Содержание
«Военная Литература»
Проза войны

Глава первая

1

Капитан Грабарь не был кадровым военным. На фронт он попал из гражданской авиации, и хотя настойчиво добивался перевода, это вовсе не означало, что ему нравилось воевать. Война для него была необходимым, но тяжелым и неприятным делом.

До войны он летал на транспортном самолете, работа его устраивала, он считался неплохим летчиком. В начале войны Грабарь летал на бомбардировщике. Потом прошел переподготовку и попал в истребительный полк, Человек добросовестный и пунктуальный, он стал хорошим истребителем и вскоре начал командовать эскадрильей.

К осени 1943 года на его счету было девять сбитых самолетов противника. Сам он ни разу сбит не был. И не потому, что ему везло, а потому, что капитан никогда не терял головы, был расчетлив, осмотрителен и осторожен. В сомнительных случаях он предпочитал уклониться от боя, считая, что лучше атаковать еще раз, чем драться без надежды на успех. Этого правила он не придерживался только тогда, когда опасность грозила другому.

Капитан терпеть не мог летчиков, которые, едва придя в полк, считали себя асами и пренебрегали опасностью. Он постоянно повторял, что отступивший пилот еще имеет возможность сбить противника, но мертвый - никогда. Смерть он считал слишком серьезным событием, чтобы относиться к ней легкомысленно.

Надевая парашют, капитан внимательно поглядел ни своего ведомого - недавно прибывшего в эскадрилью из летного училища сержанта, почти ребенка, с круглым лицом и пухлыми губами. Черт его знает, чему их там учат, но большинство из них в первых же полетах делают все возможное, чтобы погибнуть. Этот вот, вылетев недавно на прикрытие, оторвался от эскадрильи и сломя голову бросился на десяток «мессершмиттов». Если бы на выручку не подоспело звено Мелентьева, от сержанта, и его машины остались бы только пепел и обломки. А мальчишка до сих пор считает, что проявил геройство. Восторженная улыбка, вспыхнувшая на лице сержанта после приказа готовиться к полету, раздражала капитана. Он понимал, что злиться не стоило, что сержант ничем не лучше и не хуже десятков других летчиков, которых Грабарь научил воевать. Но все собралось одно к одному. Сержант Тесленко сделал глупость; вчера техники выпустили самолет Акимова в воздух, не проверив боекомплект, который оказался половинными - четырежды глупость, и она могла стоить жизни хорошему летчику; а сегодня какой-то болван пролил на стоянке масло, и капитан получил головомойку от командира полка.

По-прежнему не было никаких известий от семьи - жены и сынишки Алешки...

Когда началась война, они жили в Витебске, и Грабарь не знал, успели ли они эвакуироваться. Он писал по разным инстанциям, пытаясь разыскать их, но безуспешно.

Они расстались, когда Алешке было два годика. Он уже хорошо бегал, бойко разговаривал. Просыпался всегда в одно и то же время, в семь утра, и кричал из спальной:

- Мама, папа! Я уже наспался! Если они с Зосей не отзывались, Алешка предупреждал:

- Папа! Проспишь рыбалку!

Летом, в воскресные дни, они втроем ехали за город, на Западную Двину. Грабарь был страстным рыбаком. Зося тоже оказалась неплохой удильщицей. Пока они ловили ершей и окуней, Алешка неутомимо, как мячик, носился по лугу.

Если Алешка жив, ему сейчас пятый годик...

Война сломала семейную идиллию Грабаря, и он боялся, что навсегда. Это могло выясниться в ближайшее время - фронт подходил к Витебску. Уж лучше бы оставаться в неведении и надеяться, чем узнать, что они погибли.

Из-за всего этого капитан стал угрюмым и раздражительным, малейший пустяк выводил его из себя.

- Что это вы вчера разглагольствовали о неумении немцев воевать? - хмуро спросил он Тесленко.

Сержант покраснел и заторопился с лямками парашюта.

- Да... так... - пробормотал он.

- Впредь поменьше болтайте о том, чего не знаете. - Капитан помолчал, поправляя парашют. - Сержант

Тесленко! В полете не отрываться, не предпринимать самостоятельных действий, следить за воздухом! Тесленко широко улыбнулся и кивнул.

- Смир-рна!

Тесленко вытянулся. Лямка отскочила, качнулась и повисла вдоль тела.

Глядя прямо в голубые, наивные глаза сержанта, Грабарь раздельно произнес:

- Никаких глупых выходок я не потерплю. Одного раза с меня вполне достаточно. Вы должны держаться за мой хвост, как... как за соску, и следить за задней полусферой.

Он взглянул на сержанта, у которого от обиды дрожали губы, и поморщился. «Надо бы с мальчишкой помягче, - подумал он. - Надо бы просто объяснить, что незачем ему в свои восемнадцать лет лезть на рожон, пока не побывает в нескольких боях и не станет опытнее».

Он хотел сказать что-нибудь ободряющее, но ничего не придумал, махнул рукой и коротко бросил:

- В машину!

На аэродроме было пустынно. Самолеты стояли на опушке возле начавших желтеть берез. Между ними неторопливо ползали бензозаправщики да сновало несколько механиков в синих комбинезонах.

В воздухе послышался гул моторов, и над аэродромом прошла «рама» - немецкий двухфюзеляжный разведывательный самолет. Он уже второй день подряд утюжил небо, и его надо было сбить. Задание легкое, поэтому-то капитан и брал с собой Тесленко.

Он сел в машину, застегнул шлемофон и закрыл фонарь.

- «Шестой», я - «Береза», как слышите?

- Отлично! - отозвался сержант. В его голосе снова звучала радость - парнишка не умел долго обижаться.

- Взлет!

Истребители взмыли в воздух.

Далеко впереди в белесом осеннем небе черненьким паучком плясала «рама».

- Следите за мной, - приказал капитан. - Заходим под солнце.

- На «раму»?!

- На «раму» и на любую другую машину, - раздраженно подтвердил капитан, уловив в голосе сержанта насмешку.

«Вот из-за этого они и гибнут, - подумал он - Молокососы». Он не желал пренебрегать ни малейшим шансом. Он выбрал бы самое безопасное направление атаки, даже если бы перед ним был безоружный транспорт. Сержанту хотелось атаковать противника эффектно, красиво. Но война - дело слишком некрасивое, чтобы заботиться об эффектах. Здесь должен быть единственный эффект - победа.

Машины развернулись и с каждым мгновением вес ближе подходили к «раме».

- Цельтесь по моторам, - приказал капитан. И через секунду: - Огонь!

От истребителя Тесленко протянулись две пушистые трассы и мягко коснулись самолета противника.

«Рама» клюнула, из нее вырвалось облачко дыма. Затем самолет начал падать, оставляя в небе клубящийся бурый шлейф.

Все произошло спокойно и удручающе буднично. Не потребовалось делать ни ошеломляющих заходов, ни атак на вертикали, ни мертвых петель.

- Ну, это не противник, - разочарованно сказал Тесленко, провожая взглядом беспорядочно падающий самолет.

- Ошибаетесь, - холодно возразил голос капитана. - При других обстоятельствах вы могли получить хороший заряд свинца.

Тесленко хотел было что-то возразить, но внезапно взгляд его зацепился за несколько серебристых точек, показавшихся далеко на горизонте.

- Товарищ капитан... слева по курсу - самолеты! - крикнул он.

- Вижу. Это «мессершмитты». Приготовиться к атаке!

2

Сержант Тесленко представлял войну по книгам да по рассказам людей, в силу различных причин находившихся далеко от фронта, а это в любом случае недостаточные источники информации. Недельное пребывание в полку ему тоже дало немного. В серьезных боях он пока не участвовал. Настоящей войны, с ее кровью, беспощадностью и жестокостью, он не видел. Если летчик не возвращался с задания, то он просто но возвращался. Если вспыхивал самолет в воздухе, то горела машина, а не человек. Сгоревшие и убитые не возвращались, раненые - редко. Поэтому и бой представлялся Тесленко скорее своего рода состязанием, где надо было показать свою ловкость и смелость. И, конечно, прославиться.

О том, что и он может погибнуть, у него даже мысли не возникало. Как и всякому восемнадцатилетнему, смерть ему казалась чем-то таким, что к нему самому не имеет никакого отношения.

Он скорее всего и погиб бы в первых же вылетах, если бы Грабарь позволил ему делать что хотелось.

Командир эскадрильи капитан Грабарь сержанту Тесленко не понравился с первой же встречи. Не понравилось его лицо, жесткое и асимметричное, не понравились бесцветные, или, как их называют, стальные глаза и мешки под ними, резкий, скрипучий голос с сильным белорусским акцентом, его обращение ко всем на «вы», грузная фигура. Даже то, что капитану было под сорок, не нравилось.

Капитан не рвался в бой, как подобало, по мнению сержанта, настоящему летчику, и даже, кажется, не любил вылетать на задания. В последние же десять минут Тесленко обнаружил, что он еще и трус. Разве смелый стал бы делать заход на «раму» с такой осторожностью.

Во всех отношениях неприятный человек. Но думать обо всем этом было некогда. Сержант не мог оторвать взгляда от приближающихся самолетов.

В кабине становилось все холоднее. Тесленко покосился на альтиметр - почти семь тысяч метров. А Грабарь лез все выше и выше, одновременно делая какой-то малопонятный маневр. Вместо того чтобы идти на сближение с противником, он уходил в сторону.

- «Шестой», я - «Береза», - снова прозвучало в наушниках. - Глядите внимательно. «Мессершмитты» сейчас развернутся в нашу сторону. Надо забраться в облака до их подхода.

- А они развернутся? - спросил Тесленко, и ему очень захотелось, чтобы «мессеры» развернулись.

- Они развернутся, - сказал капитан. - В той стороне наш аэродром. Их вызвала «рама».

«Мессершмитты» изменили курс и пошли вдоль линии фронта. Они были метров на тысячу ниже и скорее всего не видели двух затерявшихся в небе советских истребителей. Машины капитана и сержанта нырнули в белесую пелену, сквозь которую слабо проступали четыре хищные тени «мессершмиттов».

Тесленко не первый раз видел эти самолеты. Большого впечатления они на него не производили.

-Внимание! - прозвучал в наушниках скрипучий голос Грабаря - Атакуем!

Тесленко бросил свою машину вниз. Неотрывно смотрел он на все увеличивающиеся вражеские самолеты, заражаясь охотничьим азартом. Вот сейчас он поймает один из них в прицел... сейчас...

Тело стало невесомым, от быстрой потери высоты заломило в ушах.

- Огонь!

Тесленко отчетливо видел сверкающий в солнечных лучах фонарь вражеской кабины, различил обтянутую черным шлемофоном голову летчика, его руку в кожаной перчатке на ручке управления.

Он видел, как немец обернулся и посмотрел вверх. Тесленко нажал гашетку. Краешком глаза он видел, как брызнули в стороны осколки плексигласа, как вырвался клубок дыма. Но странным было, что загорелся не тот самолет, в который он целился, а тот, что шел левее и чуть впереди. Его же противник выскользнул из прицела и растворился в небе.

«Промазал!» - ахнул Тесленко, пытаясь обнаружить вражеский самолет.

- Не отрывайтесь! - донесся до него голос Грабаря. - Атакуем снизу!

Впереди Тесленко увидел машину капитана. Нос командирской «девятки» задрался. Тесленко тоже взял ручку на себя. Его сразу же, будто прессом, вдавило в сиденье. В глазах поплыли разноцветные круги, и мгновение он ничего, кроме них, не видел. Потом снова различил самолет командира, от которого вверх поднимались пулеметные трассы.

Тесленко еще больше взял ручку на себя. В коллиматоре мелькнуло голубое тело немецкой машины, но сразу же выскользнуло, прежде чем Тесленко успел нажать гашетку. Он довернул машину, и снова неудачно.

- Не отрывайтесь! - прохрипел голос капитана. Но сержанту во что бы то ни стало хотелось поймать немца в прицел. Вот на секунду снова промелькнул фюзеляж «мессершмитта» и исчез. Тесленко обозлился, дал мотору максимальные обороты.

- Врешь, не уйдешь!

И в это мгновение в наушники ворвался голос капитана.

- Оглянись!

Тесленко резко повернул голову. Сзади и сверху на него падала черная тень. Истребитель Тесленко коротко продрожал, будто по нему сыпанули каменьями. «Попали!»

Он бросил машину в сторону, но немец не отставал. «мессершмитт» подбирался все ближе и ближе. Тесленко почувствовал, как все тело покрывается липким потом. Только сейчас он разглядел «мессершмитты» по-настоящему, только сейчас понял, что это за противник. Это были быстроходные истребители, вооруженные пушками и пулеметами, способные в одно мгновение превратить любую цель в пылающий костер.

Тесленко затравленно оглянулся и, втянув голову в плечи, рванул машину вверх. Сзади была смерть, она настигала, она приближалась неумолимо. Он метался, не думая ни о защите, ни об атаке. Уйти!

Он уже не соображал, что делает. Машина начала угрожающе раскачиваться, готовая сорваться в штопор. И в это время в наушниках снова прогремел голос капитана:

- Вниз!

Тесленко сильным рывком оттолкнул ручку управления.

- Переворот! - лязгнул металлический голос. Земля рванулась вверх,

- Вправе! Ко мне!

Тесленко швыряло из стороны в сторону, будто он попал в бешеный водоворот. Он ничего не видел - ни приборов, ни земли, ни неба.

- Доверни чуть влево! Так!

В какое-то мгновение Тесленко увидел, как выше него навстречу пронеслась черная тень, посверкивая вспышками выстрелов, - это Грабарь, выведя прицепившийся к истребителю сержанта немецкий самолет под свой удар, пошел в атаку. И сразу же всем телом Тесленко почувствовал, что опасность миновала, что немец оторвался от хвоста.

Он безвольно откинулся на спинку сиденья. Тело мелко, противно дрожало, он почти терял сознание.

- «Шестой», черт вас возьми! - рявкнуло в наушниках. - Ко мне!

Тесленко словно подбросило. Он оглянулся. Вокруг не было ни немцев, ни капитана. Сержант лихорадочно обшаривал глазами небо. Наконец он увидел далеко на западе две удаляющиеся точки, решил, что это капитан преследует немца, и повернул за ними.

Откуда-то сверху - он не заметил откуда - скользнула машина Грабаря и пошла впереди, покачивая крыльями.

-Я - «Береза», - донесся голос капитана, - уходим домой, уходим домой... Как поняли?

- Вас понял, - отозвался Тесленко, медленно приходя в себя после этой бешеной карусели.

- Так какого же вы дьявола!.. - выругался Грабарь. - Вы что, места своего не знаете? Или гореть захотелось? Я думал, у вас рация отказала, а вы... Курс семьдесят семь! - резко скомандовал он.

Тесленко развернул машину на восток. Он с удивлением оглядывался, еще не веря, что все кончилось.

