Содержание
«Военная Литература»
Проза войны
11 августа 1942 года двухмоторный бомбардировщик ? 33 из 127-ro авиаполка взлетел с прифронтового аэродрома и взял курс на запад. Экипаж самолета состоял из трех человек. Пилот - капитан Добруш Василь Николаевич, белорус, женат, сорока лет, беспартийный, кадровый военный. Штурман-капитан Назаров Алексей Иванович, русский, женат, тридцати двух лет, член партии, кадровый военный. Стрелок-радист - сержант Кузнецов Сергей Павлович, русский, холост, девятнадцати лет, комсомолец, в армию призван в 1941 году.

Самолет имел две пулеметные установки и нес 900 килограммов бомб. Он миновал линию фронта и прошел над Белоруссией. Люди, сидевшие в нем, обхитрили противника при переходе линии фронта. Они прорвались сквозь расставленные почти по всему маршруту ловушки: аэродромы истребителей, зенитную артиллерию, аэростаты заграждения. Они скрывались в облаках от увязавшихся за ними возле Минска истребителей. Они стороной обошли Сувалки - там их ждали эрликоны. Они пять часов выдерживали нечеловеческое напряжение ночного полета, когда только фосфоресцирующий свет приборов да зеленоватые точки звезд служили им ориентирами, а единственной связью с окружающим миром был гул бомбардировщика, ставший почти осязаемым, и вторглись в воздушное пространство Германии.

1

- Командир, курс двести семьдесят, - раздается в наушниках голос штурмана. Пилот разлепляет губы.

- Понял. Двести семьдесят.

Он едва ощутимо давит кончиками пальцев на штурвал. Самолет медленно кренится, потом так же медленно выравнивается и застывает.

- Есть. Взял двести семьдесят. Пилот сидит так же неподвижно, глядя немигающим взглядом на большую зеленоватую звезду над обрезом кабины. Лицо его холодно и спокойно.

- Штурман, у вас все в порядке?

- Все в порядке, командир.

- Стрелок, у вас все в порядке?

- Как сказать, командир... Я думаю, все в порядке.

- Вы думаете, или у вас на самом деле все в порядке?

- За нами идет самолет неизвестной принадлежности. Летчик сдвигает брови.

- Далеко?

- Четыреста метров.

- Давно он идет за нами?

- Полторы минуты, командир.

- Почему не сообщили мне об этом сразу?

- Я думаю...

- Стрелок, меня не интересует, что вы думаете. Ваша обязанность - немедленно докладывать мне об изменении воздушной обстановки. Вы поняли?

- Так точно, командир. Но обстановка не меняется. Я все время держу его в прицеле. Если он вздумает безобразничать...

- Стрелок, прекратите болтовню. С таким же успехом и он нас может держать в прицеле, Стрелок обижается.

- Да нет, командир, он идет с огнями. Я подумал, что не стоит вас беспокоить лишний раз. Пока он держится вполне прилично. Пилот шумно выдыхает, но сдерживается:

- Ладно. Благодарю за заботу о моем спокойствии. Вы хорошо его видите, стрелок?

- Очень хорошо. Я мог бы срубить его одной очередью. Может, позволите, командир?

- Нет! Он отстает или догоняет?

Несколько секунд в наушниках стоит тишина. Потом стрелок говорит:

- Он... отстает. Да, отстает, командир. С отворотом на юг.

- Хорошо. Следите за воздухом. И не забывайте докладывать о... прилично ведущих себя объектах.

- Понял, командир. Простите, командир.

- Прощаю, - ворчит пилот. - Штурман, как курс?

- Курс хорош, командир.

...Командир полка полковник Баклыков долго тер ладонью лоб и хмурился. Наконец он поднял глаза на Добруша.

- Садись, Василий Николаевич... - Он подвинул к нему пачку папирос, потом вспомнил, что Добруш курит трубку, и чертыхнулся. - Будь ты все неладно!.. Как ты себя чувствуешь? Капитан приподнял брови.

- Хорошо.

- Ладно. Вот что. Сегодня ночью наши соседи пойдут на Кенигсберг. Мы посоветовались и решили послать тебя с ними...

Многие уже регулярно совершали налеты на военные объекты Германии. Полк, где служил Добруш, только приступал к ним. Неделю назад на Кенигсберг вместе с соседями ушел первый самолет. Потом еще два. Ни один из них не вернулся.

«Так, - подумал Добруш. - Правда, дело упрощается тем, что идти придется с группой. Но техника...»

Новых машин полку еще не дали, хотя и обещали со дня на день.

- Как только мы получим пополнение и новую технику, полк полностью переключится на Берлин, Кенигс- берг, Данциг. А без опыта, сам знаешь...

- Ясно, - сказал Добруш. - Разрешите идти готовиться?

- Подожди. - Полковник потер ребром ладони переносье и вздохнул. - Как у тебя штурман и стрелок?

- Для такого полета не годятся.

- Подбери сам штурмана и стрелка и доложи мне. Можешь взять из любого экипажа.

- Слушаюсь, товарищ полковник.

- Да брось ты эту официальщину! - поморщился полковник. - Меня зовут Анатолием Андреевичем.

- Спасибо, Анатолий Андреевич. Полковник усмехнулся:

- Вот так-то лучше... Ах, черт, - воскликнул он в следующее мгновение. - Не хочется мне посылать тебя на это задание. Но мне нужен хороший командир эскадрильи. А с твоим прошлым...

- Не будем об этом, Анатолий Андреевич,- поспешно перебил Добруш. - Это касается только одного меня.

- Меня это касается еще больше,- возразил Баклыков. - Слишком большая роскошь держать тебя на звене, в то время как у меня нет приличных комэсков. Ну, ладно. Иди. И возвращайся.

- Постараюсь.

Выйдя наружу, Добруш посмотрел на восток. Было рано, но небо уже высветлилось. По нему плыли темные облака.

«Ветер северный, двадцать метров, - машинально отметил капитан. - Если к ночи не утихнет, снос будет большим, придется экономить горючее».

Он шагал по невысокому березняку. Он был среднего роста, грузный, рыжеватый, с плоским красным лицом и редко мигающими зелеными глазами. Левую щеку его от глаза до мочки уха пересекал безобразный шрам - памятка первого дня войны, когда он поднимал свою эскадрилью, из образовавшегося на аэродроме крошева. Тогда он еще был истребителем.

- Василь Николаевич! - окликнули его. Капитан замедлил шаг, потом повернулся и поднял глаза. Его догоняла маленькая белокурая женщина в гимнастерке и юбке защитного цвета.

- Что же вы это не заходите? - спросила она с упреком, подойдя ближе. - Совсем нас забыли? Он покачал головой.

- Не в этом дело. Просто...

- Просто... что?

Добруш хотел зайти, но потом передумал. Он знал, что она была бы рада. Она всегда радовалась его приходу и всегда пугалась. Как будто между ними должно было произойти что-то такое, чего уже нельзя поправить. Ее звали Анной. Она работала телефонисткой в штабе.

Иногда ому с ней было хорошо, особенно после возвращения из полета, пока он был полон гулом и грохотом, пока все вокруг качалось и подпрыгивало и он медленно приходил в себя после той свистопляски, из которой только что вырвался.

Но чаще было плохо. Он всегда мучительно переживал неопределенность. Даже в полетах для пего хуже всего было не тогда, когда начинали вспухать дымки зенитных разрывов и по воздуху хлестали, словно плети, пулеметные трассы, а пока небо было мирным и спокойным. Пока все спокойно, никогда не можешь знать, откуда тебя ударят.

В отношениях с этой женщиной все было неопределенно.

Прояви он чуть больше настойчивости, обоим стало бы легче. Наверно, она сопротивлялась бы и после упрекала его. Но у нее было бы утешение, что ей ничего не пришлось решать самой, а он покончил бы со своим прошлым.

