный... как же его? цейтнот. Точнее — его нет вовсе, но, раз я уж решил отыграть этот спектакль, то надо уж сделать все по правилам.

Изобретать ничего не стал — попросту Вольфа скопировал. Достал портсигар, кинул одну сигаретину себе в рот и протянул тем двум «соколам», что стояли.

Юнец гордо так подбородок вскинул, отворачиваясь, что я сразу подумал — не курит. У меня ведь не малороссийское самопальное дерьмо лежало — «Феникс», натуральные контрабандные.

Поручик же усмехнулся криво...

— Была б рука свободна...

— Keine Probleme, — говорю.

Взял сигарету двумя пальцами, протянул, зажигалку поднес — ну и себе, соответственно. Затянулся, выдохнул... надо же, колечко получилось — сам удивился.

— Имя, звание?

— Корнет Дергачев, — звонко выкрикнул юнец и сразу на поручика испуганно оглянулся.

Тот молчит. По виду — весь в сигарету ушел.

— Ну, — спрашиваю его еще затяжку спустя, — а ваше?

Он только скулой дернул.

— Вообще-то, имя, звание и личный номер военнопленным говорить полагается. По конвенции.

Или, вспоминаю, «конвенция» оно правильно? А-а, неважно!

Поручик на меня глянул, бровь удивленно приподнял — какая, мол, к свиньям собачьим, конвенция?

Пожалуй, он мне был даже симпатичен чем-то, соколовец этот. Чем-то... Севшина он мне чем-то напомнил, вот!

— Так как, будете говорить? — Молчит.

Руку на кобуру положил — и опустил. Какого, думаю, хрена? Офицер я или где?

Докурили мы с ним почти одновременно, Я свою о броню потушил, он просто под ноги выплюнул, задрал голову, на небо темнеющее зачем-то посмотрел.

— За сигарету — спасибо...

Я вздохнул и махнул коротко унтерфельдфебелю за его спиной — тот кивнул, шагнул в сторону, взялся за «эрму» — укороченная, десантный вариант, — и «от живота», коротко — та-та-та, наискось через грудь.

Прапорщик подвывать на миг перестал, от тела отшатнулся, упал на бок.

— Не-е гу-у-би-ите... Х-хри-истом Бо-огом молю... дети-и-и ма-алые...

Я достал еще раз портсигар, кинул в зубы вторую сигаретину — не потому, что курить хотелось, просто покатать во рту, а то опять привкус этот мерзкий, медный появился. Вытянул из кобуры «штейр», поднял его медленно, наставил юнцу точно промеж глаз и курок большим пальцем взвел.

— Будешь говорить?

Корнет — бледный, как смерть — глазами расширенными на дуло уставился, как кролик на удава... сглотнул судорожно и кивнул.

— Хорошо.

Спрятал пистолет обратно в кобуру, достал зажигалку, прикурил. Попытался опять колечко повесить — не получилось.

— Итак, корнет Дергачев. Для начала — как ваше подразделение именовалось?

— В-вторая рота.

— ...то-оварищ та-акки-ист... — это прапорщик все ноет, носом в пыль уткнувшись.

Я ему в плечо носком ботинка уперся, развернул рожей вверх.

— Ты, мешок дерьма, — процедил холодно сквозь зубы, — не заткнешься наглухо — под траки брошу.

Булькнул, глаза выпятил — и снова:

— То-овари-ищ...

Свихнулся, похоже, от страху. И, — без «похоже» — обмочился.

— Оттащите, — повернулся я к конвоирам, — это дерьмо в сторону... пока. — И, возвращаясь к корнету: — Вторая рота, а дальше?

— Вторая рота третьего полка С-соколовской дивизии, — с полувсхлипом отзывается тот.

— Третьего полка? У вас что, нумерация полков не сквозная?

— Н-нет... для офицерских частей.

— Ваша задача?

— К наступлению темноты рота должна была с-сосредоточиться в районе деревни Ш-ш... — юнец осекся, сглотнул.

— Шумово?

— Да.

— Дойти до Шумово, а дальше?