Перед боем он ждал встречи с противником и был уверен в себе. Но когда встреча состоялась, он вдруг почувствовал себя человеком, неожиданно провалившимся под лед. Он делал все в каком-то полубессознательном состоянии, делал потому, что так требовал металлический голос в наушниках.

Его охватила радость. Он всей грудью вдыхал такой густой н сладкий воздух, не мог оторвать взгляда от ослепительного голубого неба, и даже прикосновение жестких ларингофонов, которые он обычно переносил с трудом, казалось ему приятным.

- За то, что не расходовали попусту боекомплект - хвалю, - донесся голос капитана, тоже показавшийся не таким уж скверным, как раньше. - Но впредь будьте внимательней, не увлекайтесь...

«Что он говорит? А, опять чтоб ходил на поводке. У старикашки, видно, и на затылке глаза...»

Сам он видел самолет капитана всего два или три коротких мгновения - перед атакой и потом, на выходе из пике. Но это ничего. Он жив, он победил! Пускай пока всего лишь «раму» - для первого раза и это хорошо. И «мессерам» не дался... Он расскажет об этом бое официантке Ниночке, такой маленькой и симпатичной хохотушке.

Кажется, она в него немножко влюблена. Учила танцевать и вообще:

Но тут он вспомнил о том, как промахнулся по «мессеру», как потом удирал от немца, как растерялся и не знал, что делать... Неужели старик видел все это? Щеки под шлемофоном обдало жаром. «Трус!»

- Как машина, слушается? - проскрипел голос капитана. Тесленко вздрогнул.

- Слушается, а что?

- Хвостовое оперение вам разнесли... смотреть стыдно!

«Из-за тебя! - чуть не крикнул Тесленко. - Ты требовал держаться за хвост, вот и додержался! Если бы я не за хвостом твоим смотрел, а за немцем...»

На глаза навернулись слезы, но он прогнал их, со злобой поглядел на командирскую машину, сдержался. Ладно, он еще покажет... Машина качнулась.

- Не отвлекайтесь, следите за воздухом, - сразу же прозвучал голос капитана. - И повторяю еще раз: не смейте отрываться, иначе плохо кончите.

«А, черт тебя!» Сержант выровнял машину, подошел ближе к «девятке».

- «Шестой», я - «Береза»,- снова ударил в уши неприятный голос, - вы спите, что ли? Справа - три «мессершмитта», справа - три «мессершмитта»! Приготовиться к отражению атаки! Сердце у Тесленко сдвоило.

- Я - «Шестой», вас понял...

Ой увидел идущие наперерез истребители. Они были совсем близко. Они росли на глазах - черные и хищные.

3

Дело принимало скверный оборот. Капитан Грабарь не имел ни малейшего желания ввязываться в бой с невесть откуда взявшимся противником.

Начав бой с предыдущей группой немцев, они оттянулись далеко на запад от линии фронта. Капитана соблазнила возможность, пользуясь внезапностью и преимуществом в высоте, дать сержанту попробовать свои силы. Но тот растерялся, атака оказалась не слишком удачной. Правда, капитан сбил самолет, зато горючего почти не осталось. К тому же самолет Тесленко сильно поврежден, хвостовое оперение держится на честном слове.

Можно бы попытаться уйти со снижением за линию фронта, если бы они имели хоть чуть больше горючего. Но его только - только хватит до аэродрома.

Грабарь не желал быть расстрелянным, когда горючее кончится. Надо попытаться отделаться от «мессершмиттов» здесь. На всякий случай он связался с КП и попросил поддержки, хотя и знал, что она не успеет подойти.

Самое неприятное во всей этой истории - недостаток высоты. Они не успели забраться повыше. Он оглянулся на ведомого. Мальчишка для первого раза не так уж плохо держался, но одно дело, когда атакуешь ты, и совсем другое - когда тебя атакуют.

А немцы уже неудержимо скользили с громадной воздушной горы. Приходилось принимать бой в невыгодных условиях. Грабарь перезарядил пулеметы.

- «Шестой», я - «Береза». Держитесь ко мне как можно ближе, поняли? - процедил он сквозь зубы.

- Есть, понял, - эхом донеслось из наушников сквозь треск электрических разрядов.

Грабарь плотнее прижался к бронеспинке. Его мозг работал четко, ясно, быстро. Он мгновенно разложил обстановку на составляющие, взвесил, оценил, собрал воедино разрозненные части, принял решение.

Он с точностью до одного метра знал, где пересекутся курсы и - где придется принять удар противника. Звено немецких истребителей шло плотным строем. Пробить и них брешь было немыслимо. Лобовая атака не годилась, потому что рядом висел неопытный ведомый. Да Грабарь и не пошел бы на нее, при лобовой атаке у него шансы были бы хуже, чем у противника. А ему нужно преимущество.

А что, если... Это не лучший выход, но другого нет. Неожиданность почти всегда срабатывает безотказно. Да и соблазн будет слишком велик, вряд ли немцы устоят.

- Держись! - промычал Грабарь. Он рванул ручку на себя и дал левой ноги. Машина вздыбилась за секунду до того, как немецкий ведущий ударил по ней из пушек и пулеметов. Грабарь проскочил рядом с трассой.

Доворот!

Ему показалось, что у него потемнело в глазах от перегрузки. Но он, не раздумывая, всадил длинную очередь из всего бортового оружия в серое пятно, мелькнувшее перед носом истребителя.

Только значительно позже он понял, что произошло. Делая свой далеко не безопасный маневр, капитан рассчитывал в лучшем случае разорвать вражеский строй, Кто-то из немцев должен был соблазниться легкой добычей и оторваться. Это дало бы Грабарю маленькое преимущество. К тому же первая атака была бы сорвана. Видимо, немецкий ведущий решил, что Грабарь бросился на таран, и тоже метнулся вверх, но не рассчитал и подставил себя под пулеметы.

Немецкий самолет был поврежден. Он отвалил в сторону и, дымя, начал уходить на запад. Грабарю этого было вполне достаточно. Если бы остальные немцы отвязались, он не был бы на них в претензии. Но истребители развернулись для следующей атаки. Впрочем, силы теперь равны.

И снова он быстро, ясно и трезво оценил все «за» и «против», учел малейшие возможности и, прежде чем окончательное решение сформулировалось в голове, уже приступил к его выполнению. Грабарь не верил удаче. Он верил математике и логике.

И вдруг он увидел такое, от чего по спине прошел холод. Вместо того чтобы держаться с ним крыло в крыло, Тесленко ринулся за подбитым «мессершмиттом».

- Назад! - рявкнул Грабарь и осекся. Один из немецких истребителей скользнул вниз и оказался над сержантом. Тугая очередь полоснула по плоскостям «шестерки» Тесленко.

Все должны были решить доли секунды. Атакующий сержанта немец находился чуть ниже и сзади Грабаря.

Капитан резко выпустил закрылки и дал ручку от себя. Его швырнуло на привязные ремни, со страшной силой начало отдирать от сиденья. Самолет стонал и выл, словно живое существо под непосильной тяжестью.

И все-таки капитан не успел. Самолет Тесленко вспыхнул и начал падать. В то же мгновение машина Грабаря дернулась, будто столкнулась с невидимой стеной. Из мотора вырвался клубок пламени, ударил по остеклению кабины: второй немец, воспользовавшись беспомощностью пикирующей машины, спокойно, как в тире, расстреливал ее из пушек и пулеметов.

Грабарь вышел из-под удара, попробовал сбить огонь скольжением, но это ему не удалось. Он сорвал фонарь, бросил ручку управления и вывалился в пустоту...

Глава вторая

1

Человек застонал и медленно открыл глаза. Ворон, сидевший на сосне и наблюдавший за ним, тревожно приподнял крылья, но сразу же успокоился: человек закрыл глаза и стих.

Полянка была маленькой и заброшенной, сюда редко кто забредал. Обычно на ней пахло хвоей, мхом и багульником. Сейчас к этим запахам примешались запахи бензина и человека. Они беспокоили ворона и одновременно притягивали. Они обещали поживу.

По полянке пробежал слабый ветерок и ненадолго смыл запахи, но потом они опять вернулись.

Свежее дуновение, коснувшееся лица, заставило человека очнуться. Он пошевелился, сморщился и посмотрел в небо. «Что же с ногой?»

Ворон вздрогнул, крикнул хрипло и тяжело взмахнул крыльями.

Глухо звякнули карабины подвесной системы. Теперь боль рванула не только ногу, она ударила по спине так, что на глаза навернулись слезы. - Плохо дело, - сказал себе Грабарь. Он прислушался. Все вокруг было тихо и спокойно. Ни голосов птиц, ни звона комаров. Только слабо шумели деревья.

Он вздохнул и начал поворачиваться на левый бок. Ему удалось это сделать. Он медленно отстегнул защелку подвесной системы и снял ее с себя. Над ним, запутавшись в ветках сосны, висел белый поток парашюта.

Крови нет, но болит сильно. И шлемофон мешает. Он отстегнул шлемофон, сорвал ого с головы и отбросил. Что же с ногой? Сломал или вывихнул?

Он уперся руками в землю и начал отрываться от нее. Ему показалось, что он услышал, как скрежетнули, задев друг друга, сломанные ребра в правом боку. Значит, и это... Он прикусил губу и наконец сел. Несколько секунд он прислушивался к нарастающей боли в боку и правом бедре. Потом отер с лица пот и огляделся.

Темная зелень сосны резко выделялась на фоне пожелтевших берез. Кое-где по желтизне каплями крови разбрызганы гроздья рябины.

Видимо, он упал на сосну и потерял сознание, а потом свалился на землю.

С березы сорвался листок. Он падал медленно, то потухая, то вспыхивая ярко в солнечных лучах. Где-то далеко стучал дятел.

- Тесленко-о!..

-... о-о-о,- вернулось издали слабое, но отчетливое и круглое.

- Иван!

-... ай!

Ничего. Видимо, погиб. Или упал далеко. Вдруг капитан вздрогнул, насторожился и сунул руку в карман кожаной куртки. Сухо щелкнул курок пистолета. Но шум шел сверху, он превратился в грохот мотора, и в следующее мгновение на шелке парашюта разом проступило с десяток черных пятнышек, будто кто-то брызнул грязью. Грабарь сунул пистолет за пазуху и, стиснув зубы, рванул парашют за стропы. Парашют скользнул вниз. Капитан смял простреленное полотнище, откатился под ореховый куст и прикрыл белый комок телом.

Еще раз прогрохотал мотор, и рядом скользнула косая тень.

Когда самолет скрылся, капитан торопливо наскреб вокруг листьев и засыпал ими парашют. Оккупированная земля... На мгновение ему стало жутко.

Он помнил, что упал в небольшой лесок километрах в восемнадцати северо-восточнее Витебска. С того времени, как его сбили, прошло не более десятка минут, иначе «мессершмитты» уже улетели бы.

«Необходимо как можно быстрее выбраться отсюда и попасть в большой лесной массив, расположенный севернее, - подумал Грабарь. - Оттуда можно попытаться перейти линию фронта».

Капитан подполз к сосне и, цепляясь за сучья, встал. Когда он наконец выпрямился, руки и ноги его дрожали, а все тело было мокрым. Он сделал шаг и сразу же плашмя рухнул на землю. Некоторое время лежал неподвижно, задохнувшись от боли. «Плохо дело»,- подумал он снова. Медленно, осторожно повернулся на бок и сел. Потом так же медленно и осторожно начал прощупывать ногу. Кости как будто целы. Особенно сильной боль была в тазу. «Скорее всего, просто вывих, - подумал он, - но как вправишь?»

Мысли путались. Хотелось быстрее вскочить на ноги и бежать с этого страшного места, куда уже наверняка спешат немцы. Ведь недаром над ним, как ворон, кружил «мессершмитт».

Он мотнул головой, стараясь сосредоточиться. Он не имел права терять ни секунды на не относящиеся к делу размышления. Он должен найти выход! Найти сейчас же. Взгляд его остановился на сосне.

- Постой-ка...- пробормотал он. Сняв ремень, он захлестнул им правую ногу выше колена. Потом придвинулся к сосне и привязал к ней второй конец ремня. Он с сомнением посмотрел на свое приспособление, опустился на спину и левой ногой уперся в дерево. Затем резко выпрямил ее и, оглушенный болью, провалился в ватную пустоту.

Кто-то где-то кричал. Крик сначала был слабый, он едва доходил до сознания капитана, потом превратился в захлебывающийся стон, и Грабарь понял, что это кричит он сам. Он стиснул зубы. Боль в бедре и особенно в боку стала нестерпимой, от нее заломило в затылке. Значит, ногу он так и не вправил. «Нет, так нельзя», - сказал он себе. Он отодвинулся от сосны как можно дальше, чтоб посильнее натянуть ремень, и снова уперся в ствол левой ногой. Медленно, не торопясь, начал он выпрямлять ее. Боль в растягиваемой ноге нарастала, как лесной пожар. Когда она стала нестерпимой. Грабарь рывком выпрямил левую ногу. - Послышался хруст, и он снова потерял сознание.

На этот раз он очнулся быстрее. По всей правой стороне тела разлилось тепло, и Грабарь застыл в изнеможении. Он не мог даже поднять руку, чтобы вытереть пот. Боль в бедре уменьшилась, зато в боку стала чудовищной. Капитан потрогал рукой ребра. Теперь уже у него не осталось никакого сомнения в том, что два ребра сломаны.

«Плохо дело», - подумал он в третий раз и начал отвязываться от сосны.

Он пошевелил ногой. Ничего, хоть и болит, но действует. Морщась, Грабарь осторожно поднялся, шагнул. Еще раз. Еще. Действует!

Придерживаясь рукой за бок и постанывая. Грабарь медленно заковылял на север.

Миновав узкую полоску кустарника, капитан вышел на дорогу, за которой начиналось картофельное поле. Вдали синел лес, видимо, тот, куда и надо было попасть.

Стоя за кустом. Грабарь внимательно огляделся. Вокруг не было видно ни души. Он перешел дорогу и, опустившись в борозду, пополз.

Он задыхался от боли, бормотал сквозь зубы ругательства и упрямо продвигался вперед метр за метром. Конечно, он быстрее миновал бы поле, если бы шел. И боль была бы не такой нестерпимой. Но тогда он оказался бы на виду, и его могли обнаружить.

Прошло минут пятнадцать. За это время Грабарь одолел сотню метров и решил отдохнуть.

Было не по-осеннему тепло, солнечно и тихо. В небе над ним летела на юг паутина.

И все-таки война незримо присутствовала здесь. Не было слышно ни рокота тракторов, ни ржания лошадей, ни лая собак. Картофель не был даже окучен. Все глухо и пусто.

Грабарь хотел уже ползти дальше, как. вдруг сзади раздался треск мотоцикла и ударила автоматная очередь. Он вздрогнул и оглянулся. Ботва смыкалась за ним сплошной стеной. Но это ничего не значило. Его могли заметить раньше, когда он переходил дорогу, могли обнаружить след. Может, выдала шевелящаяся ботва. «Ну что ж»,- сказал он себе.