Он понимал это. Но все было не так просто. И его прошлое. И ее - которого он не знал, но всегда чувствовал в том напряжении, которое заставляло со деревенеть, как только он приближался. Нет, не стоило ворошить все это.

- Почему вы молчите? - спросила она. В ее голосе прозвучала обида.

- Я был занят, - сказал он. Она подумала; «Нет». Потом спросила:

- Зачем вас вызывали? Вам лететь? Ему не хотелось говорить правду, но не хотелось и лгать.

- Нет. То есть да. Пустяки.

- Когда?

- Вечером.

- Вечером...- сказала она. - Вон что... Она вдруг прикусила нижнюю губу и ударила друг о дружку сжатыми кулачками.

- Кенигсберг. Так?

- Да, - неохотно сказал капитан. - Откуда вы знаете? Она не ответила.

- Я только не знала, что это вы. Ох!..

- Что такое с вами? - спросил напитан, взглянув на нее с беспокойством. - Вам нехорошо?

- Но почему - вы? Капитан передернул плечами.

- Кому-то все равно надо, правда? Почему же не мне?

- Потому... потому... А разве вам самому хочется лететь?

- Не знаю. Задание мне не нравится, - признался оп неожиданно. - Но ничего не поделаешь. Да и... послушайте, почему вы никогда не одеваетесь как следует? - спросил он с досадой, заметив, что она вся дрожит.- Вы же простудитесь! Она как-то сразу погасла.

- Да, - проговорила она уныло. - Ничего не поделаешь... Господи, как бы я не хотела, чтобы вы улетали именно сегодня! Нельзя разве отложить?

- Обычно таких вещей не делают, - пояснил капитан терпеливо. - Да и с какой стати? Ведь это моя работа.

- Да, с какой стати... - повторила она.

- У меня сегодня день рождения. Я хотела... я думала... Капитан склонил голову.

- Поздравляю вас.

- Спасибо. Я...

- Сколько вам?

- Двадцать шесть.

- Вы очень молоды, - сказал капитан. Он вздохнул. - А я вот уже совсем старик.

- Это не имеет значения, - возразила она.

- Очень даже имеет, - невесело усмехнулся капитан. Он подумал, что это имеет даже слишком большое значение, особенно когда к сорока годам выясняется, что ты остался ни с чем, но ничего не сказал. Это касалось только его одного.

- Ничего вы не понимаете! - воскликнула она, и капитан с удивлением увидел на ее глазах слезы. - Ничего! Почему вы меня ни разу не поцеловали? Капитан смешался.

Похлопав руками по карманам, он вытащил трубку, повертел ее в руках и сунул обратно. Потом поднял глаза.

- Серьезный вопрос, - проговорил он наконец. -Так сразу даже и не ответишь. Он взял ее за плечи и склонился.

- А теперь идите. И одевайтесь впредь как следует, - сказал он сердито.

«Черт те что! Хотел бы я знать, кто из нас больший дурак», - подумал он.

- И перестаньте, пожалуйста, реветь. Совсем это вам ни к чему.

- Хорошо, - сказала она. - Ox! - вырвалось у нее вдруг. - В жизни себе не прощу, если с вами что-нибудь случится... Вы... вы... вернетесь?

- Постараюсь, - буркнул капитан. - Идите, идите. Он повернул ее за плечи и подтолкнул на тропинку. Она сделала несколько шагов, потом остановилась и долго глядела вслед, пока капитан не скрылся за деревьями.

2

- Стрелок, как самолет? - спрашивает летчик.

- Отстал, командир. Огней почти не видно.

- Больше ничего подозрительного нет?

- Ничего, командир.

- А у вас, штурман?

- Все в порядке, командир. Через двадцать две минуты - цель.

- Стрелок, вы слышали? Кенигсберг - через двадцать две минуты.

...Он спустился в землянку. После гибели своего прежнего экипажа он жил здесь один.

- Черт те что! - проворчал он с раздражением. Хорошенькая история, ничего не скажешь.

Он прошелся из угла в угол. Здесь было полусумрачно. Возле единственного небольшого окошка стоял грубо сколоченный из сосновых досок стол и рядом две табуретки, Напротив - пары с постелью, застланной байковым одеялом. Из-под пар выглядывал побитый угол чемодана. Возле двери стояла железная печка, вернее, приспособленная под печку бочка из-под бензина.

Сбросив куртку, капитан присел к столу и подвинул к себе планшет. С минуту он смотрел на карту неподвижным взглядом, заставляя себя сосредоточиться.

- Черт те что, - сказал он еще раз, уже потише. Он потер ладонью лоб. Потом вынул карту из планшета, расправил ее и взял карандаш.

Кружочки, стрелки, крестики... Как только над ними раздается гул моторов, они превращаются в косые прожекторные лучи, лес зенитных стволов, аэростатные заграждения, аэродромы истребителей. Они сжимают самолет мертвой хваткой и держат до тех пор, пока он не становится пылающим факелом. Капитан Добруш знал, что это такое. Даже на том, сравнительно небольшом и спокойном, участке, где полк действовал до сих пор. Но здесь по крайней мере всегда было утешение, что через две, три, десять минут все кончится. Не надо иметь богатое воображение, чтобы представить, как пойдут дела, когда самолет заберется в это осиное гнездо на много часов...

Кружочки и крестики нанесены на карте вдоль линии фронта на глубину максимум в сто километров. А что ждет дальше? Что ждет в самой Германии?

Маленькая женщина, о которой он недавно думал, все больше становилась чем-то далеким и нереальным и, наконец, совсем выпала из сознания. Теперь он думал о противовоздушной обороне, самолете, экипаже, горючем, ветре и облаках.

Но самое главное - машина. До него на Кенигсберг из полка летали три экипажа. Они улетали на исправных машинах, только что полученных с завода. Его машина после недавней передряги, когда он потерял экипаж, стоила немногого. Он вспомнил лица штурмана и стрелка, которым он объявил, что те не пойдут с ним в полет. Оба страшно обиделись.

- Но ведь мы готовы на любое задание, товарищ командир!

Святая наивность. Как будто для выполнения задания не нужно, чтобы машина была не барахлом, а машиной, чтобы пилот умел провести ее сквозь игольное ушко, чтобы штурман сбросил бомбы в считанные секунды и чтобы стрелок мог попасть в комара. А эти едва успели закончить курсы по ускоренной программе...

Он достал трубку и порылся в карманах, но спичек не оказалось. Капитан чертыхнулся и вышел из землянки.

Со стороны стоянки доносился грохот прогреваемых моторов, мимо проезжали грузовики, в кузовах которых тускло поблескивали тела бомб, между деревьями то там, то здесь мелькали торопливые фигурки механиков. Метрах в ста под старой березой лежало несколько летчиков. Капитан направился было к ним, но в это время справа показался майор Козлов, командир третьей эскадрильи.

Капитан поморщился. Сейчас ему меньше всего хотелось встречаться с Козловым. Он знал, что тот его терпеть не может, хотя и не понимал, чем он ему досадил.

- Ты выглядишь молодцом, - проговорил майор, подходя. - Ну как? Говорят, ты сегодня летишь на Кенигсберг?

Капитан приподнял брови. До сих пор о таких полетах в полку не говорили. О них узнавали лишь после того, как экипажи не возвращались. Кто это говорит? - спросил он.

- Ну, мало ли... - Майор засмеялся. - Чертовски сложное задание.

- Гм... - сказал капитан неопределенно.

- Мне бы оно не понравилось. Но ведь ты у нас герой...

Капитан взглянул на майора и пожал плечами. «Жаль, подумал он. - Жаль, что он так злится».