— Д-дальше?

Издевается? Нет, думаю, молод еще — так испуг изображать. Разве что он из семьи, где папа-мама сплошь актеры, плюс дедушка дирижер с всемирной известностью.

— Что должна была делать рота в Шумово?

— Не знаю. Может, ротный... но он в голове шел.

— Где находится штаб батальона?

— Не знаю.

— Врешь.

— Я в с-самом деле не знаю... нас только сегодня перебросили сюда... майор Мезенцев подъехал на броневике и говорил с ротным...

— Перебросили откуда?

— Из Щекино... сначала на грузовиках до Одоева. Потом до деревни... деревни... я забыл, как она назвалась... смешное какое-то название...

— Брусна? Сомово? Кривое?

— Кривое, да-да, Кривое. Там нас встретил командир батальона, майор Мезенцев, и п-приказал выдвинутся к этой... Ш-ш... Шумовке.

— Что дислоцировано в Кривом? Какие части?

— Не знаю... какие-то тыловики... пехота тоже была.

— А штабы?

— Н-не знаю.

— Родные есть?

— Что? — непонимающе посмотрел на меня юнец.

— Родные, спрашиваю, есть?

— А-а... да, есть.

— Папа, мама?

— Мама... и сестра... сестра младшая.

— Увидеть их, — я говорил спокойно, почти ласково, — снова хочешь, а? Корнет Дергачев?

— Х-х... — он запнулся опять, сглотнул, закашлялся. Справился, поднял на меня взгляд — глаза мокрые. — Хочу.

— Тогда прекрати, щенок, в героя играть! А то, donnerwetter, и в самом деле доиграешься! Вон, — кивнул, — лежит уже один герой! Может, ты ему завидуешь? А? Завидуешь?

Только, с яростью, непонятно откуда взявшейся, думаю, посмей мне сказать, что — да!

И чем это юнец-корнет меня зацепил вдруг так? Или... просто нервы сдавать качали?

Вынул сигарету изо рта, смотрю — фильтр уже наполовину сжевал.

— На этой, — добавил тоном ниже, — вашей дерьмовой войне подохнуть — большого ума не надо. Вот уцелеть — это другое дело. Так что решай, корнет! Кем тебе быть больше по нраву — умным или... героем?

Черт, времени уже совсем нет. Две сигареты — это, считай, десять-двенадцать минут.

— Я... я хочу жить.

Посмотрел на часы — ну да, одиннадцать минут.

— Тогда докажи, что ты умный! Я из-за тебя на четыре минуты из графика выбился. И, если ты мне сейчас не сообщишь чего-нибудь такого, что это отставание скомпенсировать может — пристрелю, как собаку!

— Но я и в самом деле не з-знаю, — всхлипнул корнет, а подбородок у него при этом так и запрыгал.

— Не знаешь — значит, дурак! Ну же, — повысил я голос, — вспоминай, что ты в этом хреновом Кривом видел! И по дороге... давай, выкупай жизнь свою, пока лот с торгов к свиньям собачьим не сняли!

— Я-я н-ничего...

Я полуотвернулся на миг, унтерфельфебелю глазами посигналил — тот, молодец, понял: рожок выщелкнул-вщелкнул, затвором лязгнул... корнет от этих звуковых эффектов дернулся так, словно уже очередь в бок получил.

— Ш-штаб...

О! Подсеклась рыбка!

— Ну?! Штаб, дальше!

— Штаб дивизии... в одной из тех деревень. Не в Кривой, в другой...

— Какой еще дивизии? — небрежно так переспросил я, а у самого сердце куда-то в желудок проваливается.

— Нашей... Соколовской.

— Врешь! На вашей дивизии, считай, весь фронт сейчас держится — а ты мне хочешь впарить, что ее штаб в какой-то вшивой дыре расположился? Врал бы уж чего поумнее... скажем, штаб не дивизии, а бригады, и не в деревне, а хотя бы в Одоеве.