Капитан вытащил пистолет и, стараясь не задеть ботву, повернулся лицом к дороге. Страха он не испытывал, но его охватила горечь, что все так нелепо кончилось.

Левее него по полю бежали три немецких солдата. Один из них был в очках. Немцы не видели капитана. Хлоп! - прозвучал пистолетный выстрел. Бежавший впереди немец на мгновение остановился, словно споткнулся обо что-то, и опрокинулся на землю. Двое оставшихся полоснули из автоматов по невидимому стрелку и залегли. Капитан опустил пистолет.

«Забавно»,- машинально подумал он, хотя ничего забавного в этом не было. Кто-то убил очкастого немца, в которого целился н он, но кто?

Надо было помочь невидимому стрелку. И надежда появилась - может, и не конец еще?

Солдаты сделали перебежку. Хлопнул еще один выстрел, но стрелок промахнулся. Немцы снова залегли, и теперь капитан оказался у них в тылу. Он устроился удобнее и, взяв на прицел место, где лежал ближний к ному солдат, замер.

Как он и ожидал, немец начал следующую перебежку с того места, где перед этим залег, заранее приговорив себя к смерти. Еще будучи на финской войне. Грабарь крепко усвоил правило никогда не начинать перебежку, не сменив перед этим позиции. Не видя упавшего солдата, финны обычно брали на прицел кочку или кустик, за которым он находился. И как только боец начинал подниматься для следующей перебежки, раздавался выстрел. Надо было отползти в сторону хотя бы на метр и тогда подниматься. Пока противник успевал увидеть атакующего, пока переносил винтовку, пока прицеливался, проходило шесть-семь секунд. А за это время даже самый нерасторопный может пробежать двадцать-тридцать метров.

Как только немец начал подниматься. Грабарь нажал спуск. Солдат ткнулся головой в землю. Второй поднялся на секунду позже, сделал два шага и тоже оказался под дулом пистолета. Снова хлопнул выстрел, немец подпрыгнул, раскинул руки и упал на спину.

Капитан приподнялся и, не обращая внимания на боль в боку, торопливо пополз к убитому неизвестным стрелком немцу. Тот лежал лицом вниз и не шевелился. Капитан схватил валявшийся рядом автомат, передернул затвор и настороженно оглянулся, готовый дать очередь.

С. противоположной стороны поля шагал Тесленко, размахивая пистолетом и широко улыбаясь. Он явно был доволен всем случившимся.

- Ловко вы их...- начал было он, но капитан оборвал его:

- Заберите оружием

Теперь прятаться уже не было смысла. Немцы, если они были поблизости, слышали выстрелы. Надо как можно быстрее уходить в лес. Грабарь поднялся и, постанывая, заторопился через поле. Поравнявшись с сержантом, приказал:

- Индивидуальные пакеты тоже заберите. Сержант хотел было что-то сказать или спросить, но Грабарь прикрикнул:

- Без разговоров, быстро! Да спрячьте, наконец, свою хлопалку! Что вы размахиваете ею, как игрушкой!

Сержант торопливо сунул пистолет в карман и склонился над немцами. Потом догнал капитана.

4

- Не ранены? - спросил Грабарь, когда деревья сомкнулись за их спинами. Он пошел медленнее, тяжело отдуваясь.

- Никак нет, товарищ капитан, - обрадованно проговорил сержант. - Меня аккуратненько сбили. Упал прямо на это дурацкое поле, забежал в лес, гляжу - и вы горите. Ну и перепугался же я! Я видел, как вы выпрыгнули, все ждал, когда парашют раскроете, а вы не раскрывали. А потом уже над самым лесом - хлоп! Немец в дураках остался - он ведь до самой земли за вами пикировал и все равно проскочил. Потом развернулся и ну со злости полосовать по лесу. Смех! Ну, я спрятал парашют, думаю, надо капитана выручать. Только добежал до середины поля - трах-бабах! - фрицы. Ну, я начал давать им жару...

Капитан посмотрел на него тяжелым взглядом, пожевал губами. Ну что ты будешь делать с таким героем! Ведь напорись они не на резервистов, а на обстрелянных солдат, - уж будьте уверены, они превратили бы обоих летчиков в решето. Уж те-то знают, и где залечь, и когда встать, и как стрелять. Им дико, невероятно повезло, а этот думает, что иначе и быть не могло, что он со своей хлопушкой невесть какая гроза для немцев...

Капитану хотелось обругать этого несмышленыша самыми последними словами. Но вместо этого он спросил:

- Ползать вас не учили?

- Чего-о? - не понял тот.

- Ползать, спрашиваю, не учили?

- Стану я ползать перед фрицами! Капитан промолчал. По его лицу прошла судорога, он запнулся и схватился за бок. Тесленко взглянул на него с тревогой:

- Что с вами? Грабарь передохнул.

- Ничего. Шагайте.

- Вы ранены?

- Шагайте! - с раздражением повторил капитан. Сзади послышались отдаленные крики, треск автоматов. Капитан насторожился.

- Сколько магазинов вы подобрали? Тесленко посмотрел на него с замешательством.

- А я... не заметил их...

Грабарь остановился, резко повернулся к сержанту. В его глазах промелькнуло бешенство.

- Что-о?!

- Я ведь не знал...- испуганно пролепетал тот.

- Ладно... Сбейте патроны из обоих автоматов в одну коробку. Оставьте один автомат, второй выбросьте.

Он вынул из своего автомата рожок и вставил новый, полный.

Заметив, что сержант вертит в руках автомат, не зная, что с ним делать, протянул руку:

- Дайте сюда!

На ходу перезарядил оружие, протянул Тесленко. Они шли до тех пор, пока крики и выстрелы сзади не смолкли. Тогда капитан остановился и опустился на землю.

- Помогите снять куртку и гимнастерку, - попросил он. Сержант подошел к капитану.

- А теперь возьмите бинты и перевяжите, - сказал Грабарь, когда гимнастерка была снята. - Стягивайте так сильно, как только можете.

На спине капитана синел громадный кровоподтек. Тело вспухло. Тесленко поежился:

- Здорово вас...

- Крепче!

Сержант старался изо всех сил. Капитан морщился, но терпел. Вскоре тугая повязка стянула ребра. Капитан оделся, внимательно огляделся по сторонам и вздохнул.

- Таи... Теперь надо подкрепиться. У вас что-нибудь есть? Тесленко начал поспешно шарить по карманам.

- Нет, - сказал он наконец. - Видно, утерял... Капитан вытащил из кармана бумажный пакетик, развернул. В нем был бортпаек - кусочек хлеба, немного колбасы и сахара.

- Пристраивайтесь.

Слабый ветерок набежал на мгновение, тревожным шепотом метнулся по веткам и, дохнув в лицо влагой, замер. Стало тихо-тихо. Даже птицы смолкли.

Глава третья

1

«Надо как можно быстрее уходить отсюда, - думал капитан, пережевывая хлеб. - Пока мы здесь, мы в мышеловке...»

Хотя он знал этот участок местности только по карте, все же он достаточно точно представлял, где они находятся. Речка - он забыл ее название - делала здесь большую петлю, и они были почти в центре ее.

- Если немцы нас поймают, я застрелюсь, - сказал Тесленко. - Лучше смерть, чем плен.

Грабарь поднял на него глаза. Он как-то забыл о его присутствии, и слова Тесленко вывела его из задумчивости. Он свернул комочком пакет, оставшийся от бортпайка, и помял его в пальцах.

- Не говорите глупостей, - сказал Грабарь. - Солдат должен воевать, а не стреляться. Не хватало еще, чтобы солдаты становились самоубийцами. Он отбросил в сторону пакет и поднялся.

- Идем!

Тишина была обманчивой, она в любой момент могла взорваться трескотней автоматных очередей. Единственное их спасение было в том, чтобы идти.

Лес становился все глуше и темней, потянуло сыростью. Ноги глубоко проваливались в мох.

Небо затягивалось облаками. Капитан взглянул вверх.

- Дождь будет, - сказал он. Тесленко тоже посмотрел на небо.

- Их еще может разогнать.

- Нет, муравьи ходы заделывают, а это верная примета.

По верхушкам елей шумнул ветер, упал вниз н затих в кустарнике. Как бы в подтверждение слов капитана по веткам щелкнули первые капли. Потом дождь усилился, и вскоре с неба хлынул настоящий потоп. Вокруг стало темно, как в сумерки.

- Может, спрячемся? - спросил Тесленко. Грабарь покачал головой.

- Нет.

Несколько минут они молча шагали под дождем. Капитан радовался этому неожиданному союзнику: хоть маленькая, а передышка. Но он не забывал и о другом. Он поглядел на Тесленко, насупился.

- За сегодняшний день вы дважды нарушили приказ - проговорил он. - Результаты сами видите.

Сержант поднял голову, с беспокойством взглянул на капитана и поежился.

- Так? - спросил тот.

- Так, - неуверенно подтвердил Тесленко.

- Кроме того, пошли в рост через поле, хотя солдат обязан ползать. Это чуть не стоило вам головы. Да н мне заодно. На круглом лице сержанта отразилось страдание.

- Товарищ капитан... товарищ капитан, честное слово, я больше не буду. Честное комсомольское. Капитан кивнул.

- Постарайтесь. Иначе мне придется застрелить вас раньше, чем это сделаете вы сами.

Тесленко судорожно сжал челюсти. Свою угрозу капитан произнес спокойным усталым голосом, без всякого нажима. Но Тесленко понял, что он выполнит ее. А в это время Грабарь думал, что эту угрозу он не выполнит ни при каких обстоятельствах, потому что если мальчишка в чем и виноват, так только в том, что не умеет воевать, и научить его этому должен он, капитан Грабарь.

За эти несколько часов он как-то привязался к сержанту. Может, потому, что тот был в два раза моложе его и годился ему в сыновья. А может, потому, что у него, как и у всякого сильного человека, была потребность оберегать слабого. И еще он чувствовал себя виноватым в том, что взял сержанта в полет, который закончился так неудачно. Ведь он мог не брать его, мог лететь с любым другим летчиком эскадрильи. Выбор зависел только от него.

Умом он понимал, что никакой его вины во всем случившемся нет, но чувства говорили обратное.

Как ни странно, Тесленко после угрозы капитана почувствовал нечто вроде облегчения. Все становилось на свои места. Слова капитана замыкали цепь, они означали, что теперь оба связаны чем-то большим, чем простое служебное подчинение. Этот сильный и несколько раздражительный человек брал на себя всю ответственность за их общее будущее, но одновременно и в чем-то признавал его, сержанта Тесленко, равным себе. Капитан становился ближе и понятнее.

Дождь лил не переставая. Унты раскисли и стали пудовыми, идти было тяжело. Ноги путались в зарослях черничника.

Они шли до тех пор, пока не стемнело. Только тогда капитан решил сделать привал. Они наломали веток и, подостлав их под елью, уснули тяжелым, тревожным сном.

2

Утром, едва рассвело, летчики тронулись в путь. Из-за дождя и холода они почти не отдохнули. И хотя тучи разогнало, было сыро, с веток при малейшем неосторожном движении срывались холодные брызги.

Они шли очень долго - все дальше на север. К полудню лес начал редеть. Это могло быть и хорошо и плохо. Хорошо, если они наконец добрались до речки и смогут сориентироваться. Плохо, если дальше будет поле или другая открытая местность. Грабарь с тревогой оглядывался по сторонам.

- Выбросьте-ка шлемофон, - посоветовал он Тесленко. - Уж слишком он у вас приметный.

Тесленко сорвал шлемофон и швырнул его в кусты. Безотчетная тревога капитана передалась и ему. Он шагал осторожно, стараясь не задевать веток и не шуметь.

Они вышли на тропинку и некоторое время молча двигались по ней. Вскоре начался спуск и лес стал совсем редким.

Выйдя кого краю. Грабарь остановился за ореховым кустом и внимательно осмотрелся.

- Речка, - проговорил он с облегчением. - Значит, идем правильно...

Он взглянул на Тесленко, который стоял за дубом, держа автомат наизготовку.

- Все в порядке. Отдохнем.

Капитан сильно устал и едва держался на ногах. Боль в боку после перевязки хоть и уменьшилась, но при каждом неосторожном движении он чувствовал, как концы сломанных ребер тупо задевают друг друга. Это было хуже, чем при открытых ранах.

Нога тоже все еще болела, и Грабарь подумал, что надо бы и на нее наложить повязку.

Они сели под куст, и капитан склонился, чтобы снять унт. Он уже почти стянул его, как вдруг что-то будто кольнуло его и заставило поднять глаза. Метрах в двадцати сзади Тесленко стояла серая овчарка и смотрела на летчиков. Сначала капитан подумал, что это волк. Но потом он увидел на ней ошейник. Собака была величины с годовалого телка.

- Не двигайтесь! - шепотом приказал Грабарь сержанту.

Не спуская глаз с овчарки, он сунул руку за пазуху и незаметным движением вытащил пистолет. Сержант, не смея повернуться и не зная, что происходят у него за спиной, побледнел и весь напрягся. Собака метнулась вперед. Капитан выбросил руку, хлопнул выстрел. Овчарка, перевернувшись через голову, забилась.

- Уходим! - сказал - Грабарь вскочившему на ноги сержанту.

В лесу затрещали выстрелы. Грабарь торопливо натянул унт, схватил автомат и вскочил на ноги. На его лбу прорезалась глубокая морщина.

- Товарищ... капитан...- выдохнул Тесленко, по Грабарь оборвал его:

- Тихо! За мной!

Взглянув на испуганное лицо сержанта, капитан снова пожалел, что взял его в полет. Мальчишке придется туго.

- Пошли! - сказал он. Круто повернулся и побежал к речке. Тесленко бросился за ним.

- Когда начнется перестрелка, - сказал капитан, - идите все так же на север, пока не наткнетесь на шоссейную дорогу. Там повернете на восток. Ни в коем случае не раньше, поняли? Тесленко сглотнул слюну и кивнул.

- Понял, - неуверенно сказал он. - А вы?

- Я задержу немцев и догоню.

- Но если вас ранят...

- Если ранят, то все равно идите на север, - с раздражением сказал Грабарь. - Я отобьюсь, а вы только будете мешать.

Ему во что бы то ни стало хотелось спасти мальчишку, хотя он понимал, что вряд ли это возможно. Особенно сейчас, когда их преследуют с собаками.

Лай собак и резкие немецкие команды слышались все ближе.

- Придется стрелять - цельтесь ниже, почти в ноги, потому что немецкие автоматы берут с завышением, - вспомнив, сказал Грабарь. - И стреляйте только короткими очередями. Тесленко снова кивнул.

Бежать было тяжело. Боль в боку у капитана стала нестерпимой.