- Только знаешь что? - проговорил тот. - Не злоупотребляй перед такими полетами женщинами. Это вредно отражается на здоровье.

Капитан знал - на войне нервное перенапряжение, усталость, раздражение иногда прорываются самым неожиданным и странным образом. Ему приходилось видеть, как мужчины плакали, катались по полу или становились агрессивными и искали ссоры.

- Я пока на здоровье не жалуюсь, - сдержанно проговорил он. Козлов шагнул к нему и схватил за локоть.

- Ну вот что. Хватит. Оставь Анну в покое. Слышишь? Капитан поглядел на него с любопытством,

- Это приказ или дружеский совет?

- А как тебе больше нравится. Капитан усмехнулся.

- Что-то, майор, вы в последнее время требуете от меня слишком много личных услуг.

- Личных? - проговорил вдруг тот, взглянув на капитана со злобой. - Это не личные. С самого первого дня в полку ты путаешься у меня под ногами как... как.., И еще здесь Кенигсбергом решил разжалобить?

Вся эта сцена казалась капитану до того нелепой, что он просто не мог принимать ее всерьез.

- Будет вам, - сказал он примирительно. - Вы просто устали... после самому будет неудобно. Давайте перенесем этот разговор на завтра. Майор язвительно рассмеялся.

- Ты уверен, что у тебя будет завтра? Капитан поглядел на него внимательнее. «Вот как»,- подумал он.

- Разве нет?

- На чем ты полетишь? И с кем? Нет, дорогой, похоже, что завтра у тебя не будет...

- Вот видите, как все хорошо устраивается, - сказал Добруш. - Зачем же нам ссориться? Подождите до завтра, и все образуется... Кстати, спичек у вас нет?

- Че...го?

- Спичек. А то у меня трубка погасла.

Майор непроизвольно сунул руку в карман, но потом опомнился и, обжегши капитана злобным взглядом, быстро пошел прочь. Добруш, глядя ему вслед, покачал головой. «Надо же, - подумал он. - Кругом кровь и смерть, а этот находит время заниматься мелочными дрязгами... Непостижимо. А впрочем, жизнь-то из-за войны не остановилась... Но говорить такие слова человеку, которому лететь на Кенигсберг... Черт знает что такое! » Он медленно направился к летчикам.

3

Едва он вернулся в землянку, как вслед за ним спустился старший лейтенант Царев.

- Ну вот, - сказал он, - ну вот. А я тебя разыскиваю. Безобразие! Такой холод, а я все потею. Наталья Ивановна говорила: не выходи на улицу потным, схватишь воспаление легких или что-нибудь похуже. Ничего не могу поделать... Здравствуй.

Царев был в теплой куртке, меховых штанах и унтах. Он не боялся ни пуль, ни снарядов, но очень боялся простуды. Его жена, Наталья Ивановна, умерла года четыре назад, но продолжала оставаться для него непререкаемым авторитетом во всех житейских делах.

- Добрый день. Серафим Никитич, - сказал капитан. - Проходите.

Царев снял фуражку, бережно положил ее на край стола и, вытащив большой красный платок, прогладил лысину. Затем опустился на табуретку и поерзал, устраиваясь удобнее.

Этот человек везде чувствовал себя дома, был со всеми на ты, не признавал чинопочитания и был убежден, что окружающие относятся к нему так же хорошо, как и он к ним. Тут он, конечно, несколько заблуждался. Он был слишком мягок. Видимо, потому в свои сорок пять лет все еще оставался старшим лейтенантом.

- Ф-фу! Ну и духотища! - сказал Царев ворчливо. - Да. Так что у тебя все-таки случилось в последнем полете? - спросил он без всякого перехода.

Добрую, набивавший трубку, поднял голову и нахмурился. Он не ожидал, что Царев заговорит об этом, и некоторое время молчал.

- Северцев должен был подавить зенитную батарею, а мы - бомбардировать станцию, - сказал он наконец. - Но его сбили раньше. Пришлось заняться этим мне.

- Ну вот, ну вот. - Царев всплеснул руками. - Я так и думал. Не кури, пожалуйста. Многие этому не верят. Капитан кивнул.

- Я знаю.

- Вот видишь. Ox! Надо тебе быть хитрее. Наталья Ивановна всегда говорила: не хитри с работой, но с начальством держи ухо востро. И она права!

Капитан улыбнулся. Сам Царев этим ценным советом, видимо, так ни разу в жизни и не воспользовался.

- Начальство здесь совершенно ни при чем. Сплетнями занимается не начальство.

- Почему ты не оставил хотя бы пару бомб для станции?! - не слушая его, вскричал Царев. - Почему? Тогда у них не было бы зацепки. Ведь Козлов всем нашептывает, будто ты побоялся идти на станцию... Ну хоть одну бомбу ты мог бы сэкономить!

- Пушки стояли в бетонных бункерах. Нам пришлось сделать четыре захода.

- Поэтому и погибли штурман со стрелком? Капитан снова кивнул.

- Бомбометание по площади не годилось, - пояснил он. - Надо было уничтожать каждый бункер отдельно. Стрелок был ранен во время первого захода. Потом убит штурман. Последней бомбой мы накрыли последний бункер.

Он никому не рассказывал, как это произошло. Во время первого захода стрелку раздробило руки. Потом, при втором заходе, осколок попал ему в живот. Стрелку было всего восемнадцать лет.

Штурман погиб во время последнего захода. Он успел сказать: «Командир, меня убили». Осколок попал ему в сердце.

Самое страшное, что он ничем не мог помочь своему экипажу.

- Козлов болтает, что ты виноват в их гибели...

- Знаю, - капитан зажег спичку и поднес ее к трубке.

- И ты говоришь об этом так спокойно!.. Почему ты не доказывал? Почему не рассказал, как было дело? Капитан пожал плечами.

- Кому? Козлову?

- Ну, все-таки...- Царев вздохнул, вытащил платок и снова промокнул лысину. - Ты сегодня летишь на Кенигсберг, - сказал он, не спрашивая, а утверждая.

Капитан поднял на него глаза. «Кажется, из всего полка о моем полете я знаю меньше всех остальных», - подумал он, усмехнувшись. Царев сложил платок и сунул в карман.

- Послушай, открыл бы ты дверь, а? У тебя тут задохнуться можно от дыма.

Капитан поднялся. Пока он ходил к двери. Царев сопел и потихоньку чертыхался.

- Это как - нибудь связано со станцией? - спросил он вдруг.

- Что?! - удивился капитан. - Каким образом?

- А таким - разозлился Царев. - Если разные козловы на каждом перекрестке кричат, что ты виноват в гибели стрелка и штурмана, то тут даже и штаб может задуматься... Почему именно тебя сейчас посылают на Кенигсберг? Почему нельзя подождать, пока придет новая техника? Ведь обещают со дня на день!

- Есть приказ, - сказал Добруш.

- Вот именно, есть приказ. Но почему не посылают другого? Меня, например?

- Это говорит Козлов?

- И не один он.

- Ладно, - сказал капитан. - Стоит ли обращать внимание на то, что говорят по глупости...

- А может, и не по глупости. Может, так оно и есть. Ты подумал?

На трубке было выжжено: «Дарю сердечно, чтоб вместе быть вечно». Трубку подарила ему Мария в день свадьбы. Вечность продлилась три года. «Проклятые болота, - говорила она. - Проклятые леса. Проклятые самолеты». И однажды, когда он вернулся из полета, ни Марии, ни дочери Зоси не оказалось дома. Мария не хотела огорчать его прощанием...

Добруш потрогал пальцем трубку. Обычно надписи делают на фотокарточках. «Дарю сердечно, помни вечно». Кажется, так.

- Что ты намерен делать? - спросил Царев. - Да не молчи ты как кол, господи Боже мой!.. Капитан оторвал взгляд от трубки.