— Н-не вру... пожалуйста, поверьте... я слышал, двое офицеров говорили: генерал-майор свалился, как снег на голову, и штаб его теперь рядом будет... в Брусне он! — почти истерически выкрикнул корнет. — В Брусне!

У меня аж дух захватило. Ну, думаю, если ты, сучонок, мне все-таки соврал... я тебя в Антарктиде найду, даже если под императорского пингвина загримируешься! Но если нет...

— Ладно, унтерфельдфебель, проводите его до леса — и отпустите...

— Слушаюсь, — ухмыльнулся тот и в бок корнета стволом «эрмы» подпихивает. — Комм, цыпленок!

— Стой! — посчитал нужным вмешаться я. — Уточняю: отпустить — это значит отпустить!

Унтерфельдфебель моргнул недоуменно... потом плечами пожал.

— Слушаюсь, господин фельдлейтенант.

Я развернулся, запрыгнул на броню, начал люк открывать...

— Господин фельдлейтенант... а что с этим делать? — это про прапорщика.

Я задумался на миг.

— Бросьте, где лежит. Пулю на дерьмо тратить — жалко. Пусть с ним синие возятся.

Забрался в панцер, наушники натянул...

— Связь с Магистром, Людвиг! И пусть сразу перейдут на резервную частоту.

Главное, думаю, чтобы никакая авровская сука сейчас на ней не сидела.

* * *

Видимость преотвратная. По науке, конечно, до темноты еще больше получаса осталось, но — это до полной темноты, а в практическом, так сказать, приближении, на фоне леса или холма разглядеть уже сейчас можно разве чью-нибудь задницу белеющую, но никак не технику камуфлированную. Вдобавок начал наползать туман.

В принципе, у нас имеются ночные прицелы на «мамонтах» и каждом втором «триппере». В другой раз это был бы козырь, но сейчас все портит этот собачий туман, да и вообще тянуть с каждой минутой становится все рискованнее — собственно, я уже потихоньку начинал удивляться, что нас авровские летуны еще не навестили.

Майор Кнопке планировал атаковать Брусну с двух сторон: его «мамонты», их из-за поломок добралось лишь два, плюс разведвзвод и пехота Зиберта со стороны Сомово, я — по дороге от Кривого. Гауптман Зиберт же с остатками первых рот должен занять позицию напротив юго-западной окраины села и отстреливать тех, кто будет пытаться спастись.

Только план этот, как оказалось, не стоил и дерьма! Мы как раз выбрались на дорогу и остановились, дожидаясь отставшие на свежей пашне транспортеры, когда я увидел — иссиня-черный горизонт впереди вдруг вспышкой озарило, а парой секунд позже грохот выстрела донесся. И почти сразу же — еще две вспышки.

— Носорог-1, — бьется у меня в наушниках тревожный голос Вольфа, — доложите обстановку? Носорог-1, я Магистр, доложите обстановку! Прием.

Так, «триппера» с кем-то сцепились... а с кем?

— Давай, — скомандовал я радисту, — на волну четвертой роты.

Как взрывной волной по ушам ударило — треск, ругань, рев какой-то...

— Scheisse!

— ...бл...и, бл...и, бл...и... справа он, справа... Du Arsch!

— Назад, быстрее!

— ...цель прямо перед вами... »Пятый» горит...

— Су-у-ка...

— Они в стогах! — молодой, злой голос, — русский какой-то из первой роты, — общий вой на миг перекрыл. — Они в стогах этих бл...ских! Слы...

— Бронебойными, дистанция двести...

— А-а-а!!!

Я перещелкнулся обратно на командную — с «трипперами» уже все было ясно. Нарвались... в ближнем бою у них шансов нет, тут не лобовая, калибр не спасет, обойдут и запалят с бортов, как свечи на Рождество.

— Магистр вызывает Кошку, прием.

— Я — Кошка, слышу тебя...

— Кошка, — удивительно, но у Кнопке голос снова спокойным стал, словно он в штабе своем у адъютанта чашечку кофе просит, — пусть Форель блокирует деревню. Твоя задача — пройти ее насквозь, развернуться на юго-западной окраине. Противник будет прямо перед тобой — бронетехника, несколько десятков, замаскирована под копны сена. Как понял, прием?