- Ч-черт! - выругался Грабарь, по бега не замедлил. Они миновали кустарник, выскочили на узкую полоску луга и, перебежав ее, оказались в лозняке на берегу речки. Она была неширокой, противоположный берег круто обрывался в воду. Грабарь бросился вперед, Тесленко за ним. По отмели добрались почти до середины. Потом поплыли.

Течение было медленным, их почти не сносило. Первым до берега добрался Тесленко, протянул капитану руку. Грабарь обессиленно упал в осоку за кустами лозняка. Нога почти не действовала, ребра тупо ныли. Капитан с трудом сдержал стон. Он оглянулся на сержанта.

- Не ждите меня, - приказал он, устраиваясь с автоматом за бугорком. - Уходите.

Лес был недалеко, нужно только перебежать метров пятнадцать по лугу. Ветер и солнце высушили траву. Небо побелело. Луг жил своей, независимой жизнью. Река притихла, и только на плесах вскипали иногда пузырящиеся бурунчики; она ласково полоскала в своих прозрачных водах податливые лозы. Не колыхались помертвевшие головки камыша. Тесленко сделал было несколько шагов к лесу. Потом оглянулся на капитана, привалившегося к бугорку, мотнул головой и тоже опустился рядом.

- Никуда я не пойду, - сказал он угрюмо. Грабарь открыл глаза и с бешенством посмотрел на сержанта.

- Немедленно уходите!..

И в этот момент на противоположном берегу показались немцы. Летчики прижались к земле.

Когда-то капитан упорно учил немецкий язык. Он собирался перейти на международную авиалинию, но это ему не удалось. Сейчас знание языка пригодилось.

- Роберт! Эти русские свиньи, видимо, переплыли речку.

- Теперь и нам придется лезть. Доннерветтер!

- Вода ледяная.

- Эй! Глядите! След вверх по течению!

- Значит, они решили сбить собак.

- Правильно, Надо предупредить обер-лейтенанта.

- Эрих! Беги к Крюгеру, а мы - вверх! Грабарь понял, что на какое-то время они спасены. Если немцы уйдут...

Но в этот момент рядом с ним, захлебываясь, застучал автомат. Длинная очередь эхом раздробилась над водой. Один из солдат упал, двое других бросились в кусты и открыли ожесточенную стрельбу. Грабарю тоже пришлось открыть огонь. Немцы начали отступать - это слышно было по удаляющейся стрельбе. Видимо, они решили перейти речку в другом месте. Капитан поднялся и, пригнувшись, кинулся к лесу.

- За мной! - приказал он сержанту. - Быстрее! Скрывшись за деревьями, они перешли на шаг.

- Не надо было вам стрелять, - сказал капитан, морщась. - Они думали, что мы ушли вверх по течению, и не собирались перебираться через речку. Тесленко остановился.

- Но... но я ведь не знал...- сказал он.

- Эх! - сказал капитан с горечью. - Вам говоришь одно, а вы делаете другое, и в результате... Да что уж... Теперь поздно об этом... Они прислушались к стрельбе сзади.

- Вы знаете немецкий язык? - спросил Тесленко. Капитан не ответил. Потом спросил:

- Патронов не осталось?

Сержант смешался.

- Я забыл, что нельзя стрелять длинными...- сказал он. - Немцы были так близко.

- Что уж, - сказал Грабарь. - Дайте-ка автомат. Он разрядил автомат Тесленко и выбросил. Семь оставшихся патронов заложил в свой.

Немцы отстали или двигались молча. Во всяком случае, сзади было тихо.

В верхушках елей и сосен шумел ветер. Грабарь не доверял лесной тишине. Всем своим существом он чувствовал затаившуюся вокруг опасность. Он шел все медленнее и медленнее и наконец совсем остановился. Тесленко тоже замер.

- Дорога, - шепотом сказал Грабарь сержанту, вглядываясь в прогалину. - Дальше поползем.

Они опустились и поползли среди высокого папоротника.

Грабарь еще ничего не видел и не слышал, но минуту назад бывший таким мирным лес вдруг стал грозным и полным опасности. Тесленко тоже осматривал кусты и деревья полным тревоги взглядом. Что-то в лесу было не так.

- Ветка! - выдохнул он на ухо капитану. Тот кивнул. Правее них, за толстой шероховатой сосной, дрожала ветка. Будто кто-то качнул ее неосторожно и попытался остановить. И сразу же рядом с веткой Грабарь различил черную палку, которая шевельнулась и оказалась стволом немецкого автомата.

- Отходим, - прошептал капитан, едва шевеля губами. Они попятились назад. Тесленко двигался, затаив дыхание, словно по тонкому и хрупкому льду.

Так они ползли бесконечно долго, стараясь не задеть ни травинки, ничем не выдать своего присутствия.

И вдруг тишина кончилась. Это произошло совсем не там, где можно было ожидать. Прямо из папоротника впереди них поднялся высокий и тощий немец. Увидев летчиков, он отшатнулся и, вместо того чтобы схватиться за висевший на шее автомат, нелепо замахал руками. Потом закричал и бросился бежать. Грабарь выстрелил. Очередь срезала немца, но спереди, сзади, с боков затрещали выстрелы, послышались команды, ухнул взрыв. - Бежим! - крикнул капитан. Впереди выросла цепь немцев. Капитан упал за ствол сосны и начал бить короткими частыми очередями...

Прорваться им не удалось. Спустя несколько минут Грабарь и Тесленко тряслись, связанные, в кузове грузовика по лесной дороге. Это был плен.

Глава четвертая

1

На юге Германии, недалеко от Регенсбурга, находился на первый

взгляд ничем не примечательный аэродром. Здесь были ангар, диспетчерская, взлетная полоса, стоянка самолетов. Необычным было только то, что с аэродрома поднимались советские самолеты с советскими летчиками.

Грабарь и Тесленко попали именно на этот аэродром. Их привезли сюда солнечным утром и толкнули за колючую проволоку, окружающую приземистый барак, похожий на конюшню. Тесленко огляделся и опустил голову.

- Теперь - все. Все кончено.

- Не хнычь! - прикрикнул Грабарь. - Пока человек жив, для него ничто не кончено.

- Отсюда нам не выбраться, - подавленно сказал Тесленко.

Грабарь понял, что если он не хочет, чтобы мальчишка совсем пал духом, с ним надо обращаться поласковей. Сколько уж раз он говорил себе об этом!

- Напрасно ты так думаешь, - сказал ой терпеливо. - Выбраться можно и отсюда. Не надо только терять голову. Ну! Подними нос! Тесленко поморщился.

- Не надо меня утешать, Кастусь Антонович. Грабарь окинул внимательным взглядом пулеметные пышки, барак, колючую проволоку, людей в полосатой одежде.

Один из пленных подошел и, сочувственно поглядев на Грабаря, спросил:

- Совьет? Летчик? Капитан кивнул и спросил в свою очередь:

- А вы?

- Югослав.

- Русские здесь есть?

- Да, Да!

- Что это за лагерь?

- Не лагерь, нет! - замотал тот головой. - То это...- он пощелкал пальцами, но так и не нашел нужных слов. Потом указал рукой в сторону барака: - Там... идти...

Он был в полосатых потрепанных брюках и такой же куртке. На голове блином лежала серая беретка. Маленькое лицо его казалось старым и изможденным. Светлые глаза глядели на мир печально и отрешенно.

На аэродроме раздался рокот мотора. Грабарь с Тесленко оглянулись. Повернулся и югослав.

Из-за рощи выполз самолет, задержался в начале взлетной полосы на секунду и начал разбег,

- Кастусь Антонович! - вскричал Тесленко, провожая взглядом машину. - Это же... это - «Ла-пять!»

- Вижу.

- Что это значит?! Грабарь и сам был озадачен, но сказал сдержанно:

- Узнаем.

Самолет оторвался от земли и ушел в небо. Не успел он развернуться, как откуда-то с востока вывернулся «Фокке-Вульф-190». Он стремительно падал на еще не успевшую набрать высоту машину. Послышался короткий треск, настолько характерный, что ошибиться в его значении было невозможно.

- Он атакует! - вскричал Тесленко.

- Да.

«Ла-5» отвернул в сторону. Югослав тронул Грабаря за рукав.

- Ми-шень, - сказал он, и глаза его стали еще печальнее. - Совьет летчик - ми-шень. Грабарь быстро взглянул на него, сморщил лоб.

- Безоружный?

- Да!

- Так - пока не собьют? - показал он глазами вверх.

- Нет-нет. Десять минута. Десять.

- Понятно.

Теперь все прояснилось.

Капитан снова поднял глаза. После первой неудачи «фокке-вульф» развернулся и пошел в атаку снова. Видимо, на советской машине сидел неопытный пилот. Он сманеврировал неудачно, дав немцу возможность, зайти в хвост.

- Что он делает! Что он делает! - застонал Тесленко. - Его же собьют!

- Да, - сказал капитан. - Ему надо было прижаться к немцу и походить в хвосте. Тогда у него был бы запас высоты и он смог бы развить скорость для отрыва на пикировании. Тесленко взглянул на него сумасшедшими глазами.

- Что вы такое говорите?! - закричал он. - Как вы можете спокойно рассуждать, когда гибнет человек?!

Снова послышался треск пулеметов, напоминающий клекот аиста. Тесленко зажал рот руками, катастрофа должна была разразиться с секунды на секунду. И она разразилась. На одном из разворотов немец почти вплотную подошел к советскому истребителю и дал длинную очередь. Машина вспыхнула, сорвалась в штопор. Раздался взрыв.

- Глупая смерть, - пробормотал Грабарь.

- Черт вас возьми! - заорал Тесленко со злобой, повернувшись к капитану. - Замолчите!

Грабарь шагнул к сержанту, схватил его за воротник и рванул к себе.

- Ты! Молокосос! - проговорил он, глядя на сержанта уничтожающим взглядом. - Не смей закрывать глаза! Не будь слепым кутенком! Ты еще не понял, что нас ждет то же самое?

- Что?!

- То же самое, если мы будем плакаться и распускать сопли, - жестко сказал капитан. - Ты думаешь, нас привезли полюбоваться всем этим? Мы будем такими же мишенями, как этот летчик! И если не хотим гореть, то должны извлечь для себя из этой смерти пользу.

- Из смерти - пользу?!

- Да! И хватит истерик! - Грабарь отпустил Тесленко, сожалея о своей вспышке. Опять не сдержался!

- Из смерти - пользу?! Капитан отвернулся.

- Пора тебе видеть вещи такими, какие они есть... Не злись! - сказал он мягче. - Слышишь?

Сержант бессмысленно оглядывался по сторонам. - Что же это? - прошептал он. Он был совершенно подавлен.

«Из меня не вышло бы даже учителя приходской школы, - невесело подумал грабарь, глядя на сержанта и не зная, как его взбодрить. - Я совсем не умею с ним разговаривать. Эх!..»

Грабарь был несправедлив к себе. Правда, раздражение иногда все еще прорывалось в нем. Но это случалось все реже и реже. Три недели плена многому научили его.

С самого начала он знал, что если они хотят остаться в живых и вырваться на свободу, то в первую очередь должны поглубже спрятать свои чувства. В мире, в котором они с Тесленко оказались, нужно бороться не теми средствами, которыми хотелось, а теми, которые имелись. Бороться не только с фашистами, но и с собой...

В их распоряжении было единственное средство - выдержка. Они должны были терпеливо ждать своего часа, а до тех пор постараться избежать пыток, побоев, пустой траты сил.

Тесленко не хотел этого понимать. Он был слишком горяч и нетерпелив, он хотел действовать. С первого же дня плена он начал строить планы побега, один фантастичнее другого. То предлагал немедленно организовать массовое выступление пленных, то уговаривал капитана вдвоем проникнуть в помещение охраны и завладеть оружием, то хотел напасть на часового...

Грабарь внимательно слушал его я только качал головой. Будь во всех этих планах хоть малейший шанс на успех, он не колебался бы ни секунды. Он и сам один за другим строил тысячи вариантов освобождения и с. горечью вынужден был от них отказываться. Приходилось ждать более подходящего момента.

- До какого времени? - возмущался Тесленко.

- Не знаю.

- Сидеть и ждать?!

- Сидеть и ждать, - подтверждал Грабарь. - И но орать фашистам в лицо, что они мерзавцы. От этого они лучше не станут.

- Может, прикажете целоваться с ними? - ядовито спрашивал Тесленко.

- Во всяком случае воздерживаться от неразумных выходок, которые могут кончиться расстрелом.

- Нет уж, пусть лучше расстрел! - свирепел сержант. - Пусть! Грабарь примирительно качал головой.

- Я намного старше и опытнее тебя. Поверь мне, пытаться прошибить лбом стенку - пустая затея. От этого страдает только лоб.

- По-вашему, лучше спокойно смотреть на эту стенку?

- Зачем смотреть? Можно постараться обойти. Его невозмутимость и флегматичность буквально выводили сержанта из себя. Порой он ненавидел этою человека. Он обвинял его в нерешительности, безволии, неспособности к действию.

- Вы просто боитесь бежать, - угрюмо сказал однажды Тесленко. - Там ведь снова придется воевать, возможно, погибнуть... Грабарь пожал плечами.

- Любой разумный принцип можно довести до абсурда. Я не хочу умирать, но ради дела готов на это. Погибнуть же по-глупому я считаю преступлением. Мы в плену? Да, это скверно. Но это вовсе не означает, что единственный оставшийся у нас выход - умереть. Мы обязаны найти возможность бороться!

Чаще всего его советы не достигали цели. В лагере под Минском, куда их привезли на второй день плена, Тесленко, не сказав Грабарю ни слова, попытался бежать в одиночку. Но он не успел добраться даже до колючей проволоки. Его поймали и зверски избили. Хорошо еще, что не пристрелили на месте и капитану удалось унести его, полуживого, в барак...

Только через неделю Тесленко смог встать на ноги. Грабарь каждый день отдавал ему половину своей порции брюквенной баланды, терпеливо ухаживал, перевязывал.

И тут как раз представилась возможность бежать. Грабаря и Тесленко с группой других пленных направили на разгрузку бревен. Случилось так, что охранявший их эсэсовец оказался у самого борта машины.

- Давай! - выдохнул Грабарь, указывая сержанту на бревно и пытаясь столкнуть ого вниз, на голову охраннику.

Тесленко ухватился за конец, чтобы помочь капитану, но бревно было толстенное, а сержант еще слишком слаб. Эсэсовец прикурил и отошел от машины...

В Германию их везли в наглухо заколоченных вагонах. За все пять суток пути пленных ни разу не выпустили даже для того, чтобы оправиться. Их ни разу не накормили. Ни разу не напоили. Это были полные ужаса дни. Люди умирали, сходили с ума.

Грабарь не отпускал от себя сержанта ни на шаг. Он не знал, куда их везут и долго ли придется ехать. Но он понял, что если ничего не предпринять, то большинство пленных погибнет.

В вагоне ехало сто десять человек. На второй день Грабарь выбрал из них людей понадежнее и назначил командирами десяток. Они заставили пленных вычистить вагон, привести себя в порядок.