- Выполнять задание. Царев поднял руки.

- Выполнять задание! - заорал он. - Ну, конечно! Конечно, выполнять задание! Как? У тебя есть экипаж? Есть машина? Да разве только в этом дело! Вспомни о первых трех самолетах. Они были вполне исправны, но и они... Добруш покачал головой и усмехнулся.

- Сегодня я только тем и занимаюсь, что вспоминаю.

- Он еще смеется! - Царев вскочил с табуретки и с негодованием схватился за фуражку. - Вставай! - потянул он капитана за рукав. - Идем к полковнику! Мы расскажем... Мы добьемся, чтоб приказ отменили! Пусть они не воображают...- он погрозил кулаком. - Это обреченное задание. Пусть они...

Капитан отвел руку Царева.

- Не надо так волноваться. Серафим Никитич. И идти никуда не надо. Полковник дает мне хороший экипаж, да и пойду я в составе группы...

- Это не имеет значения! - крикнул Царев в запальчивости. - При чем тут группа, если ты не сможешь вер- нуться?!

- Я вернусь.

Царев выпрямился и с минуту с изумлением смотрел на капитана.

- Вернешься? Из такого полета?!

- Другие возвращаются.

- Не на таких машинах!

- Моя машина не так уж плоха. Да и... видите ли, все не так просто. Я вовсе не хочу, чтоб приказ отменили.

- Что ты такое городишь?! - разозлился Царев. - Как - не хочешь?

- Я полечу на Кенигсберг, - сказал капитан. - Не стоит больше об этом говорить.

Царев застыл с открытым ртом. Вид у него был как у ребенка, которому показали блестящую игрушку и тут же отняли ее.

- Но ведь у тебя... Послушай, может, я мог бы слетать вместо тебя? - проговорил он почти жалобно. - У меня неплохой экипаж, да и машина получше... Зачем тебе ломать шею?

- Я ничего не сломаю, - сказал капитан, - И потом, есть еще одно обстоятельство..,

- Какое? Капитан вздохнул.

- Хочу посмотреть Белоруссию. Царев широко раскрыл глаза.

- Что?! При чем тут Белоруссия?!

- Видите ли... Однажды я там родился,

- Родился. Ну и что?

- Вы правы. Ничего особенного. - Ему вдруг стало скучно. - Давайте прекратим этот разговор, Царев пристально поглядел на него и покачал головой,

- Что ж, - сказал он. - Я предупредил. - Он нахлобучил фуражку и повернулся к двери. Уже выходя, на удержался и крикнул: - Все в этом полку с ума пасходили! Все! Наталья Ивановна говорила: держись от сумасшедших подальше! И она права!

Он так хлопнул дверью, что с потолка посыпалась земля. Капитан остался один.

Он увидел Белоруссию - сплошное огромное черное пятно. И только один огонек, где-то под Минском, который начал мигать при их приближении. Штурман прочел морзянку:

- Т-р-э-б-а з-б-р-о-я... Трэба зброя. Командир, что это значит?

- Нужно оружие, - угрюмо перевел пилот. Огонек мигал долго и настойчиво, он терпеливо просил после того, как они миновали его:

- Трэба зброя...

4

- Командир, курс триста двадцать, - говорит штурман.

Капитан трогает штурвал и делает правый разворот. Он ждет, пока цифра «315» на картушке компаса подходит к указателю. Затем выравнивает самолет. По инерции машина еще продолжает разворачиваться, и, когда две светлые черточки совмещаются в одну, пилот компенсирует инерцию едва ощутимым движением руля поворота.

- Взял триста двадцать.

Теперь звезда, на которую он летел до сих пор, сместилась влево.

Взгляд пилота пробегает по приборам, не задерживаясь ни на одном. Температура масла, расход горючего, высота, скорость, наддув, обороты винтов...

Приборы - язык, на котором разговаривает с пим самолет. В первые годы работы Добруша самолет говорил на чужом языке. Приходилось прилагать все внимание, чтобы понять, о чем говорит машина. Сейчас это получается без участия сознания.

В его глазах раз и навсегда запечатлелось то положение стрелок, рычагов, тумблеров, огоньков сигнальных лампочек, при котором даже мимолетного взгляда достаточно, чтобы в мозг поступало сообщение: «Нормально, нормально, нормально...» Но стоит отклониться одной-единственной стрелке, потухнуть лампочке, и привычная картина нарушается, в мозг поступает тревожный сигнал: «Опасность!» Пилот еще не успел осознать, в чем она заключается, но уже начинает действовать, только задним числом понимая, что на это сообщение машины он и в самом деле должен был убрать газ, переключить тумблер или уменьшить тангаж.

- Командир, режим!

У него хороший штурман. Он знает свое дело. Хороший штурман, еще не оторвавшись от земли, думает о ветре. Он всегда с недоверием относится к груде метеосводок, которыми его снабжают перед полетом. Едва поднявшись в воздух, он хочет сам узнать скорость ветра, его направление, снос машины. И, как правило, его данные резко отличаются от тех, которые он получил на земле. Земля всегда отстает от событий, происходящих в воздухе.

А сейчас, перед бомбометанием, ветер штурману особенно нужен...

Две минуты, пока штурман, припав к окуляру визира, ловит одному ему видимые ориентиры, кажется, что машина замерла в воздухе. Ни одна стрелка не сдвигается даже на десятую долю миллиметра.

- Промер окончен, - сообщает штурман. - Хороший ветерок получился, командир! Повторять не надо.

Приятно дать штурману хороший ветер. Штурманы редко бывают довольны ветром. Иногда приходится повторять режим по три, четыре, пять раз, и тогда работа летит к чертям. Тогда каждый думает о том, чтобы хоть как-то разделаться с этим проклятым полетом, от которого добра ждать не приходится. Они хорошо работают. Они хороший экипаж.

- Командир, осталось семнадцать минут.

- Понял. Стрелок, вы слышали? До Кенигсберга - семнадцать минут.

- Слышу. Семнадцать.

- Как кислород?

- В порядке, командир. Идет.

- Штурман, у вас как с кислородом?

- Все хорошо. Спасибо. Командир, начинайте набор. Держите шесть метров в секунду.

- Понял. Шесть.

Нос самолета чуть приподнимается. Они уходят от земли все дальше. От враждебной земли, на которой рассыпано довольно много огней. Но эти огни капитана на радуют. Они вызывают в нем раздражение и глухую злобу.

5

...Когда Царев ушел, капитан поднялся и развел в печурке огонь. Подбросив дров, он посидел, задумчиво глядя на пляшущие язычки пламени.

Майор Козлов и старший лейтенант Царев... Один терпеть не может его, Добруша, второй расположен настолько дружески, что готов на самопожертвование. А в итоге - горечь от встречи и с тем, и с другим. Ну что стоило Цареву сказать, что машина у него, Добруша, не так уж и плоха, а полет на Кенигсберг - это задание, с которым справится и ребенок? Зачем искать какие-то другие причины полета на Кенигсберг, кроме тех, которые есть на самом деле?

Капитан вздохнул. Им овладела странная апатия, в мозгу проносились обрывки мыслей, никак не связанных с предстоящим полетом. Лицо погибшего стрелка, истребитель «И-16», на котором он летал в начале войны, маленькая женщина, штурман Назаров, трубка «Дарю сердечно...»

До вылета оставалось тринадцать часов. «Ладно, - подумал он. - Я должен бомбардировать Кенигсберг, и покончим с этим».

Он снова подумал о штурмане Назарове. Вот кто ему нужен. Назаров хороший штурман. Правда, он из экипажа Козлова, и это даст майору лишний повод для различных домыслов. Но с этим считаться не приходится. Капитан поднялся и снял с гвоздя куртку. Но в этот день все складывалось неудачно. Не успел он одеться, как снаружи послышался шум шагов и в землянку спустился старшина Рогожин.