Замечательно, думаю, просто великолепно. Даже если я эту деревушку хренову с ходу проскочу — а далеко не факт, что мне это удастся, — то спереди у меня окажется большая Arsch в виде авровской панцерчасти, в тылу же... Считай, минуту-другую они приходить в себя будут, а потом в корму ракеты полетят.

— Магистр понял вас хорошо. Выполняю. — Вольф отключился.

— Михалыч, полный! И, — как под локоть толкнуло, — фары включи.

Не уверен, но сильно мне порой кажется, что именно эта дурацкая идея со включенными фарами нас и спасла. Плюс, понятное дело, туман. А так авровцы, которые на въезде стояли, просто не разобрали по контурам позади снопов света, что не свои приближаются. Не разглядели, что торчащая из люка голова в кепи с наушниками, а не в шлемофоне... до тех самых пор, пока мы, вильнув чуть в сторону, не впечатали их хренов броневик в стену соседней халупы.

— Скорость не сбавлять, — рычу по ротному каналу. — Держать, держать...

Мы вылетели на деревенскую площадь, снесли чего-то, кажется, ограждение колодца, развернулись и радист, не сдержавшись, взвыл от восторга — улица перед нами, как бульвар перед «Кауфхоффом» во время рождественских гуляний, сплошь забита людьми. Очень многие не в форме — подштанники белеют и так далее... ну да, думаю, в армии темное время суток наступает по команде «отбой», а господа офицеры небось и вовсе не привыкли себя такими мелочами ограничивать.

Рядом со мной о броню пуля цвикнула — дернул головой, гляжу, метрах в пяти впереди какой-то «сокол», как на стрельбище, левую за спину заложив, из револьвера в меня целится. А в следующий миг его очередью смяло, сбило с ног и к плетню отбросило.

Нырнул вниз, люк захлопнул.

— Михеев, — ору, — какого стоим?! Вперед!

Протиснулся в креслице, к перископу... расположен он высоко, и сейчас это даже плюс — в смысле, не видно, что в данный миг прямо перед шуцером происходит.

Улица обрывается прямо в поля и в тех полях... я опять не смог сдержаться, выругался, потому что поле было уже затянуто серой пеленой тумана и сквозь эту серую пелену виднелись лишь багровые пирамиды костров — все, что осталось от группы Зиберта.

— Погасить фары!

Ну и как, спрашивается, мне этих авровцев найти? На ощупь?

— Я — Кошка, всем перестроиться в линию, интервал двадцать метров, малый вперед.

Давай же, думай, голова... как там Вольф обычно говорил? Поставь себя на место противника? Ну, вот он я, командир авровской панцерчасти, полковник Хренов Иван Сукинсынович... только что сжег к свиньям собачьим каких-то уродов, которые прямо на стоянку выползли, а сейчас мне одуревшее от ужаса штабное начальство орет в ухо, что вражеские панцеры их на гусеницы наматывают... и что я сделаю?

Понял...

— Волк-2, Котенок-3 поворот влево, уступ вправо, двести метров вперед — разворот и стоп! Волк — 4,5,8, поворот вправо, уступ влево, делай как я! Башни держать развернутыми на костры!

Успеем или нет?

Я скомандовал Михееву мотор заглушить, высунулся из люка, подтянулся, встал на башню — туман понизу уже достаточно плотный, но вот так, сверху башни, видно хорошо.

— Огонь открывать только по команде!

Слева, в деревне, бой уже идет всерьез: пулеметы захлебываются, пушки рявкают, кто-то уже полыхает весело — точно не дом, такой факел только бензин дает... на миг показалось, что силуэт «мамонта» между домами засек. А потом справа рык моторов донесся...

Они все выныривали и выныривали из тумана: я насчитал семь «дятлов», восемь английских «комет» и еще четыре чего-то с коробчатыми башнями и длинной пушкой, чего я вообще не узнал.

— Бронебойными...огонь!

* * *

Майор Кнопке подъехал ко мне минут через двадцать.