На третьи сутки пошел дождь. Пленные ринулись к форточкам, пытаясь поймать потрескавшимися губами хоть каплю влаги. Грабарь собрал возле себя командиров десяток, и общими силами им удалось оттеснить от одной из форточек клубок тел. Затем, высовывая наружу тряпье, они набрали около трех литров воды и распределили между наиболее слабыми.

В то время как в других вагонах за дорогу погибло до половины пленных, в четвертом, в котором ехали Грабарь с Тесленко, умерло тринадцать человек.

Грабарю было очень трудно, потому что ребра у него только-только начали срастаться. Он старался не делать, насколько это было возможно, лишних движений, чтобы не беспокоить их. Он бережно растирал больную ногу, Он хотел выдержать.

Но сейчас, на аэродроме, он и сам вдруг с тоской спросил себя: стоило ли все это выдерживать, чтобы в конце концов оказаться мишенью? Не лучше ли было погибнуть сразу, чем дождаться такого?

Он посмотрел на безвольно поникшего сержанта, на догорающий за аэродромом самолет, на уходящую в барак группу пленных, которые тоже следили за воздушной схваткой.

«Вздор! - оборвал он себя. - Вздор! Мальчишество! Борьба не кончена». Он повернулся к сержанту.

- Ну... пойдем на новые квартиры. Как ни скверно было у него в этот момент на душе, он пересилил себя и улыбнулся.

- Жизнь продолжается. Держись, сержант.

Югослав провел их в полутемный барак и унизал на нары:

- Плац.

Потом махнул рукой в сторону лежавших в углу пленных:

- Совьет! Русски!

Грабарь поблагодарил его, и югослав отошел. Капитан поздоровался с летчиками. Их было трое.

- Закурить не найдется? - спросил он. Двое из них поднялись. Тот, что был постарше, с сильно изможденным морщинистым лицом, протянул полсигаретки и спросил глухим голосом: -

- Сегодня пригнали?

- Да.

- Плохи дела, ребята.

- Видим, - сказал Грабарь. Он присел на нары. Тесленко опустился рядом.

- Будем знакомы - Кастусь Грабарь.

- Земцов. Василий Земцов, - глухо проговорил его собеседник. - Это - Сергей Мироненко, - кивнул он на сидящего рядом товарища, выглядевшего помоложе. - А тот - Николай Соломеин.

Мироненко иронически склонил голову, Соломеин шевельнулся на парах, но не повернулся.

- Давно здесь? - спросил Грабарь.

- Недели две.

- А в плену?

Земцов сидел на нарах, низко опустив плечи, и глядел в пол. Казалось, он не слышал вопроса. Потом поднес сигарету к губам, затянулся и поглядел на капитана.

- Старожилы, - болезненно скривил он губы. - Я - с конца сорок второго...

- Как это произошло? - спросил Грабарь.

- Как обычно, - Земцов поднял глаза на Грабаря, грустно усмехнулся. - Я не такой уж плохой летчик. Да и ребята у меня были один к одному. Но что сделаешь на «ишачке» против «мессершмитта»? Это же утюг. Да и было нас шестеро, а немцев два десятка...

- Семнадцать, майор, - уточнил Соломеин, не поворачиваясь. - И если бы вы послушались моего совета...

- Помолчи, лейтенант, - оборвал его Земцов. Потом пояснил Грабарю угрюмо: - Он из моей эскадрильи.

Перед вылетом предлагал разделиться на две группы и в зону барражирования подойти на разных эшелонах. Возможно, - он и прав...

- Я был прав, майор, - сказал Соломеин. - Если бы вы это сделали, мы не лежали бы в этом бараке.

- Хватит! - прикрикнул Мироненко. - Майору и без тебя несладко.

Соломеин что-то буркнул и смолк. Видно, это был давний и неразрешимый спор.

Потом Земцов рассказал, что несколько раз пытался бежать, но его ловили. Побывал он во многих лагерях. Особенно плохо пришлось в Доре, где пленные работали в тоннелях. От каменной пыли ничего нельзя было различить уже за два шага. Там он испортил легкие и теперь беспрерывно кашлял.

- Сколько же вам лет? - поинтересовался Грабарь, глядя на его старческое лицо.

- Тридцать два года.

- Тридцать два? Земцов невесело усмехнулся.

- Не похоже? Здесь все... быстро становятся взрослыми.

На вид Земцову нельзя было дать меньше пятидесяти, лицо было высохшим и сморщенным, как печеное яблоко.

- Страшно не то, что они со мной сделали, а - плен, - проговорил Земцев после молчания. - Я ведь кадровый военный. И - вот...

Он закашлялся. Потом начал с жадным интересом расспрашивать о положении на фронтах, о Москве - он был москвичом, о разгроме немцев под Курском. Грабарь рассказал обо всем, что знал.

Мироненко держался отчужденно и в разговор не вступал. Третий из пленных, Соломеин, так и не поднялся.

- Летают каждый день? - спросил Грабарь. Земцев кивнул:

- Каждый.

- Вы уже были там?

- Был, - сказал майор. - Мы все там были.

- И не пытались таранить? - спросил Тесленко враждебно.

- Не пытались.

Храбрый нашелся, - пробурчал Соломеин. - Думает, ему тут кино. - Он натянул куртку на голову и, подвинулся еще дальше к стене.

- Невозможно? - спросил Грабарь.

- Возможно, - неохотно отозвался Земцев. - Некоторые пробовали.

- И что?

- Что, что! - разозлился Земцев. - Попробуйте - узнаете. - Он помолчал, потом объяснил более спокойно: - Немец выбросится с парашютом, а тебя подожгут, только и всего. Да и не так это просто. Они держатся теперь осторожно. Да вы, наверно, видели, что произошло сейчас с Метелиным...

- Видели, - подтвердил Грабарь. - А бежать?

- Пешком? Далеко не убежишь.

- На самолете.

- С пятнадцатиминутным запасом горючего?

- Да, верно, я забыл.

- А кроме того - вокруг зенитки.

- Понятно. Тесленко поглядел на него с презрением.

- Зениток испугались!.. Земцов окинул его внимательным взглядом.

- Дело не в страхе. Дело в том, что это совершенно бессмысленно. С таким же успехом можно подойти к колючей проволоке и тебя убьют.

- Тогда бросить самолет на какую-нибудь наземную цель! - упрямо мотнул головой Тесленко.

- На наземную? - переспросил Земцев. - На какую? Вокруг ничего нет.

- Ангар, стоянка... мало ли!

- Ты думаешь, немцы дураки? И на стоянке, и возле других служебных помещений, и в ангаре во время полетов находятся десятки пленных, а немцев - один-два человека. Что ж, бросишь ты самолет на пленных?

- Они другого и не заслужили...- угрюмо пробормотал Тесленко. Земцев крякнул.

- М-да... Чего же заслуживаешь ты?

- Того же самого! - запальчиво сказал сержант. Земцев пожал плечами и отвернулся. Молчали Мироненко и Соломеин. Грабарь думал. Положение было намного хуже, чем он предполагал вначале. Капитан помрачнел.

- Здесь еще есть наши? - спросил он наконец Земцова.

- Да.

Майор рассказал, что кроме них здесь находятся еще четырнадцать летчиков и несколько десятков техников и механиков. Техники в основном из Югославии, Чехословакии, Франции, хотя есть и несколько русских. За время существования аэродрома погибло девять пилотов, трое из них - при таране.

- Дело - швах, - сказал он и вздохнул с тоской. - Эх!..

Глава пятая

1

Барак был кирпичный, метров тридцати длиной. На нарах валялась истертая солома. Окон в бараке не было, потолка - тоже. Под черепичной крышей тускло мерцала две лампочки.

Кроме Грабаря с Тесленко и их новых знакомых в бараке находились еще несколько человек. Они изредка перебрасывались двумя-тремя фразами на незнакомом языке.

Капитан опустился на отведенные ему пары. Некоторою время он сидел неподвижно. Ему надо было как следует обдумать все увиденное и услышанное.

Для начала нужно как можно основательнее ознакомиться с системой охраны лагеря, с распорядком, с положением пленных. Не сегодня -завтра их тоже пошлют в воздух, и самое главное, что от них требуется, - не дать себя сбить в первых же полетах. Это самое главное...

Машинально перебирая рукой солому. Грабарь наткнулся на что-то твердое и с удивлением увидел маленькую. детскую дудочку, вырезанную из ивы. Когда-то он сам мастерил такие же дудочки - давно, в детстве...

Дудочка пережила человека, который спал до него на этом месте.

Грабарь осторожно поднес ее к губам. Несколько необыкновенно чистых, как весенняя капель, звуков упало в черноту барака.

Тесленко вздрогнул, повернулся к капитану. Перестали разговаривать пленные напротив.

Нежные и чуть грустные звуки то тихонько переливались, то превращались в невнятный ропот...

Каждое утро, едва начинало светать, в Пружанах слышался надтреснутый голос пастушка:

- Тпруськи! Тпруськи!

Вслед за тем на Лысой горе показывалось стадо овец и мечущаяся где-то в самой толчее Кастусева фигура с длинной лозиной в одной руке и жалейкой из ивы - в другой.

Кастусь никогда не идет за стадом или впереди него. Он обязательно где-нибудь в центре разнимает столкнувшихся лбами баранов, отгоняет какую-нибудь настырную овцу от изгороди, чтобы она не перескочила в огород, или поворачивает молоденького буяна, решившего вернуться домой. Лозиной Кастусь никогда не пользуется, она только мешает ему. Но Кастусь то ли не догадывается от нее избавиться, то ли не хочет - кто знает. А так как забияк он просто оттаскивает друг от друга, ухватившись за шерсть или рога, то энергии он расходует раза в четыре больше, чем требуется.

Вид у Кастуся самый нелепый. На нем всегда одни н те же драные, закатанные до колен и заляпанные грязью портки. Рубашка ситцевая, старенькая, на ней нет ни одной пуговицы. Может, Кастусь иногда и заправляет ее в портки, но обычно она развевается на его тощей фигуре, как на огородном пугале. Ходит Кастусь с весны до осени босиком, поэтому его ноги с толстыми пятками грязны и в, цыпках.

Кастусь галопом носится среди овечьего стада, пытаясь поспеть везде установить порядок. Ухватив то одного, то другого упирающегося барана, он растаскивает их вразные стороны. Но не успевает он отвернуться, чтобы выручить застрявшего в плетне ягненка, глядь - бараны снова сцепились, и только треск несется по улице от ударов. Другой бы огрел их пару раз лозиной, благо она в руке, и дело с концом, но Кастусь думает, что им и без того больно, и жалеет.

Поглядеть на это представление собираются мальчишки чуть ли не со всей деревни. Они подают ехидные советы, насмехаются над пастушком, но тот не обращает на них внимания и продолжает заниматься своим делом. Если ему уж очень надоедят, Кастусь грозит лозиной и кричит сердитым пронзительным голосом:

- Пипулька!

Тогда ребятишки оставляют его в покос. Слово «пипулька» - самое бранное в Кастусовом словаре, состоящем из трех слов: «тпруськи», «куды» и «пипулька». Их хватает ему на все случаи жизни. «Тпруськи.» в зависимости от обстоятельств означает или «овцы» или «пошли, пошли». Если нужно перегнать овец с места ни место, Кастусь кричит:

- Тпруськи! Тпруськи!

Когда овца или баран начинают слишком проявлять самостоятельность, пастушок говорит!

- Куды, тпруськи!

Что означает слово «пипулька», он и сам не знает, но уверен, что под это определение подходит все плохое» жизни.

Кастусь - немой. Он все слышит и понимает, но говорить не умеет.

Взрослые относятся к нему с безразличием, а ребятишки дразнят и надоедают. Кастусь давно привык и к тому, и к другому. Он считает это в порядке вещей. Он только торопится побыстрее выгнать овец из деревни на Куртовку, где чувствует себя в безопасности. Здесь можно присесть под ольховый пли ореховый кустик, посматривать за разбредшимися по выгону овцами и играть на жалейке.

Жалейка у Кастуся неказиста, связана нитками, но он извлекает из нее очень чистые и верные звуки. Иногда его мелодии грустны и жалобны, иногда звонки и прозрачны, как говор лесного родника... Деревенские, услышав жалейку, говорят:

- Немой дурит.

Восемнадцатый год. Грохот выстрелов в округе, опустевшая деревня, голод, вши. И жалостливый голос матери:

- Загинешь ты тут, Кастусек, обои загинем. Бери, сынку, торбу, иди в старцы, а я одна как ни то... Божечка, был бы батька...

Батька был на какой-то войне, которая называлась революцией. Он и остался там навсегда.

1920 год. Колония беспризорников в Минске. Добрый доктор Антон Антонович, который всегда очень смешно сердился и заставлял повторять смешные слова:

- Бабка - села - в - лужу - вьюга - петушком - травка - хотела - ящик.

Свои уроки он всегда заключал одним и тем же выводом:

- Лентяй ты, батюшка.

Двадцать седьмой год. Кастусь - учлет. И однажды летом он снова переступает порог своей хаты.

- Дабрыдзень, мама! И испуганно-недоверчивое лицо матери:

- Невжо ж это ты, Кастусек?..

Год сорок первый. Лейтенант Грабарь ведет бомбардировщик на запад.

Ночь. Небо похоже на зеленый плексигласовый купол. С северо-запада на юго-восток его широкой полосой прострелили из пулемета. Южную часть пробили из пушки, Там зияет оранжевая дыра миллиметров в триста.

- Командир, через сорок пять секунд - Остер, - говорит штурман.

Пилот медленно поворачивает обтянутую шлемофоном голову влево. Потом так же медленно поворачивает ее вправо. Он ничего не видит, но говорит:

- Понял.

Он просил штурмана сообщить ому, когда они подойдут к реке.

- Штурман...

- Командир?

- Под нами должна быть деревушка... Домишек с полсотни... Секундное молчание. Потом голос штурмана:

- Пружаны?

- Да.

- Есть!

- Где? - быстро спрашивает пилот. - Покажите

- Я о карте, командир, - извиняется тот. - А на земле... на земле - не вижу.

- Посмотрите лучше! В такую лунную ночь должна быть видна.

Несколько секунд в наушниках слышится только треск электрических разрядов. Потом штурман говорит:

- Нет деревни, командир. Только несколько труб торчат.

- Командир?

Он хочет спросить, может, все же хоть что-то еще уцелело, но только сжимает зубы.

- Нет, ничего. Следите за курсом.

- Есть, командир.

Тяжело работают моторы бомбардировщика, унося машину все дальше на запад. До пилота доносится голос стрелка:

- Уж не родные ли пенаты, командир? Он хотел пошутить.

- Да, я здесь родился, - говорит пилот.

- Простите, командир.