- Можно, командир?

- Входите, - буркнул Добруш, окидывая взглядом землянку в поисках фуражки.

Старшина остановился у порога и переступил с ноги на ногу. Он был тучен, форма сидела на нем мешком.

- Василь Николаич...- прошепелявил старшина, прижимая руку к левой щеке.

- Что это с вами? - спросил капитан. - Простыли? Рогожин помотал головой.

- Зуб проклятый... Хоть матом кричи.

- Коренник?

- Коренник, Василь Николаич.

- Плохо дело. Лечить надо.

Добруш похлопал рукой по одеялу на варах, приподнял подушку. Фуражки нигде не было.

- Вылечишь зверюгу... как же. Доктора три раза драли.

- Не помогло?

- Укоренился.

- Плохо дело, - повторил капитан. Рогожин тяжело вздохнул.

- Василь Николаич?, а Василь Николаич...- сказал он после молчания. - Вам надо поглядеть левый мотор.

- Что там еще? - недовольно спросил Добруш.

- Сбрасывает обороты.

- Знаю. Я проверял вечером.

- Сейчас он сбрасывает почти сто пятьдесят, - тихо сказал старшина.

Капитан повернулся к Рогожину, вынул изо рта трубку и внимательно поглядел на него.

- Зажигание проверили?

- Все проверили, Василь Николаич. Дело не в том. Капитан сдвинул брови.

- А в чем?

- Мотор после второй перечистки.

- Правый тоже после второй перечистки. Старшина тихонько вздохнул.

- Это правда, Василь Николаич. Только в нем не взрывалось полтонны железа. Добруш поморщился.

- Ну, это преувеличение.

- Не, Василь Николаич, - покачал тот головой. - Не преувеличение. Вы посмотрели бы, какая там была каша после...

- Да, да, - нетерпеливо сказал капитан. - Это большое упущение с моей стороны. Впредь буду внимательнее.

О том, в каком состоянии был мотор, когда он посадил машину, капитан знал не хуже Рогожина. Они вместе проверяли его, и Рогожину не стоило говорить об этом. Старшина смутился.

- Простите, Василь Николаич...

- Прощаю, - буркнул тот. - Что вы предлагаете? Старшина сдвинул стоптанные каблуки, втянул, насколько это было возможно, перевалившийся через ремень живот и приложил руку к пилотке.

- Товарищ командир, предлагаю выбросить мотор в металлолом.

- Так...

Наконец Добруш вспомнил, что оставил фуражку в штабе. «Этого еще не хватало, - подумал он с раздражением. - Сегодня я делаю глупость за глупостью. Если мотор сбрасывает сто пятьдесят оборотов, то никакой штурман не поможет. И можно обойтись без фуражки». Он потер рукой лоб.

- Ладно. Сейчас посмотрим.

6

Самолеты стояли на опушке березовой рощицы, Еще несколько дней назад здесь было тридцать семь машин, внушавших уважение своим грозным видом. Сейчас их осталось всего шестнадцать - усталых птиц с покалеченными крыльями, пробитыми фюзеляжами, обнаженными моторами. И аэродром оказался непомерно велик. Од превратился в огромную пустыню.

...Это случилось в тот день, когда они бомбардировали станцию. Самолет только успел приземлиться, как в воздухе раздался гул моторов. Добруш, помогавший санитарам выносить из машины штурмана со стрелком, сначала не обратил на это внимания: может, возвращается задержавшееся звено. Потом что-то словно кольнуло его, и он обернулся. С востока, из-за кучевого облака, звена за звеном выплывали черные косокрылые «хейнкели».

Добруш бросился в кабину бомбардировщика. Обламывая в спешке ногти, пристегнулся к сиденью и запустил моторы. Он еще успел заметить, как справа, слева от него тоже забегали летчики, бросились к машинам, - и дал двигателям полные обороты. Не разворачиваясь, прямо со стоянки он начал разбег поперек поля. За ним потянулось еще несколько самолетов. А «хейнкели» уже совсем рядом. Он был в воздухе, когда первая волна от взрыва тряхнула самолет, едва не опрокинув его.

...Добруш со старшиной прошли по стоянке мимо темных масляных пятен, расплывшихся там, где раньше находились машины, мимо красных противопожарных щитов с ненужными теперь ведрами и лопатами, мимо ящиков с песком, в которых валялись еще не успевшие почернеть окурки. Когда-то все это имело смысл. Но хозяев не стало, и ящики, щиты, пятна, забытые ведра казались теперь непужными и странными - вещи, утратившие связь с человеком.

- Металлолом... а мне говорят - ремонтируй, - проговорил старшина, задыхаясь и старательно обходя баллоны с кислородом. - Нельзя ремонтировать то, что никакому ремонту не подлежит, Василь Николаич. Вот чем это кончается, когда думают не головой, а задницей.

Капитан вытащил из кармана трубку и, не зажигая ее, сунул в зубы. Потом внимательно поглядел на Ро- гожина.

- Что это с вами, старшина?

- Василь Николаич, нельзя вам лететь на такой машине!

- Кто вам сказал, что я лечу?

- Незачем мне говорить, - угрюмо возразил тот. - Я не слепой.

- Гм...- сказал Добруш. Он поспешно похлопал по карманам и, достав спички, прикурил. - Кажется, зуб у вас перестал болеть?

Старшина на мгновение приостановился и посмотрел на капитана с укором.

- Ну зачем вы так, Василь Николаич? - спросил он. - Мы ж не дети. Добруш положил руку ему на плечо.

- Мир устроен немножко хуже, чем нам хотелось бы, правда? - Он вздохнул. - Не сердитесь, старшина. Я не хотел вас обидеть.

Несколько минут они шагали молча. Потом капитан спросил:

- Пулеметы в порядке?

- В порядке.

- Баки?

- Тоже. Все остальное в порядке. Все, кроме моторов. Так что можете считать, что все не в порядке.

- Ладно, ладно, - проворчал капитан. - Это я уже слышал. Не нужно вам так много повторять одно и то же.

Вчера вечером, когда он проверял самолет, дело не казалось таким безнадежным. Правда, тогда и приказа лететь на Кенигсберг не было. «Обреченное задание»...

- Глупости, - пробормотал Добруш.

- Что вы сказали? - встрепенулся старшина.

- Так, ничего.

Машина находилась в самом конце стоянки. Четыре дня назад, когда Добруш посадил ее, это была груда металлолома. Когда самолет коснулся земли, левая консоль отлетела. В крыльях же и фюзеляже было столько дыр, что капитан и считать их де стал.

Сейчас самолет уже походил на боевую машину. Крылья были отремонтированы, дыры в фюзеляже залатаны, установлен пулемет стрелка. Возле машины сновали механики.

- Проверните винты, - сказал капитан старшине.

- Прокопович, с мотора! - крикнул тот механику, сидевшему верхом на левом капоте. - Провернуть винты!

Солдат скользнул вниз. Добруш поднялся в кабину и положил руку на секторы газа.

Уже по тому, как вяло взял левый мотор первые обороты, капитан понял, что он сдал окончательно. На всякий случай Добруш прогнал его и на других режимах, но мотор начал чихать и захлебываться.

Капитан выключил зажигание. Он еще посидел в кабина, потом спустился на землю.

«На такой машине, пожалуй, можно взлететь, - подумал он. - Но садиться уже не придется. Больше часа она не продержится». С минуту он глядел на мотор.

- Старшина!

- Я здесь, командир, - шагнул тот из-за шасси.

- Снимите мотор.

- Есть! - обрадованно воскликнул тот.

- Постарайтесь уложиться в четыре часа.