У меня в боеукладке остались одни бронебойные — потому я просто тупо поставил «смилодонт» в полутораста метрах от окраины, курил, облокотившись на броню, и любовался, как догорает то, что на карте пока еще было обозначено как населенный пункт Брусна. На восточной окраине, правда, еще более менее активно постреливали, но, в общем, бой можно было считать законченным. Выигранным. Нами.

«Мамонт» остановился метрах в двадцати от меня, справа, чуть ближе к домам. Вольф высунулся из люка, махнул рукой приветственно, потом по наушникам постучал.

— Уже, — ответил.

Честно, давно я себя таким усталым не чувствовал. Даже нет, не то слово «усталым» — опустошенным. Словно сожженный панцер, в котором все, что могло, уже взорвалось и выгорело. И осталась одна пустая броневая коробка, а внутри — только прах и пепел.

Ну и Вольф, похоже, тоже был настроен не позывными обмениваться.

— Отлично поработали, Эрих...

— Да.

— А представляешь, — тихо засмеялся майор, — Фрица Хессмана только что подбили. Гусеницу связкой гранат распороли. «Мамонт» — связкой гранат!

— Бывает.

Услышал знакомый щелчок, оглянулся, засек, как огонек сигареты вспыхнул.

— Эрих, — тихо, даже я бы сказал, непривычно душевно начал Вольф, — давно хотел с тобой поговорить, да все никак случая подходящего не выпадало. Насчет этой девушки, русской. Она...

И тут со стороны деревни коротко, патронов на четыре-пять, очередь простучала — и Вольф, словно переломившись в поясе, на броню упал.

Дальше у меня на какое-то время воспоминания очень обрывочные пошли. Как нарезка хроники. Следующий кадр — я уже в «мамонте», Вольфа успели внутрь втащить, радист пытается пульс нащупать, я его отталкиваю... потом — ладони все в крови, наушники в них скользят и я ору что есть голоса:

— Повторяю, пленных не брать! Не брать! Всех, до последнего... всех, всех, всех!

А очнулся почему-то лежащим рядом с гусеницей «смилодонта», сигарета в зубах давно уже погасла, а я гляжу распахнутыми глазами в ночное небо, где звезд из-за дыма почти не видно... пока меня кто-то за плечо не начал трясти.

— Господин фельдлейтенант.

Как пружиной подбросило — вскочил, схватил за куртку, придавил к экрану и только потом понял, что это радист мой собственный.

— Какого...

— Радио... — забормотал испуганно Людвиг, — радио из штаба, господин фельдлейтенант.

Вырвал наушники у него, к уху прижал.

— Кошка на связи.

— Восса? — это был обер-лейтенант Фрикс, а еще — в треске и шипении помех я враз вычленил стрельбу и взрывы там, у той рации. И сразу похолодел, хотя десять минут назад казалось, что уже ничего я сегодня больше не почувствую.

— Доложите обстановку... ваше местоположение... где майор Кнопке, почему он не отвечает?

— Нахожусь в квадрате сорок восемь-Густав, сорок восемь-Дора, — я говорил спокойно, четко, хотя язык, кажется, вот-вот узлом завяжется. — Завершаю уничтожение штаба Соколовской дивизии. Вольф... майор Кнопке одиннадцать минут назад был убит.

— Убит... как... кто принял командование? Зиберт?

— Убит автоматчиком. Гауптман Зиберт тяжело ранен. Я принял командование ударной группой. Повторяю, я принял командование ударной группой. Прием.

— Ясно, — Фрикс на миг пропал куда-то, потом на той стороне застучало звонко, словно где-то рядом машингевер длинными лупил и обер-лейтенант вновь появился.

— Кошка... мы находимся в Арсеньево. Атакуют авровцы... до двух рот пехоты при поддержке штурмпушек. Прикрытие... синие... смято, частично разбежалось... ведем бой... долго не продержимся. Дивизия... усиленная рота вышла... будет через три часа.

И тут я сорвался.