Грабарь больше не играл. Они сидел с закрытыми глазами и видел черноту. Одно большое темное безмолвное пятно. Эта пустота, как западней, захлопнула и его мать, и жену, и сынишку, и миллионы других людей. А он так мало успел сделать, чтоб помочь им. Нет, не имеет он права по-глупому растратить свою жизнь, Уж если тратить - то с толком. С пользой для дела...

Обо всем этом думал капитан Грабарь, а Тесленко глядел на него с недоумением, растерянностью и яростью: на дудочке играет!..

- Я гляжу, вам очень весело, капитан.,. Грабарь открыл глаза и долгим взглядом посмотрел на Тесленко.

- Мне не весело, сержант, - сказал он, вздохнув. - Совсем не весело...

Тесленко стало неловко. Потоптавшись, он опустился на нары. Он был в смятении. Почему и Грабарь, и Земцев, и этот Мироненко относятся ко всему происходящему не так, как он?

Раньше его жизнь была простой и ясной, в ней не было никаких сомнений. Он жил в Свердловске, родители его были врачами первой городской больницы. Ваня Тесленко считал профессию родителей самой нужной и интересной и тоже собирался после окончания школы стать врачом, Ему нравилась белоснежная чистота палат, строгий порядок, запах лекарств. Он гордился тем, что его отец и мать возвращают людей к жизни.

Потом началась война. Родители ушли на фронт, и он остался с бабушкой Дарьей, заканчивал школу. Много раз он ходил в военкомат, добиваясь, чтобы и его призвали в армию, потому что война стала самым главным делом, от которого зависело и настоящее и будущее. Но военком неизменно охлаждал его пыл коротким резким словом:

- Учись. Он закончил десять классов и стал курсантом,

Он не думал изменять своей мечте. Просто на какое-то время осуществление ее отодвигалось, потому что фронту нужны были летчики, а у него оказалось на редкость крепкое здоровье.

Но в училище его планы изменились. Он полюбил самолеты, небо, беспокойную аэродромную жизнь. И он решил, что раз уж так получилось, надо стать самым лучшим летчиком, смелым и непобедимым. И он старался им стать.

И вдруг после первых же нескольких вылетов - плен. До сих пор он знал, что хорошо, а что плохо. Между этими понятиями лежала четкая и ясная грань. Сейчас границ не было. Не было меры. Неизвестна цена ни одному поступку...

Раньше он твердо знал, что плен - это плохо, плохо - это предательство. В плену оказываются лишь подлые и низкие люди. Лучше смерть, чем плен. Но вот он в плену, в Германии, и все еще жив. И сознание вины - постоянное, угнетающее, страшное, вины неизвестно перед кем и за что, - давило его каждый час, каждую секунду. Он готов был кричать всем и каждому, что не виноват, не сдавался он в плен, и в то же время знал - нет, виновен, и нет ему прощения, и не будет.

«Предатель, предатель, предатель!» - выстукивало сердце.

С этим нужно было что-то делать. Делать сейчас, а не завтра, не через неделю, не в каком-то отдаленном будущем. Тесленко склонился к капитану, который лежал, закрыв глаза.

- Я пойду на таран в первом же полете, чем бы это ни кончилось, - сказал он. - Ясно? Вот!

Грабарь с усилием приподнял веки.

- Сержант, не торопись принимать окончательных решений, -проговорил он после долгого молчания. - Они всегда плохи уже том, что окончательные.

- А мне плевать! Вы все умники, а я дурак, только быть мишенью для фашистов я не желаю. И не буду!

Грабарь вздохнул.

- Ты вот говоришь - таран. Допустим, тебе даже удастся совершить его, в чем я сомневаюсь. Допустим и такое, что немец погибнет. Мало вероятно, но допустим. При этом ты погибнешь обязательно. Ты считаешь, что такая цена оправдана?

- А почему бы и нет? - угрюмо сказал Тесленко.

- Я свою жизнь Ценю дороже.

- Вы вообще цените ее слишком дорого, - криво усмехнулся сержант.

Грабарь долго не отзывался. Потом пожевал губами и сказал:

- Это верно. Я вынужден ее ценить, потому что сия у меня одна, а от нее зависит и еще несколько жизней.

«Ах, как глупо»,- подумал он. Неужели он так ничему и не научил мальчишку? Никак нельзя было допустить, чтобы тот пропал. Ведь и пожить-то не успел, и дела за собой никакого не оставил, и понял еще очень мало. От этого малого понимания и решил, что и смерть - это дело. Но глупая смерть - не дело, это преступление, и за нее надо спрашивать так же строго, как за преступление.

Ему было горько, что сержант не хочет понять его, я на сердце копилась тоска от беды, которая виделась все ближе, а он не мог ее отвести. Немое детство научило его молчанию, а позже он привык и научился делать дело, которое тоже не требовало многих слов, и хоть сам он понимал все как следует, но передать это свое понимание другим был часто не в силах и страдал от этого. А сейчас ему было совсем плохо. Будь они в полку, он приказал бы: «Делай, как я!» - и точка, а здесь он приказать не мог, да и понимал, что от приказа стало бы еще хуже.

- Капитан, не могли бы вы сыграть еще что-нибудь? - окликнул Земцев.

- Нет, - ответил Грабарь отрывисто. - Не сейчас.

Глава шестая

1

На следующий день Грабаря и Тесленко вызвали к майору Заукелю.

Майор Заукель был автором и организатором новой системы обучения немецких летчиков. Это был безукоризненно вылощенный фашист, сильный, жестокий и умный. Его эскадрилья превращала в руины Минск, Смоленск и Харьков. За особые заслуги перед рейхом сам Гитлер вручил ему Дубовые листья к Рыцарскому кресту.

Однако Заукель скоро понял, что в бомбардировочной авиации он далеко не продвинется. Он пересел на истребитель. После этого дела его пошли в гору. Он сравнительно быстро дослужился до майора, получил полк. Но прочное положение и безопасное место в глубоком тылу принесли ему не боевые заслуги, а идея новой системы подготовки летчиков.

Система эта была разработана им с особой тщательностью и педантичностью.

- Поставьте человека в зависимость от желудка, дайте ому один шанс из тысячи остаться в живых и посылайте на смерть - он пойдет, - говорил Заукель.

Он ставил человека в зависимость от желудка и давал «шанс».

Кое-кто предлагал сначала, чтобы немецкие курсанты использовали во время учебы фотопулеметы. Заукель категорически отверг это предложение: «Мальчишкам надо дать почувствовать вкус крови».

Он добился того, чего хотел: система начала действовать. Пока в виде эксперимента.

Эсэсовец провел Грабаря и Тесленко в кабинет коменданта. Майор Заукель поднялся навстречу, кивнул на диван:

- Прошу.

Он был высок, строен, светловолос и не стар. Внимательно поглядев на летчиков, подвинул на столе пачку сигарет:

- Курите?

Тесленко демонстративно отвернулся и уставился в стену. Грабарь взял сигарету, прикурил от протянутой майором зажигалки.

- Вы не отказываетесь от сигарет врага? - спросил Заукель, усмехнувшись.

- Зачем же? - вежливо возразил капитан. - Они ничем не отличаются от любых других. Майор на мгновение задержал на нем взгляд.

- Вы практичны, - проговорил он после непродолжительного молчания. - По крайней мере практичнее вашего коллеги.

Майор Заукель говорил на безукоризненном русском языке, и это заставило Грабаря насторожиться. Он взглянул на презрительно скривившего губы сержанта. Тот, конечно, вел себя глупо, но хорошо, что хоть молчал. Двумя-тремя неделями раньше он не преминул бы обозвать этого фашиста мерзавцем, и кто знает, чем бы это кончилось. В отношении себя Грабарь давно решил, что будет со своими противниками предельно вежливым. Если можно избежать лишних неприятностей такой ценой, то он готов ее уплатить. Жаль, что сержант не хочет этого понять.

- Мой коллега слишком молод, - сказал капитан. Заукель заложил руку за борт кителя и выпрямился,

- Мне крайне неприятно, что в первый же день своего пребывания на аэродроме вы стали свидетелями прискорбного случая с вашим летчиком, - проговорил он. - Но такое происходит крайне редко. Мало-мальски опытный пилот ничем не рискует, так как его противником является плохо обученный курсант.

Грабарь приподнял брови. Заукель внимательно поглядел на него.

- Немецкой армии нужны опытные пилоты, - резко сказал он. - Поэтому командование решило создать аэродром, на котором наши пилоты тренировались бы в пара с советскими. Вы находитесь именно на таком аэродроме. Мы не ставим перед собой задачу, чтобы наши пилоты обязательно сбивали ваших. Как вы и сами понимаете, это было бы слишком дорогим удовольствием. Советских машин у нас в обрез, да и те в основном восстановлены из обломков. Летчики тоже не каждый день попадают в плен, особенно сейчас, когда мы отступаем. Наша цель - познакомить перед отправкой на фронт хотя бы несколько десятков молодых летчиков с вашей техникой и тактикой ведения боя.

Он еще раз посмотрел на Грабаря, проверяя, какое впечатление производят на капитана его слова. Майор Заукель всячески старался избегать нежелательных эксцессов, особенно сейчас, пока «дело» его не окрепло и имело немало противников в верхах. Поэтому каждого вновь прибывшего летчика он вызывал к себе, пытаясь определить, чего от него можно ожидать. Трех таранов с него было вполне достаточно. Майору уже намекнули, что после четвертого тарана ему придется продолжить свои эксперименты на восточном фронте.

Немецкая авиация несла на советском фронте катастрофические потери. В училища набирались шестнадцати - семнадцатилетние подростки из гитлерюгенда. После непродолжительного обучения их бросали на фронт. Но та часть из них, которая шла на пополнение лучшей гитлеровской дивизии «Рихтгофен», откомандировывалась сюда, в учебный полк для совершенствования.

- Вас будут прилично - насколько это возможно в военное время - кормить, - продолжал Заукель. - Вы будете вылетать в зону ежедневно всего на десять минут. Это небольшая нагрузка. Советские машины безоружны и заправляются на пятнадцать минут: из расчета на взлет и посадку. Не пытайтесь бежать или идти на таран: вокруг аэродрома размещена зенитная артиллерия и истребительные части. Он окинул Грабаря и Тесленко холодным взглядом.

- Наш метод, конечно, не может вызвать вашего одобрения. Но, к сожалению, в последнее время наша авиация песет на советском фронте большие потери. Тут уж не до приличий...

- Что ж, ваш метод продуман очень тщательно, - проговорил Грабарь.

Майор Заукель видел много пленных. Одни из них вели себя вызывающе, другие угрюмо молчали, встречались и такие, что надламывались и становились подобострастными. Но здесь было что-то новое, с чем Заукель еще не сталкивался и в чем предстояло разобраться.

- Давно летаете?

- Давненько, господин майор. Еще до войны молоко начал возить.

- Коммерческий летчик?

- Так точно.

- Награды имеете?

- Так точно, господин майор. Похвальную грамоту за безаварийность.

- А военные?

«У герра Заукеля повышенный интерес к моей особо, - напряженно размышлял капитан, - и это может плохо кончиться... Что ему нужно? Только бы сержант не сорвался. Только бы молчал...» Он развел руками.

- Не сподобился.

- Как?

- Не заслужил, господин майор. Тесленко передернуло. Он знал, что капитан лжет.

- Ленивы? Неспособны? Плохо летаете? Капитан пожал плечами.

- Не каждый, кто хорошо делает свое дело, удостаивается наград.

Грузный, спокойный, медлительный, этот человек даже в арестантской одежде был полон внутреннего достоинства и вызывал невольное уважение. Он не торопился с ответами. Было видно, что, прежде чем что-то сказать, он тщательно взвешивает каждое слово.

- Сколько на вашем счету сбитых самолетов?

- Десять.

- Сколько? - переспросил Заукель.

- Десять, - четко повторил Грабарь. Тесленко вытаращил на капитана глаза. Как же все это понять? То капитан врет, то вдруг ни с того ни с сего говорит правду, хотя тут и соврать было бы не грешно... Ведь на его счету действительно десять сбитых самолетов, если даже не одиннадцатью Он поспешно отвел глаза.

- Это не такой уж плохой результат, - пристально глядя на капитана, сказал Заукель.

- Это была моя работа, - пояснил Грабарь. Заукель усмехнулся.

- А вы дипломат, капитан... Что ж, надеюсь, мы найдем с вами общий язык.

- Я тоже надеюсь, господин майор. Он говорил спокойно и доброжелательно. Сидевший рядом Тесленко задыхался от бешенства. Дело уже дошло до общего языка!..

- Предатель, - еле слышно процедил он сквозь зубы. Грабарь повернулся к сержанту - с самым дружелюбным видом.

- Думаю, что и мой коллега такого же мнения. Верно, сержант?

В его голосе неожиданно прозвучали те же металлические нотки, как и во время их последнего боя, когда Грабарь выводил сержанта из-под удара. Это был приказ. И с губ Тесленко помимо его воли сорвалось:

- Так точно...

Как ни мимолетна была эта сценка, она не ускользнула от внимательного взгляда Заукеля. Улыбка его исчезла так же мгновенно, как и появилась.

Сержант не представлял для него загадки. Молокосос, ненавидящий сидящего перед ним фашиста, и только. Он фанатик и, как всякий фанатик, быстро загорается, но так же быстро и остывает. Послать против него первый раз опытного летчика, чтобы тот помотал его как следует, и он смирится, ни о каких глупостях думать не будет.

Но если рядом находится вот такой любезный и покладистый капитан, то тут еще надо поразмыслить.

Этот капитан умен, хитер, изворотлив. От него можно ожидать чего угодно. Проще всего было бы расстрелять его. С другой стороны, не так уж много здесь советских летчиков, тем более таких, которые воевали бы на последних типах самолетов. А этот, кажется, не из плохих. К тому же он как будто в обиде на то, что его обошли наградами...

Заукель поглядел на сержанта. Конечно, не будь рядом капитана, тот не произнес бы ничего подобного даже под дулом пистолета. Ясно, что капитан умоет подчинять себе людей. Но тут не только это. Видимо, капитана очень тревожит судьба мальчишки, и этим его можно будет держать в руках... Майор поднялся.

- Можете идти, - сказал он - и постарайтесь не делать глупостей, чтобы не нарваться на неприятности. Иначе, - глаза его стали жесткими и холодными, - вас не просто расстреляют. С вас с живых снимут кожу.

- Понятно, - сказал капитан, ни секунды не сомневаясь, что так оно и будет.

Заукель проводил взглядом летчиков, прислушиваясь к своему внутреннему голосу, который всегда подсказывал ему безошибочные решения. На этот раз голос молчал. Заукель пожал плечами.

- Посмотрим...

Когда летчики вышли от коменданта. Грабарь на секунду прислонился к стене и закрыл глаза. Он понимал, что оба они с Тесленко были на волосок от гибели.

- Лос! - крикнул эсэсовец. Грабарь качнулся и медленно пошел к бараку...

Тесленко так и не понял, что произошло в кабинете Заукеля.