- Будет сделано, командир! Ну и рад же я, командир! - Старшина потрогал щеку. - И фашист вроде присмирел. Эй! - крикнул он механикам. - Снимать мотор! Быстро! Солдаты бросились к самолету.

7

Из-за бомбосклада, тяжело рыча, выполз трехтонный грузовик.

В кабине рядом с шофером сидел капитан Добруш. В кузове разместились четверо механиков. Там же стояла лебедка.

- Быстрее, - попросил Добруш. Шофер покосился на летчика и крепче ухватился за руль.

- Мы можем врезаться в дерево, - сказал он. - Дорога слишком петляет.

- Постарайтесь не врезаться. Шофер передернул плечами.

- Мы едем достаточно быстро. Если поедем еще быстрее, то уедем не дальше ближайшей сосны.

- Давайте не будем спорить о соснах. Грузовик объехал поваленное дерево н запрыгал по неровной лесной дороге. Добруш внимательно посмотрел на шофера. На вид ему было около пятидесяти. Вряд ли он профессионал, скорее, до войны управлял какой-нибудь небольшой конторой. Капитан определил это по прозвучавшим в голосе шофера покровительственным ноткам. В армию попал недавно и еще не успел привыкнуть к тому, что здесь он просто рядовой Иванов или Петров.

- Как вас величают? - спросил Добруш.

- Иваном Ивановичем Санюшкиным, - сказал тот. И пояснил: - Я, знаете, в общем-то не шофер. До войны был на руководящей работе в Рославле. Слышали о Рославле? Добруш кивнул.

- Хороший городок, - сказал Иван Иванович. - Маловат, правда, настоящему работнику негде развернуться. Но - чистота, уют. Говорят, сожгли немцы, - вздохнул он. - Не знаете?

- Нет, к сожалению, не знаю.

- Да... Война-это стихийное бедствие, - п родолжал Иван Иванович. - Все сломалось. Меня, знаете, собирались в область выдвинуть, а тут - на тебе. - Он покачал головой. - Меня не хотели брать, стар, говорят. Но я был тверд как кремень.

Тут Иван Иванович явно преувеличивал. Для кремня он был слишком кругл. «Наверно, конторой своей он руководил по-семейному, и его даже любили, - подумал капитан. - И начальство его не ругало».

- А все нехорошо получилось, - сказал Иван Иванович. - Я рассчитывал - хоть батальон дадут, как - никак, у меня пятнадцатилетний опыт руководящей деятельности... Смешно. Из руководящего работника - шофером.

Он не жаловался. Он пытался понять, что же вдруг произошло. Было все так прекрасно, так устроенно, был такой привычный мир, он там сжился с ним, и вот - его не стало.

- Да, это неприятно, - посочувствовал Добруш.

- И вы так думаете? - встрепенулся Иван Иванович. - Вот видите... Главное - не по-хозяйски. Нельзя так разбрасываться кадрами. Батальон мне вполне могли бы дать. Полк, пожалуй, не дали бы, да и я не претендую, но батальон...

- Не огорчайтесь, - сказал капитан. - Что поделаешь. Хорошие шоферы тоже нужны.

- Э, сказали, - возразил Иван Иванович. - Баранку крутить - дело нехитрое.

«А мы едем слишком медленно, - подумал Добруго. - И мне надо бы кое-что прикинуть...» Но ему не хотелось обижать шофера.

- Дорога как будто стала ровнее, - сказал он. - Поезжайте, пожалуйста, быстрее.

- Ну что вы - яма на яме, - возразил Иван Иванович. - Да и куда нам гнать?

- Нам нужно привезти на аэродром мотор. Если мы не привезем его вовремя, самолет не сможет уйти на задание, - пояснил капитан.

- И вы туда же, - неодобрительно сказал Ивап Ивановича. - Давай, давай, быстрее, быстрее... Что значит один какой-то самолет? Не улетит один - улетит другой...- Иван Иванович вздохнул. - Эх, не война бы... Ведь я сейчас уже руководил бы комбинатом. Представляете?

«Лучше бы ты как следует вел машину», - подумал Добруш.

- Иван Иванович, притормозите, пожалуйста, - попросил он. Шофер остановил машину.

- А теперь садитесь на мое место. Иван Иванович уставился на него с изумлением.

- Что?!

- Да и дорогу я знаю лучше, - пояснил Добрую.

- Вы что же - не доверяете мне?! - вскричал Иван Иванович.

- Я вовсе не хотел вас обидеть, - возразил капитан. - Но у нас слишком мало времени.

- Вы не имеете права отстранять меня от управлениям - загорячился Иван Иванович. - Я буду жаловаться, так и знайте!

- Ладно, ладно. - Капитан поморщился. - Перебирайтесь же. Иван Иванович наконец выбрался из кабины.

- Вы... вы... нехороший человек, вот что! - крикнул он, обходя машину. - И я не беру на себя ответственность за последствия !

«Что за напасть, - подумал капитан. - Этого мне еще не хватало...»

Он подождал, пока Иван Иванович поднялся в кабину, затем дал газ.

Сосны со свистом понеслись навстречу. Казалось, они отскакивали в стороны перед самым радиатором и сразу смыкались за машиной. Капитан не мигая смотрел вперед. «Надо мне не забыть поспать на обратном пути, - подумал он. - Немногого я буду стоить в полете, если не посплю хотя бы час».

- Запоминайте дорогу, Иван Иванович, - сказал он. - Обратно вести машину придется вам самому.

- Отстаньте от меня, - огрызнулся тот.

- Ладно, ладно, - сказал капитан, выворачивая руль, так как дорога неожиданно вильнула в сторону. - Нечего вам злиться.

«Нечего им всем злиться, - подумал он, - потому что им не лететь сегодня на Кенигсберг. А мне еще нужно достать мотор, который может оказаться черт знает в каком состоянии».

Вспомнив о моторе, капитан помрачнел. Запасных моторов на складе не было. Но с неделю назад километрах в двадцати от аэродрома немцы подбили самолет из соседнего полка. Летчику удалось посадить машину. Потом приезжали механики и пытались спять с нее моторы, но это им не удалось: на обратном кути они останавливались в полку, и Добруш слышал их разговор. По их словам, один из моторов вполне годный, и они собирались приехать за ним еще раз. Но почему-то так и не приехали.

Капитан видел эту машину во время последнего полета. Она стояла недалеко от какой-то деревушки посреди поля. Оба мотора были на месте.

Вернувшись с аэродрома, капитан сразу же направился к инженеру эскадрильи Лаптеву.

-Семен Константинович, дай мне человек трех-четырех механиков, - попросил он.

- Зачем они тебе? - удивился тот.

- Хочу снять мотор с подбитой машины.

- С той, что возле Знаменки?

- Да.

- Зачем он тебе?

- У меня левый никуда не годится.

- А что?! - воскликнул тот. - Это мысль! Чем добру пропадать... Но на кой черт этим заниматься тебе? Вот что мы сделаем. Сейчас я организую людей и съезжу сам. Он было поднялся, но Добруш остановил его.

- Да куда тебе, ты же на ногах не держишься. У тебя и в эскадрилье дел по горло. А мне все равно надо посмотреть, что это за мотор. Инженер смущенно потер слипающиеся веки.

- Замотался в последние дни... Ладно, действуй.

Машина выпрыгнула из леса п покатила по лугу. Сильно запахло недавно скошенной травой. Вдоль каж- дого прокоса тянулись по две протоптанные борозды. Добруш машинально отметил, что убирали луг вручную женщины и ребятишки: такой узенький след не мог оставить мужчина.

Они нырнули в низину, потом перевалили маленький взгорок и промчались по пустынной словно вымершей деревне. Только из-под колес выскочил ошалевший петух, перелетел через плетень и заорал так, что его еще долго было слышно сквозь рев мотора.