— Через три часа вас всех... — прорычаля в микрофон, словно загрызть его собрался. — Отходите!

— Не получится... обошли с флангов... минометы...

— Сорок минут, — сказал, а сам чувствую — в голове словно кто-то выключателем щелкнул и лампочку врубил. Сразу все четким стало, прозрачным и, пожалуй что, холодным.

— Продержитесь еще сорок минут, обер-лейтенант. Я выйду к ним в тыл. Мой сигнал — сдвоенная красная ракета. В ответ обозначите себя белой и зеленой. Как поняли? Прием.

— Кошка, вас понял. Сорок минут. Ждем.

— Сорок минут, — покачал головой Хенке. — Оптимист ты, фельдлейтенант. Ночью, сквозь вражеские тылы...

Я на него посмотрел... ласково так. Он не выдержал, отвернулся.

— На «мамонте» я еще и быстрее доберусь. Главное, чтобы твои за мной успели.

— Успеют, — не понравилось мне, как Хенке это сказал. Не почувствовал я убежденности в его голосе. — Дам вторую и пятую машины, лучших водителей.

— Ладно, посмотрим, какие они у тебя... лучшие. Действуй...

Он козырнул, исчез в темноте. Я к «мамонту» подошел... Нильс все так же перед плащ-палаткой на коленях сидел, только нос его знаменитый еще больше распух, вовсе на полрожи стал... или показалось мне в темноте.

Положил руку ему на плечо, потряс осторожно...

— Вставай.

Не реагирует. Я голос повысил.

— Унтер Хербергер, встать!

Великая все-таки вещь — рефлексы! Нильс, по-моему, и не услышал меня толком, а ноги у него сами по себе пружиной распрямились и корпус вверх подбросили.

Глянул он на меня, всхлипнул громко, сопли со шнобеля своего рукавом комба утер.

— Эрих, — забулькал, — эх, Эрих, как же мы теперь... без майора-то?

Черт, если он сейчас не прекратит — сам разрыдаюсь к такой-то матери.

— Отставить истерику, унтер Хербергер! Смирно!

— Эрих...

— Молчать! Как стоишь, сволочь, перед офицером! — и врезал ему по правой щеке с маху так, что самого развернуло.

Нильс назад качнулся, приложился спиной о панцер... зато взгляд сразу осмысленней сделался.

— Очнулся?

— Да... вроде.

— Или, может, еще раз приложить?

— Не... хватит пока. Что стряслось-то?

— Авровцы Арсеньево штурмуют.

— Scheisse!

— Оно самое. Так что, на тебя вся надежда, Нильс. Быстрее « мамонта» к ним ничего не доберется.

Нильс прекратил щеку растирать. Поглядел на меня, потом на «мамонт»... на небо, сплошь облаками затянутое... наклонился и за углы плащ-палатки взялся.

— Помоги. Надо майора внутрь затащить.

* * *

Если бы мне кто прежде сказал, что безлунной ночью по незнакомой местности «мамонт» сможет почти двадцать километров за тридцать одну минуту преодолеть — расхохотался бы и спросил, за сколько тех километров этот сказочник на «мамонт» любовался. А теперь... и ведь все равно ни одна сука не поверит!

И все равно, пока неслись, у меня с каждой этой минутой на душе все тяжелее и гаже становилось. Была бы связь... только связи не было!

Наконец выскочили на пригорок и сразу, будто кто ширму отдернул, зарево стало видно и пальба слышна даже сквозь вой турбины. Тогда повеселел — раз бой ведут, значит, живы еще.

— Фары гаси!

Проселок более-менее освещен... а вот сообщать всей округе о нашем прибытии таким вот образом в мои планы пока не входит.

Достал сигнальный пистолет, проверил еще раз на ощупь, что на патроне выдавлено... ну да, «красная сдвоенная», до тридцати про себя досчитал, вскинул и нажал на спуск.

Пыхнуло, ракеты взвились и как раз почти над самой окраиной повисли. А секунд двадцать спустя, сначала из центра и почти сразу же с северной окраины, ответные взлетели. Белая и зеленая.

— Стоп!