Вернувшись в барак. Грабарь тяжело опустился на нары и привалился к стене. Тесленко вызывающе проговорил:

- Вы неплохо спелись с господином Заукелем, капитан.

- Да... очень неплохо, - не открывая глаз, сказал Грабарь.

В его голосе прозвучала смертельная усталость. Тесленко взглянул на него с недоумением. У него даже шевельнулось нечто вроде сочувствия, но он тотчас вспомнил, как вел себя Грабарь у коменданта, и лицо его замкнулось.

«Если бы хоть на минутку увидеть Алешку, - с тоской подумал Грабарь. - Кажется, мне стало бы легче».

Последний раз он видел его в июне сорок первого. Они тогда ходили на луг за Двину, собирали цветы. Пробыли почти весь день. И не заметили, как на западе нахмурилось небо. Шумнул в камышах ветер, и они зашептались оживленно и весело, вразнобой покачивая головками. По лугу пробежала ковыльная волна. Где-то за рекой заржала лошадь. Долетели приглушенные голоса: о чем-то спорили табунщики.

Вдруг на газету, которую Грабарь держал в руках, упал звонкий шарик.

- Дождь, дождь! - захлопал в ладоши Алешка. Тяжелая длинная рука тучи протянулась к солнцу, обожглась и отступила, вытянулась еще раз и решительно закрыла его; небо ахнуло раскатисто; осколки посыпались на вспенившуюся Двину.

Весело смеясь, они побежали под дождем к мосту. Промокли насквозь, но им было очень хорошо. Они собирались пойти на луг и на следующий день.

К Грабарю подошел Земцев.

- Ну как, капитан, познакомились с Заукелем? - спросил он, опускаясь рядом на нары.

В последние два дня майор сильно сдал. Глаза провалились, на щеках выступили лихорадочные пятна. Он кашлял почти беспрерывно, и на тряпице, которой прикрывая рот, то и дело появлялись красные пятна.

- Д-да... познакомился...- Глядя на Земцова, Грабарь с грустью подумал, что долго тому не протянуть.

- И как впечатление? Грабарь коротко рассказал о встрече.

- Сомнительно, правда, чтобы все это было затеяно ради плохо обученных курсантов...

- Не стоит сомневаться, - возразил Земцов. - Так оно на самом деле и есть. Капитан покачал головой.

- Ведь тут не больше десятка советских самолетов. Разве можно пропустить через такой аэродром много курсантов?

- Даже если они пропустят несколько десятков - это не так уж мало, - сказал Земцев. - Логика тут простая.

Вспомни свою первую встречу в воздухе с немцами: наверняка чувствовал себя как рыба, выброшенная на 6epег. А летчик, проведший два-три так называемых боя с настоящим, хоть и безоружным противником, уже не новичок. У кого больше шансов победить: у того, кто имеет представление о враге и его возможностях, или у того, кто встретился с ним впервые?

- Да-а... пожалуй, логика тут есть, - сказал Грабарь.

- А сейчас, когда фронты у них трещат по всем швам, они хватаются за все, лишь бы оттянуть расплату.

- Ну, вряд ли это им поможет.

- Помочь не поможет. Но то, что мы своими руками угробим немало наших парней, - в этом же нет никакого сомнения, - угрюмо возразил Земцов. - Несколько десятков хорошо подготовленных головорезов натворят немало бед...

Он хотел сказать еще что-то, но не успел. Страшный судорожный кашель вырвался из груди, сотрясая все тело. Несколько минут майор не мог с ним справиться. С трудом отдышался и вытер с лица пот.

- Ч-черт...- пробормотал он. - Совсем замучил... Он приложил тряпицу к губам и некоторое время сидел неподвижно. Потом откинулся к стене. Заметив на пальцах кровь, быстро взглянул на Грабаря, нахмурился, смял тряпицу и сунул в карман.

- Вы давно знакомы с сержантом? - спросил он после.

- Чуть больше месяца.

Тесленко, подошедший было поправить солому на своих нарах, нахмурился и ушел в другой конец барака.

- Поругались, что ли? - спросил Земцов капитана. - Что-то он все косится.

- Да не то чтобы поругались...

- Славный паренек. Только слишком горячий и необкатанный. Вы последите за ним, тут недолго до беды... Среди пленных есть провокатор,

- Откуда вам это известно?

- Гepp Заукель несколько раз узнавал о том, о чем ему знать не следовало бы. Если вы решите: Короче говоря, не всем здесь доверяйте. А еще лучше - выясните, кто это такой.

- Это приказ?

- Нет. Совет. Дружеский совет.

- Спасибо.

- Не за что. И еще. Запомните: Заукель расстреливает плохих летчиков. Ему нужно, чтобы машины, которых у него не так уж много, служили как можно дольше. И хороших летчиков он тоже расстреливает, если у него возникнет хоть тень подозрения, что они способны пойти на таран.

- Деловой человек.

- Вот именно. Тот разговор был проверкой на благонадежность. Вы ее прошли. Но не слишком обольщайтесь: за вами будут постоянно следить и на земле, и в воздухе, Заукель не только опытный летчик, но и не дурак. Обмануть его трудно.

- Почему вы не предупредили меня раньше? Земцов с досадой поморщился.

- Скажем так: обстоятельства резко изменились.

- Какие?

- Капитан, я вам не обязан об этом докладывать! - резко сказал Земцов. - Я мог бы и вообще вам ничего не говорить. Понятно?

- Да. Простите, майор.

Грабарь понял, что большего он от Земцова не добьется, и прекратил расспросы. Они посидели еще немного, Потом Земцев попросил:

- Вы не могли бы мне сыграть что-нибудь? «Рябину», например?

- Пожалуйста, - сказал Грабарь. Он взял дудочку и тихонько заиграл. Земцов сидел неподвижно, с закрытыми глазами. Потом резко поднялся и, держась за грудь руками, отошел. Грабарь долго смотрел ему вслед. «Что это значит? - думал он. - Неужели они готовят побег? Невозможно. А вдруг?»

На какое-то время он забыл даже о Заукеле. «Земцов, видимо, прощупывает меня, - размышлял он. - Что ж... Не надо только торопиться, чтобы не испортить дело...»

Значит, он не один. Значит, несмотря ни на что, до сих пор он действовал правильно.

И все-таки какая-то смутная, неосознанная тревога не покидала его. Как будто он что-то не учел, не сделал или сделал не так, как следовало. А вот что - он не мог понять.

Глава седьмая

1

Это случилось в тот же день около пяти вечера. Дверь барака открылась, и вошедший эсэсовец резко выкрикнул:

- Заключенный двадцать пять1 На аэродром! Заключенным номер двадцать пять был сержант Тесленко.

Грабарь вздрогнул. «Вот оно...- В груди капитана словно что-то оборвалось. - Вот...» Он не ожидал, что кого-нибудь из них вызовут на полеты именно сегодня. Он считал, что у них есть в запасе хоть немного времени.

Грабарю во что бы то ни стало нужно было как следует поговорить с сержантом. Добиться, чтобы тот, наконец, взглянул на окружающее трезвыми глазами и действовал не очертя голову, а осторожно и расчетливо. Грабарь решил подождать до завтра, надеясь, что сержант к тому времени немного успокоится и говорить с ним станет проще. Ведь после встречи с Заукелем парнишка вообще слушать ничего не хочет. Вот и дождался...

«Неужели - все? Неужели - конец? - лихорадочно спрашивал себя капитан, вскочив с нар. - Надо что-то сделать... сказать ему...» Он шагнул к поднявшемуся с нар Тесленко.

- Сержант... прошу тебя, будь осторожен. Не надо никаких таранов, не надо лезть на рожон. Потерпи... Вернешься, и тогда мы...

Жалкие слова! Тесленко взглянул на него, криво усмехнулся и, не дослушав, пошел к двери. Грабарь опустился на нары. Руки его дрожали.

«Не так! Не то! Не о том!» - думал он со злостью на себя, с болью за сержанта, с ненавистью ко всему окружающему. Зачем он отложил разговор? Почему не рассказал Тесленко о том, что услышал от Земцова и что сам понял при встрече с Заукелем? Почему сейчас не сказал, что готовится побег? Вот что подбодрило бы сержанта! Пусть он не знает наверняка, готовится побег или нет, но именно это надо было сказать в первую очередь...

Он ударил себя сжатым кулаком по колену. Ах, как глупо! Бог знает, что сейчас натворит мальчишка в таком состоянии. А он, капитан Грабарь, вместо того чтобы помочь ему, нес какую-то чушь. Ведь можно было, наконец, даже пойти вместо него в этот полет. Кто бы стал разбираться...

Капитан выскочил из барака. Тесленко вместе с эсэсовцем был уже за колючей проволокой.

2

Может быть, бешенство, охватившее сержанта после встречи с Заукелем, и спасло ему жизнь, несмотря на то, что он наделал слишком много глупостей. Увидев идущий наперерез немецкий самолет, Тесленко сразу же попытался таранить его. Стремление во что бы то ни стало разделаться с врагом было настолько велико, что он ни на что не обращал внимания. Единственным преимуществом сержанта было то, что он непрерывно атаковал, но его атаки были настолько не продуманы и неосторожны, что в любой момент могли привести к гибели самого Тесленко.

Грабарь следил за действиями сержанта со все возрастающей тревогой. Дважды тот оказывался в положении, когда немецкому летчику стоило лишь чуть довернуть машину, чтобы Тесленко оказался под ударом. Один раз сержант, бросившись на противника, просчитался и явно оказался в прицеле. Грабарь застонал. Но немец то ли не заметил сержанта, то ли не успел дать очередь.

- Мальчишка! Щенок! - бормотал Грабарь, глядя на то, что вытворяет Тесленко. - В куклы ему играть, а не в машине сидеть!

Как ни странно, Тесленко удалось благополучно посадить машину.

Улетал он настроенным даже слишком агрессивно. А вернулся совершенно подавленным и ко всему равнодушным. Он вошел в барак, бросился на нары и уставился в потолок пустым взглядом. У него больше не было никаких желаний, а это самое страшное, что могло случиться с человеком в их положении. Грабарь видел, что если его сейчас не встряхнуть, не заставить поверить в свои силы, то следующий вылет для сержанта будет последним. Если не стал последним этот...

Он еще раз взглянул на Тесленко и тут понял, почему его так волнует судьба сержанта. Нет, не потому, что он, Грабарь, в чем-то перед ним виноват. Это был его Алешка, такой же ершистый, упрямый и непослушный мальчишка, только повзрослевший и сильно изменившийся. Это был тот мир, которого он, Грабарь, возможно, никогда не узнает в своем сыне. Это была тоска по будущему, которого может не состояться.

То, что война отняла у него, она же дала ему в образе этого восемнадцатилетнего сержанта.

Он сел на нары рядом с Тесленко и несколько минут молча глядел на него. Потом вытащил две соломинки.

- Вот это - ты. А это - «Ме-109». Посмотри, как это было.

Соломинки гонялись друг за другом, кувыркались, мотались из стороны в сторону. Трижды одна соломинка пыталась таранить другую, и все неудачно. И, наконец, она прошла перед носом соломинки - «мессершмитта» почти вплотную.

- Огонь! - сказал капитан, и соломинка «Ла-5» полетела вниз.

Тесленко глядел на все это совершенно безразличными глазами. Его это не интересовало. Грабарь с досадой крякнул.

- Ты заметил, что немец упорно оттягивал тебя на высоты больше шести тысяч метров? - спросил он после молчания.

- Заметил, - неохотно сказал Тесленко.

- Максимальная скорость у «Ла-5» шестьсот сорок восемь километров, а у «Ме-109» - шестьсот пятьдесят. Как видишь, разница незначительная. Но все дело в том, что разница эта незначительна только на первый взгляд. Максимальную скорость «мессершмитт» развивает только на высоте семи тысяч метров. «Ла-5» - на высоте шести тысяч. До высоты шести тысяч «Jla-5» имеет полное преимущество в скороподъемности, во времени виража, в вертикальном маневре. Высоту пять тысяч метров он набирает за четыре минуты сорок пять секунд, а «Ме-109» - за пять минут двадцать секунд. Время виража у «Ла-5» восемнадцать с половиной секунд, а у «Ме-109» - двадцать три. Но стоит обоим оказаться на высоте восьми - восьми с половиной тысяч метров, как положение резко меняется. Скорость обоих истребителей падает, но у «Ла-5» она падает раза в два, а то и в три стремительнее. Снижается маневренность. Машина начинает рыскать по курсу, теряет поперечную устойчивость. Ты этого не учел и позволил себя затащить на семь тысяч метров, правда, ненадолго, но позволил. А ведь от тебя зависело - лезть туда, где ты, по существу, беспомощен, или нет. Так что, если в будущем захочешь пойти на таран, учти это, Тесленко приподнялся и сел.

- Как вы сказали? - спросил он.

Грабарь повторил.

- Значит, таранить его все-таки можно?

- Можно.

Грабарь посмотрел вдоль барака, туда, где на нарах лежал Земцов.

- Но не нужно. - Он повернулся к Тесленко. - Гляди сюда!

Снова в полутьме над нарами летали две соломинки. Повторялся все тот же бой. Все было, как и раньше. Лишь трижды соломинка - «Ла-5» сделала на первый взгляд незначительный маневр. И в результате неизменно оказывалась в хвосте у немца.

Тесленко вопросительно взглянул на капитана. Тот кивнул.

- То же будет и на больших высотах. Надо быть только очень внимательным и ни в коем случае не дергать машину, даже если кажется, что положение безнадежиое. Этот маневр всегда даст выигрыш в полторы-две секунды. Но надо неотступно следить за немцем, когда он оторвется и уйдет на высоту, потому что на пикировании он может догнать.

Все это сержант должен был знать еще с училища, но капитан не стал его упрекать, понимая, как трудно было Тесленко трезво оценивать обстановку, когда он оказался перед вооруженным противником на беззащитном самолете.

- Теперь о «фокке-вульфе», - сказал он. - Возможно, нам и с ним придется встретиться. Так вот, скорость тот имеет небольшую - шестьсот километров. Машина это тяжелая и неповоротливая - вираж занимает почти двадцать четыре секунды, а время подъема на высоту пяти тысяч - почти семь минут. Но обольщаться этим нельзя. Если «мессершмитт» имеет одну пушку и один пулемет, то «фокке-вульф» - четыре пушки и два пулемета. Это значит, что стоит попасть к нему в прицел хоть на секунду, и он сделает из тебя решето.

- Но ведь...

- Нам важно продержаться, выиграть время, - перебил капитан. - Не дать себя убить.

- Для чего?

- Для продолжения войны. С пленом война для солдата не кончается. Она кончается только со смертью. А нам еще нужно вырваться отсюда. Тесленко быстро взглянул на него, но ничего не спросил.

- Покажите еще раз! - хмуро сказал он. Он выдернул из-под себя пучок соломы и протянул капитану. - Только помедленней...

3

Капитан должен был вылететь в девять утра. За ним пришел эсэсовец, угрюмый и настолько высокий, что даже капитан, рост которого был метр восемьдесят три, казался рядом с ним подростком.