Прогрохотал под колесами мост, п они увидели самолет. Добруш развернул машину, затормозил и вышел из кабины.

Видимо, на самолете летал очень хороший летчик. Это был единственный пятачок, где можно было посадить такую машину. Часть хвостового оперения была срезана пулеметной очередью. Снаряд разорвался в правом моторе и заклинил створки шасси. Летчику пришлось садиться на одну ногу. Он долго удерживал машину на пробеге, потом правое крыло упало и самолет развернуло. Может, пилоту повезло. Но, возможно, он сумел рассчитать посадку. Машина замерла прямо над оврагом.

Теперь Добруш понял, почему механики не смогли снять мотор. Капитан закурил трубку.

Он не заметил, как сзади подошел шофер и остановился рядом.

- Поворачивать, товарищ капитан?

- Что? - не понял Добруш.

- Обратно, говорю? - повторил тот.

- Обратно? - Он очнулся. - Нет, надо снять мотор.

- Но вы же видите, что это невозможно.

С самого утра его, как наваждение, преследует это слово. «Невозможно, невозможно, невозможно...» Да что они, сговорились, что ли?

- Это возможно, - жестко сказал он. - Невозможно не снять мотор. Понимаете?

- Понимаю...- Иван Иванович с растерянным видом огляделся и развел руками. - Понимаю, товарищ капитан. Господи боже мой... Но - как? Ахиллесова пята...

Он всплеснул руками и забегал, с отчаянием глядя то па самолет, то на овраг.

Капитан перевел взгляд с Ивана Ивановича на стоявших рядом механиков.

- Начинайте снимать винт и капоты, - тихо сказал он. - И, пожалуйста, поторопитесь. Солдаты бросились к самолету. Добруш подошел к краю оврага. Если бы не овраг, можно бы подогнать кузов грузовика под мотор и опустить его вниз. Перетащить мотор через овраг? И думать нечего. Может, попробовать оттащить самолет?

Он поглядел на изуродованную машину и покачал головой.

Чтобы сдвинуть самолет с места, потребовался бы пяток тягачей. Капитан еще раз поглядел на овраг.

- Иван Иванович! - окликнул он шофера. Тот замер.

- Вы говорили, что были на руководящей работе...

- Да, да! - вскричал тот. - Пятнадцать лет как один день...

- Смогли бы вы организовать колхозников вон того села, - капитан указал на деревню, которую они только что проехали, - и засыпать овраг?

- Я?!

- Да, вы.

- Вы доверяете мне это?

- Очень бы вас просил.

- Можете на меня положиться! - Иван Иванович взглянул на овраг, потом на капитана. - Гениально! - вскричал он. - Единственно правильное решение... Но оно невыполнимо. Чтобы засыпать эту пропасть, нужно дня два.

- Даю вам два часа.

- Что?! Да за такое время...

- Вьшолняйте приказание.

- Да ведь это немыслимо, товарищ капитан! Добруш пристально посмотрел ему в лицо.

- Мне крайне неприятно, - желчно сказал он, - мне крайне неприятно... но если через два часа овраг не будет засыпан, я вынужден буду вас расстрелять. Иван Иванович вытянулся.

- Я готов, товарищ капитан, - проговорил он с достоинством. Добруш прищурился.

- К чему вы готовы?

- Стреляйте, товарищ капитан.

- После того, как вы засыплете овраг. Если не уложитесь в срок хоть на секунду.

- Крайне неприятно, - сказал Иван Иванович, - но такой срок, к сожалению, ни в какие физические рамки не влезает.

- Постарайтесь, чтобы влез.

Добруш круто повернулся и направился к самолету. Иван Иванович проводил его окаменелым взглядом.

Несколько секунд он стоял неподвижно, потом всплеснул руками и бросился к машине. Взревел мотор, и грузовик рванулся по полю...

8

Когда мотор был снят, капитан сел в кабину и откинулся на спинку сиденья.

- Разбудите меня на аэродроме, Иван Иванович, - сказал он шоферу. - Теперь можете ехать не слишком быстро.

Тело ломило от усталости, глаза слипались. Что-то кричали на прощанье женщины, но Добруш не смог даже поднять руку, чтобы помахать им в ответ. Он провалился в темноту.

Он не знал, долго ли спал. Но когда проснулся, машина все еще покачивалась на дороге. У капитана было такое ощущение, будто с ним только что случилось что-то хорошее. «Что же такое было? - попытался он вспомнить. Нe открывая глаз. - Ах, да. Девочка. Вера». Он улыбнулся.

Пока он разъединял соединения, вертел гайки, выбивал шпонки, рядом на крыле стояла пятилетняя девчушка, Верочка. Она была такая хорошенькая и такая серьезная.

- Дядя летчик, а мама мне велела стеречь самолет от безобразников мальчишек, - это было первое, что она сказала. - Я уж стерегла-стерегла...

- Спасибо тебе, - сказал Добруш. - И маме твоей спасибо.

- Пожалуйста, - сказала она очень серьезно. Потом повернулась к работавшим внизу женщинам и крикнула: - Мама, мама, дядя летчик пересылает тебе спасибо!

Она внимательно следила большими синими глазами за работой пилота и механиков.

«Если она улыбнется, я вернусь, - неожиданно подумал капитан. - Ну, улыбнись. Пожалуйста»,- мысленно попросил он. Девочка улыбнулась. Она была очень похожа на его Зосю... Машина подпрыгнула последний раз и остановилась.

- Приехали? - спросил Добруш шофера.

- Приехали, товарищ капитан. Добруш открыл глаза и взглянул на циферблат. Было двенадцать дня. До вылета оставалось восемь часов,

- Вам придется подождать, пока механики снимут с машины мотор, - сказал капитан шоферу, ставя ногу на подножку. - Затем вы съездите...

Он оборвал фразу на полуслове. Взгляд капитана остановился на самолете, на котором ему предстояло лететь и с которого он утром приказал снять мотор. Мотор не был снят.

Некоторое время капитан молча смотрел на машину. Потом так же ровно закончил:

-... съездите на склад за бомбами и можете быть свободны.

Он вышел из кабины, похлопал по карманам и, достав трубку, сунул ее в зубы.

К нему, держась за распухшую щеку, подбежал старшина Рогожин.

- Вы... привезли новый мотор?! Капитан перевел на него тяжелый взгляд.

- Что это значит? - резко спросил он.

Старшина сник.

- Василь Николаич... когда вы уехали, пришел командир эскадрильи Зотов. Мы уже начали снимать винт. Он... отменил ваше приказание. Сказал, что новых моторов нет. - Рогожин с отчаянием взглянул на капитана. - Если бы я мог знать?..

- Та-ак...

- Это моя вина, командир, - сказал старшина. - Я не смог объяснить капитану Зотову: Добрую пожевал губами.

- Я вас не виню.

Он прошел к курилке и тяжело опустился на скамейку. А, черт, как же он забыл предупредить комэска? Конечно, тот знает, что на складе моторов нет и взять их неоткуда.

Капитан вдруг почувствовал себя дряхлым, смертельно уставшим стариком. Заныли старые раны от пуль и осколков.

Он взглянул на сгорбившегося рядом старшину, левая щека которого походила на подушку.

- Ну что, старшина? - тихо спросил он. - Что? Совсем зуб замучил? Я вот тоже что-то расклеился...

- Стариками становимся, Василь Николаич...

- Да, пожалуй... Вам сколько, старшина?

- Сорок девятый стукнул, Василь Николаич, - вздохнул тот. - И все возле самолетов... Из-за них и жениться не успел.

- М-да... Я вот тоже... Я, правда, женился, да... Ну, ладно.

Ветер утих. Ярко светило солнце, и было тепло. В воздухе над аэродромом плыла на юг паутина.

- Что делать-то будем, Василь Николаич? - спросил старшина. - С мотором-то?