Оглянулся назад — транспортеров не видно, отстали, как и думал.

— Я — Кошка, вызываю вторую и пятую, ответьте. Прием.

— Кошка, слышим вас. Мы на подходе, будем через три-пять минут.

— Ждать не буду, вступаю в бой. Отвлеку на себя бронетехнику. Ваша первоочередная задача — минометы.

Зажмурился, прокрутил в голове местность. Хоть недолго мы здесь были, но что-то все-таки отложиться в памяти у спело.

— Проверьте лощину справа от дороги — удобная позиция.

— Вас понял, Кошка.

Я тангенту на внутреннюю связь перещелкнул.

— Давай, Нильс, — командую, — вперед... но пока потихоньку.

Штурмпушки... Фрикс сказал, что их атакуют при поддержке штурмпушек. А обер-лейтенант человек обстоятельный, можно даже сказать, педантичный, даже в таких вот, не способствующих мыслительному процессу условиях. То есть была бы против них одна штурмпушка, он бы именно так и сказал... значит, пишем в уме две.

Освещения, в принципе, хватает — в городке полыхает не меньше половины домов. Другой вопрос, что освещение ночью, штука ох какая обманчивая — очень резкую границу тьмы и света дает и вот за этой границей хрен ты чего разглядишь, пока это самое хрен чего на тебя оттуда не выпрыгнет... или не врежет бронебойным.

И ночным прицелом не воспользуешься — засветка!

Поднял бинокль, подождал, пока враз скакнувшая к носу картинка не успокоится, подстроил резкость и повел медленно вдоль.

Ничего. То есть дома горящие, фигурки черные кое-где перебегают... падают... вот у перекрестка, за сараем рыл пятнадцать собралось. Явно к броску готовятся. Врезать по ним? Ох, чешутся руки... и демаскироваться? Пока они меня видеть не должны, да и слышать, на фоне своего концерта, в общем, тоже. А ракеты — мало ли кто и зачем... они если и ждут подкрепления, то наверняка со стороны магистрали, а не из собственного тыла.

Черт, ну где же эти твари затаились?

Почти совсем уж решился плюнуть на штурмпушки и врезать по пехоте... Ветер хлестнул ледяной волной, смахнул на миг заслонившее улицу пламя и на сетчатке словно на фотопленке отпечаталось: чуть наискось, приткнувшись к полуразрушенному дому, стоит штурмпушка, язычки огня вдоль всего корпуса алым гребнем, подожгли-таки ее наши, а впереди, правее, на выезде из проулка, вторая, целая, низкий, хищный силуэт... разворачивается...

— Нильс! Второй выезд слева от шоссе... жми! — Сам нырнул вниз, задвинул люк, защелкнул упал в кресло, приник к прицелу... ну, думаю, иди сюда, сука... У меня для тебя подарочек имеется! Бронебойным заряжай!

Уверен, пара-тройка авровцев точно в штаны наложила, когда из темноты за их спинами наша бронированная махина выскочила.

— Левее, Нильс, левее!

«Мамонт» дернулся, туша подбитой штурмпушки из прицела пропала, а взамен влезла корма целой — она как раз развернуться успела.

Вот в эту корму я из обоих стволов и всадил! Чуть больше ста метров — лечить бесполезно!

— Направо!

Там стоял какой-то мелкий броневик с круглой башней... то ли подбитый, то ли просто замешкался... я даже не успел на него навестись, слишком быстро все произошло — и мы его попросту раздавили.

— Осколочными... радист, почему пулемет молчит!

— Ленту перекосило!

— Вальтер, ты сука!

Проскочили улицу до окраины, лупя по всему, что видели, развернулись, вкатились на параллельную... какая-то фигура выскочила из огня прямо под левую гусеницу. Я положил подряд три снаряда вдоль улицы, и там сразу же замельтешили... потом Вальтер справился с лентой и расшвырял это мельтешение нитями трассеров.

— Направо!

Мелькнула, было, мысль, что надо скомандовать прекратить огонь — где-то здесь уже могут быть наши. Мелькнула и погасла, когда из-за забора выскочила очередная черная фигура и бросилась к панцеру, очень ловко держась при этом справа, в «мертвом» для пулеметов секторе.

Я начал открывать рот для вопля: «Дави!», затем до моего измотанного сознания дошло, что в руках у фигуры машингевер-47 с обрывком ленты... »Стоп!» В ушах у Нильса, должно быть, еще минут пять звенело, как на хорошей звоннице.

Соображения, впрочем, мехвод не потерял — не просто остановился, но и развернул «мамонт» на сто восемьдесят.

Вниз я скатился почти со свистом. Рванул замки кормовых люков, вывалился наружу — и меня едва не сшиб с ног... Гуго?

Гуго Фалькенберг?

Оглушенный, оторопелый, я стоял перед ним, а Гуго Фалькенберг — измазанный сажей, как последний черт преисподней и вдобавок забрызганный какой-то слизистой хренью, отбросив в сторону машингевер, с размаху хлопал меня то по правому, то по левому плечу, и что-то орал при этом, смешно кривя рот, а по лицу его катились, оставляя за собой четко различимые тонкие дорожки... слезы?

Потом побежал еще кто-то, такой же чумазый, облапил, жарко дыша в лицо... Нильс, наконец, заглушил турбину, но я все равно ничего не слышал — только треск огня.

С меня сбили кепи... тут же в четыре руки подняли, нахлобучили обратно... потом толпа, — и когда, интересно, столько народу набежало? — расступилась и ко мне, прихрамывая, подошел обер-лейтенант Фрикс с перемотанной бинтом шеей. Остановился в метре, нарочито медленно достал из нагрудного кармана часы, щелкнул крышкой, вгляделся в циферблат.

— Тридцать восемь минут, — произнес он, искоса глядя на меня. — Браво, фельдлейтенант. Полагаю, этот рекорд необходимо будет занести... — начштаба на миг замялся и, чуть виновато улыбнувшись, закончил: — Куда-нибудь занести!

— Мы твои слова как молитву повторяли, мальчик мой! — проревел мне в ухо Гуго. — Сорок минут! Сорок минут!

— Должен сказать, — все с той же виноватой улыбкой добавил Фрикс, — что в момент разговора с вами, фельдлейтенант, я был уверен, что следующая атака станет для нас последней... но благодаря заклинанию про «сорок минут» мы сумели отбить и ее, и три последующих.

Тут из панцера вылез Нильс, и Гуго, взревев: «Хербергер-сучий-кот-дай-я-тебя-до-смерти-зацелую!», ринулся вперед, оттеснив меня.

А я стоял, уставясь в землю между носками своих ботинок и ботинок обер-лейтенанта. И никак не мог поймать одну мысль... я не знал, что это за мысль, но отчего-то был уверен, что она ужасно важная. Потом все-таки поймал и, подняв взгляд на Фрикса, тихо спросил: — Где гауптфельдфебель Аксель?

Обер-лейтенантулыбнулся еще более виновато.

— Погиб.

— А Айсман, Донненберг?

— Не знаю... они из ремроты? Ремрота держала южную окраину. Там, — запнулся опять обер-лейтенант, — там было жарко.

— Ясно.

Я откозырял и пошел... пошел вперед, сквозь огонь... ветер, становившийся с каждой секундой все сильнее, раздувал его, языки пламени тянулись чуть ли не до противоположной стороны улицы.

Жарко.

Смутно помню, как я с кем-то говорил... спрашивал... снова шел, механически переступая через тела, уворачиваясь от горящих досок, непонятно с чего вообразивших себя птицами...

Где-то далеко, на самом краю сознания, весело перестукивались выстрелы...

А потом я увидел ее — и бросился вперед, не чувствуя ног, не разбирая дороги... добежал, подхватил на руки, прижал... зарылся лицом в родную пушистость рассыпавшихся волос.

И — услышал... шепот, который был громче всех пушек мира. Да что там — громче Гласа Господня.

— Я знала... знала — ты вернешься.

Дальше
Место для рекламы