- Не стоит об этом, старшина. Посидите. Отдохните. Вам за эту неделю и без того досталось...

- Василь Николаич... я подумал... если вам часа на три-четыре, то мотор еще выдержит. Мы там кое-что перебрали, заменили... Капитан покачал головой.

- Мне ведь на Кенигсберг, старшина. Тут в четыре не уложишься. Рогожин выпрямился.

- На Кенигсберг?! Добруш кивнул.

- Что же вы мне раньше не сказали, Василь Николаич - вскричал старшина. - Да ведь я... я никакому бы приказу... О Господи... да если бы я знал... Капитан махнул рукой.

- Что уж сейчас об этом... Сидите. У меня еще будет время все это обдумать.

- Когда вам вылетать?

- В восемь.

- В восемь... Всего восемь часов...- Рогожин о чем-то задумался. Потом вскочил на ноги. - Василь Николаич, есть! Мотор у вас будет! Мы успеем. Капитан отмахнулся.

- Да ну, что вы такое говорите. Сидите. Ничего вы не успеете.

- Успеем, Василь Николаич! - возразил старшина. - Можете не сомневаться. Занимайтесь спокойно своими делами. В лепешку разобьемся, а мотор у вас будет!

Добруш поглядел на старшину и тоже поднялся. Выбив пепел из трубки, он сунул ее в карман.

- А пожалуй... вы правы. Ну что ж, старшина. Ладно. Действуйте. Только учтите, что мне еще потребуется время на облет машины.

Он повернулся и стремительно зашагал по стоянке, Он снова верил в то, что хорошо сделает свое дело:

9

Все вокруг замерзло. Здесь, на высоте восьми тысяч метров, термометр показывал минус тридцать пять. И близкие звезды, и чернота неба, и машина, и люди в ней - все застыло в неподвижности. Даже гул моторов, кажется, только потому не отстает от них, что примерз к обшивке самолета.

- Штурман, как курс? - спрашивает Добруш.

- Курс хорош, командир.

- Стрелок, у вас все в порядке?

- Все в порядке, командир.

- Не забывайте о кислороде. Какое у вас давление? На высоте восьми тысяч метров, где атмосферное давление составляет меньше половины нормального, пилоту нужно постоянно следить за самочувствием своего экипажа. Малейшая неполадка с подачей кислорода - и наступает обморок, а через несколько минут - смерть, Человек даже почувствовать ничего не успеет,

- Сто двадцать, командир.

- Как? Вы успели съесть тридцать атмосфер?! Стрелок, вы что - костры им разжигаете?

Надо же! Кислород им особенно потребуется на обратном пути, потому что возвращаться предстоит на восьми с половиной - девяти тысячах метров. Им нужно экономить горючее, а именно на этих высотах у них будет сильный попутный ветер. Но если кислорода на обратный путь не хватит...

- Нет, командир, я им дышу, - с обидой возражает стрелок.

- Так дышите поэкономнее! Немедленно уменьшите расход кислорода!

В наушниках слышится сопение стрелка и потом его голос:

- Уменьшил, командир.

- Ладно. Штурман, у вас какое давление в баллоне?

- Сто двадцать пять.

- Ладно.

Хоть один умный человек нашелся. Добруш понимает, что несправедлив. Расход кислорода у стрелка нормальный. Но это уже сказывается Кенигсберг. Города не видно, но пилот всем своим телом чувствует его приближение, чувствует затаившуюся в ном опасность. И он нервничает.

- Эй, стрелок!..

- Я слушаю, командир,

- Не злитесь.

- Не буду, командир. - Стрелок веселеет. - Долго нам еще? Я совсем окоченел...

- Штурман, как цель?

- Девять минут тридцать секунд.

- Стрелок, вы слышали? До Кенигсберга - девять минут тридцать секунд.

- Понял, командир. И они смолкают.

10

...Добрушу необходимо было поговорить со штурманом Назаровым.

В землянке, служившей одновременно и клубом, и столовой, и библиотекой, было почти пусто. За столиком у окна двое летчиков играли в шахматы. Трос других, среди которых находился и майор Козлов, перекидывались в карты.

Назаров сидел на табуретке у стеллажа и читал книгу. На нем были безукоризненно выглаженные брюки, ослепительно сверкающие ботинки и новенькая кожаная куртка. Выбритое до синевы лицо его казалось аскетически сухим и строгим.

- Мне надо поговорить с вами, штурман, - сказал Добруш, подойдя. Назаров поднял голову и взглянул на него.

- К вашим услугам.

- Но, пожалуй, не здесь, - сказал Добруш, оглянувшись.

Штурман положил книгу на полку и поднялся. За столиком, где сидел майор Козлов, установилась тишина. Летчики с любопытством поглядывали на Добруша с Назаровым.

Добруш уже было прошел мимо и взялся за ручку двери, как вдруг сзади услышал шепот:

- Да какой из него летчик! Карьерист и бабник, недаром из истребителей выгнали...

Добруш опустил руку и повернулся. Шепот оборвался. Шрам на лице капитана начал медленно чернеть. Он шагнул к столу.

- Вы хотели мне что-то сказать, Козлов? - спросил он майора... Тот приподнял брови с деланным удивлением.

- Я? Ну что ты, дорогуша, здесь о тебе...

- Встать, - тихо сказал капитан. Козлов уставился на него с изумлением.

- Что-о?! Да как ты смеешь так разговаривать со стар... Капитан положил руку на кобуру пистолета. Майор осекся.

- Встать! - повторил Добруш. Не спуская глаз с руки капитана, майор начал медленно подниматься.

- Имей в виду, - проговорил он, бледнея, - это тебе:

- Смир-рна! Козлов вздрогнул.

- А теперь повторите вслух то, что вы шептали. Я предпочитаю, чтобы такие слова мне говорили в лицо, а не в спину.

- Я ничего не... Капитан ждал, глядя на него в упор тяжелым взглядом,

За соседним столиком перестали играть в шахматы.

Лейтенант, сидевший рядом с майором, заинтересовался картами, которые держал в руках. Второй летчик откинулся на спинку стула и с любопытством поглядывал то на капитана, то на майора.

-... не говорил, - выдавил майор. Добруш презрительно скривил губы.

- Оказывается, вы не только мерзавец, Козлов. Вы еще и трус. Майор судорожно дернулся.

- Садитесь!

Добруш резко повернулся и пошел к двери. Штурман, со скучающим видом разглядывавший в продолжение этого разговора спичечную коробку, шагнул за ним.

- Не стоило вам связываться, - заметил ой, когда они вышли.

- Так уж получилось, - хмуро сказал капитан.

- Просто он боится, что вас назначат командиром третьей эскадрильи вместо него.

- Теперь он побежит жаловаться к полковнику, к... Ну, да ничего. Я ведь видел, что вы всего лишь поправляли кобуру.

- Спасибо.

Когда они спустились в землянку пилота и штурман устроился у стола, Добруш подвинул к нему планшет.

- Как вам нравится эта линия? - спросил он. Назаров посмотрел на карту.

- Кенигсберг? Добруш кивнул.

- Когда?

- Сегодня. Ночью. Штурман почесал пальцем подбородок,

- Кто у вас сейчас штурман?

- Коблов.

- С Кобловым лететь нельзя.

Добруш сунул в зубы трубку и затянулся дымом. Назаров задумчиво посмотрел на карту.

- Он не может ориентироваться, - сказал он. - Но суть не в этом. До Кенигсберга вы его довезете, но ведь он висит над целью не меньше пяти минут. Я видел его в деле. Он подумал.

- Если бы с вами полетел я, мы вернулись бы.

Добруш кивнул.

- Я знаю, что вы хороший штурман. Назаров поднялся,

- Я готов.

Дальше
Место для рекламы