- До свидания, - сказал Грабарь сержанту. - Следит за полетом.

Тесленко кивнул.

Эсэсовец вывел капитана за колючую проволоку, и они пошли к дубовой рощице. Грабарь внимательно смотрел по сторонам. Колючая проволока. Вышки. Часовые и черные стволы пулеметов. Рощица была маленькая и просвечивала насквозь. За ней начиналось поле, но между рощицей и полем проходил еще ряд проволоки, которая окружала всю территорию лагеря и аэродрома.

Возле рощицы стояло одиннадцать советских истребителей «Ла-5». Они находились в открытых капонирах, только последняя машина стояла на поверхности - капонир еще не успели вырыть. Эсэсовец подвел Грабаря к предпоследней машине.

На фюзеляже истребителя, на котором ему предстояло лететь, стояла цифра «30». Звезды на плоскостях не были закрашены - видимо, чтобы немецкие летчики чувствовали перед собой настоящего противника.

Возле самолетов находился начальник охраны лагеря обер-лейтенант Бергер и несколько механиков. Бергер взглянул на часы и крикнул:

- Шнель!

Грабарь поднялся на крыло и перекинул ногу в кабину. На сиденье вместо парашюта был брошен твердый, как фанера, войлок.

Капитан не волновался. Правда, пока шел, какой-то неприятный холодок подкатывался к сердцу. Но в кабине он был в привычной обстановке, на рабочем месте. Он знал, что его ожидает, знал, с кем имеет дело и на что может рассчитывать.

В кабину упал брошенный снаружи шлемофон. Грабарь натянул его и включился в бортовую сеть. Ноги стали на педали. Пальцы привычно обхватили ручку управления. Грабарь невольно потянулся к гашетке и усмехнулся: уж что-что, а это немцы не забыли...

Он закрыл фонарь, сдвинул сектор газа и включил зажигание. Самолет вздрогнул, ожил. Грабарь почувствовал, как сильно он рвется с места.

Бергер махнул рукой, капитан прибавил газ и отпустил тормоза. Машина побежала по полю, подпрыгивая на неровностях.

В начало взлетной полосы капитан остановился и посмотрел вверх. Немца пока не было видно.

- Форвертс! - услышал он вдруг, оглянулся и потом уже понял, что голос идет из наушников.

- Ну, мне торопиться некуда, - сказал он себе, приглядываясь к полосе.

Самолет нетерпеливо подрагивал, но капитан ждал. Наконец он увидел идущий сзади самолет. Сигарообразное тело, короткие крылья - «фокке-вульф».

- Тем лучше, - пробормотал он.

- Форвертс! - снова пролаял голос в наушниках. «Убирайся к чертям» - мысленно сказал ему Грабарь, напряженно следя за приближающейся машиной.

«Фокке-вульф» подошел к аэродрому. В этот момент капитан отпустил тормоза. Земля побежала под плоскости, сливаясь в серые полосы, потом мелкая тряска прекратилась, и «Ла-5» завис на воздушной подушке.

«Фокке-вульф», как Грабарь и рассчитывал, обогнал его на взлете, когда он уже начал набирать скорость. Капитан выдержал несколько секунд машину в горизонтальном положении и сразу пристроился к немцу сзади.

Он развернул свою машину одновременно с «фокке-вульфом», прошел над ангаром и только после этого отвалил. Немец развернулся и стремительно пошел на сближение. Несколько белых трасс распороли небо. Началось...

Капитан не стал раздумывать. Он был уверен, что здесь, сейчас его противник не станет рисковать. Да немцу к тому же наверняка разъяснили, чем грозит лобовая атака.

Капитан довернул машину и пошел на немца, держась чуть ниже, чтобы в случае, если противник начнет стрелять, нырнуть под него или уйти в сторону. Немец выпустил очередь и шарахнулся вправо.

- Вот-вот, ты прав, эти мишени кусаются, - пробормотал капитан. - Ну-ка, катись! Он сделал горку и кинулся на немца сзади. Несмотря на большой перерыв в полетах, несмотря на истощение и на то, что еще побаливали ребра, капитан отлично чувствовал машину. Будь у него сейчас патроны да побольше горючего, он мог бы устроить майору Заукелю такое представление, что у того надолго пропала бы охота к подобным экспериментам. Но горючего и патронов не было.

- Глупо, - пробормотал Грабарь. - Только и не хватало раскрывать свои карты перед противником.

Он отошел от немца. Он продолжал полет, создавая у противника иллюзию, будто тот успешно атакует его, хотя все время держался в таком положении, что мгновенно мог из атакуемого превратиться в атакующего. Он отлично знал машину и использовал все ее преимущества.

Любая случайность - отказ мотора, падение давления масла в маслопроводах - могла стоить ему жизни. Но он упорно добивался своей цели.

Он хотел создать у противника впечатление, что с трудом уходит из зоны огня. Одновременно он искал наиболее простые и безопасные способы вывода машины из-под удара. То, что противник летает не слишком хорошо, Грабарь понял сразу, и это дало ому еще большую возможность экспериментировать.

Он пробовал отрываться от немца резкими разворотами в стороны с одновременным пикированном или кабрированием, отворотом на солнце, выходом в хвост на петле. Все это годилось. После его ухода на солнце немец вообще потерял капитана и беспомощно кружился над аэродромом, не зная, где противник. Грабарь не удержался и, пользуясь преимуществом в высоте, бросил свой самолет почти вертикально. Немец заметил сто в самый последний момент и метнулся в сторону, едва не сорвавшись в штопор.

- Ага! - сказал капитан, выводя машину в горизонтальный полет.

Видно, немец сильно разозлился. Развернувшись, он пошел в атаку, полосуя из пушек небо почти непрерывно. Трассы хлестали то впереди Грабаря, то сверху, то снизу. И хотя капитан успевал увернуться, положение создалось очень опасное. Зная, что немец обязательно отстанет на вертикали, капитан свечой бросил свою машину вверх.

- Цурюк! - раздалось в наушниках. Немец отвалил на восток. Капитан пошел на посадку. Все тот же эсэсовец отвел его в лагерь.

4

Капитан медленно переставлял ноги. Сейчас, когда напряжение схлынуло, он чувствовал себя сильно уставшим. Это только в кабине казалось, что полет проходит легко. Но загнанное вглубь сознание, что он совершенно безоружен, что он служит интересам врага, что он должен заставлять себя мириться с этим, ни на секунду не приостанавливало своей разрушительной работы.

Во время полета он не думал о Тесленко. Но в его сознании намертво врубились слова Земцова: «Заукель расстреливает хороших летчиков, если у него возникнет хоть тень подозрения, что они способны пойти на таран». Последние сутки он жил под тяжестью этого приговора. Понял или не понял Заукель, что сержант шел на таран? Он не знал, увидит ли сержанта, вернувшись из полета. Тесленко ожидал его у ворот. Было видно, что он сильно переволновался, хотя и старался казаться равнодушным. Грабарь глубоко вздохнул.

- Вы здорово водили его за нос, - сказал Тесленко, хмурясь.

Капитан внимательно поглядел на него. «Кажется, он понял, - подумал он. - Ей-Богу, понял! Молодец!»

- Я старался выяснить, на что они способны, - сдержанно пояснил Грабарь, - Ведь это только начало.

- Вы очень рисковали...

- Нет, - возразил капитан. - Риск был небольшой... На первый случай тебе три совета. Начинай разбег, как только немец окажется над сломанной опорой за аэродромом. Больше на него можешь не обращать внимания: ты выйдешь ему в хвост где-то на линии «конец рощи - стог». В любом затруднительном случае уходи на солнце. И последний: держись к немцу как можно ближе. Где угодно вертись возле него, хоть перед самым носом, но только как можно ближе. Тогда, вместо того чтобы прицелиться, у него будет только одна забота: как бы от тебя отвязаться.

- Но зачем вы сами все время уходили в сторону? - спросил Тесленко.

- Пытался выяснить возможности «фокке-вульфа», - сказал Грабарь. - Тебе делать этого не советую: У него очень плотный огонь, даже небольшая ошибка может стоить жизни. К тому же эти самолеты, видимо, сильно модернизированы по сравнению с теми, с которыми я встречался раньше: на вираже этот почти не отставал от меня. Я не знаю, в чем здесь дело, но разница не превышает двух секунд. Да и то нужно прилагать все усилия. Но на вертикалях этот самолет ведет себя как утюг. На вертикалях обставить его почти ничего не стоит. Учти это. Он хотел, чтобы у Тесленко хоть на первых порах было преимущество. Сержанту нужно было дать время освоиться с их новым положением, помочь продержаться, Он потер ладонью лоб.

- Да, вот еще что, - вспомнил он. - Немцы, сами того не зная, дали нам еще один козырь. Наши машины полупустые, поэтому значительно легче немецких. А это - дополнительная скорость и маневр. Тесленко кивнул.

- Понял.

Капитан видел, что мальчишка превращается в мужчину. Но ломка шла трудно и болезненно.

- Главное - не теряй голову, не дай себя сбить, жди.

- Программа-минимум...

- Хорошо хоть она есть. Тесленко помялся, потом вытащил из кармана сигаретку.

- Вот... у ребят выпросил.

Грабарь кивнул и разделил сигаретку пополам. Они закурили.

Глава восьмая

1

Надежда Грабаря сблизиться с майором Земцовым исчезла так же быстро, как и появилась.

Вечером майора вызвали на полеты. Тот поднялся, шагнул за эсэсовцем. Потом остановился в нерешительности посреди барака, потер лоб, будто силясь что-то вспомнить. Несколько секунд он стоял неподвижно, наконец его взгляд задержался на Тесленко.

- Ты хотел узнать... - проговорил он, но сразу же оборвал фразу. - Впрочем, это неважно. - Он подошел к Грабарю и торопливо, словно смущаясь, сунул ему руку: - Прощайте, капитан!

Это было настолько неожиданно, что Грабарь не вдруг сообразил, чего Земцев от него хочет. Он замешкался, неловко притронутся к его руке, но Земцев уже повернулся, и капитан сказал ему в спину, с опозданием:

- До свидания, майор! Будьте осторожны! Тот не оглянулся.

- Что это с ним? - спросил Тесленко с недоумением,

- Не знаю. Что-то он не в себе. Грабарь проводил Земцова тревожным взглядом, шагнул было вслед, но потом остановился. Что, собственно, случилось? Земцев вел себя необычно, странно попрощался? Так в их положении это и не удивительно, все нервничают перед полетами...

Капитан опустился на нары. Но какое-то смутное беспокойство не оставляло его.

Спустя несколько минут после ухода майора Грабарь поднялся и направился к двери. Вслед за ним шагнул и Тесленко.

Все эти дни стояла теплая безоблачная погода. И сейчас на небе не было ни облачка, вокруг не шевелилась ни одна травинка. Не слышно было шума, лязга железа в ангаре, грохота моторов. Все вокруг словно замерло.

Грабарь остановился за бараком, прижмурил глаза и вдруг с болезненной отчетливостью увидел себя за околицей Пружан на родной Могилевщине. Коровы уже пришли в деревню, их загнали в хлевы, и хозяйки закончили дойку. После этого в деревне, на полях наступает удивительная, ни с чем не сравнимая тишина. В эти несколько минут не слышно ни звука Родькиной берестяной трубы, ни мычания коров, ни говора, ни звона ведер у колодцев, ни стука топора. Коровы удовлетворенно посапывают и ждут, когда их напоят, женщины цедят в хатах молоко, ребятишки вертятся здесь же, мужики подстилают на ночь скоту солому... Это были удивительно покойные несколько минут счастья, заканчивавшиеся обычно переливчатой руладой берестяной трубы пастуха, как бы подводившей итог трудовому дню. Зачихал мотор.

Грабарь вздрогнул, открыл глаза. Слева, из-за рощи, ломая тишину, выполз самолет. Покачиваясь, он побежал к началу взлетной полосы. Мотор взвыл на самых высоких оборотах. Звук стал оглушительным и вдруг начал оседать, как всегда бывает перед стартом, когда кажется, что он вот-вот обернется, не выдержав собственного напряжения. Машина сначала медленно, потом все увеличивая спорость, пошла на взлет.

Переход от одного видения к другому отозвался и груди капитана гнетущей болезненной тоской. Как давно то было! И как неправдоподобно по сравнению с том, что его окружает сейчас!

- Товарищ капитан, смотрите, он ушел раньше! - проговорил Тесленко.

Действительно, немецкого самолета еще не было видно, а Земцев уже взмыл в небо и, набирая скорость, прошелся над аэродромом. Вслед за тем он сделал горку и пополз вверх. Машина со звоном ввинтилась в голубизну. Над аэродромом появился «мессершмитт». Ни Грабарь, ни Тесленко не ожидали того, что произошло буквально в следующую секунду.

«Мессершмитт» пронесся над советской машиной и вдруг, почти перерезанный надвое, сложился и полетел вниз.

- Таран! - ахнул Тесленко.

Это был действительно таран. Невероятный и неожиданный. Земцев сделал горку под фюзеляжем немецкой машины, и все было кончено.

В небе вспыхнуло белое облачко парашюта - выбросился немец.

Обе машины упали за аэродромом. Громом отозвались два взрыва, и снова над землей нависла тишина.

Кроме того, что смерть оборвала жизнь человека, она оборвала и единственную ниточку, которая, как считал Грабарь, могла стать спасительной для него и сержанта.

Он пытался понять, почему Земцев пошел на таран. Случайность? Нет, это не могло быть случайностью. Машину направила вверх твердая и расчетливая рука, выбравшая единственно подходящее мгновение. Может, Земцев сделал это потому, что неожиданно ему стало плохо? Он был сильно болен. Он мог почувствовать, что не выдержит полета, не сможет посадить машину...

Грабарь до мельчайших подробностей вспомнил разговор с Земцовым после возвращения от Заукеля.

Да, Земцев все решил уже тогда. Недаром он предупреждал его, Грабаря, недаром так странно попрощался сегодня. Положение майора было безнадежным. Он знал, что в любой день может лечь и больше не встать. И он сделал то, что еще мог сделать. Тесленко стоял бледный.

- Товарищ капитан... что же это? - ошеломленно спросил он, глядя на горящие вдали обломки. Капитан повернулся к нему.

- Ты хотел видеть, что такое таран. Ты видел его, - сказал он.

В этот вечер разговор у них получился как-то сам собой, без всяких усилий, и уснули они далеко за полночь. Уже перед сном сержант спросил:

- Товарищ капитан, но зачем вы так... у Заукеля? Ведь я не знал, что и думать...

- А ты как хотел? Чтобы я на стенку лез?

- Все ж таки...

- Эх, сержант, - проговорил Грабарь. - Плюнуть врагу в лицо и после этого умереть, может быть, и красиво, но глупо. Умереть должен враг. А для этого нам необходимо жить.

Капитан уже говорил это сержанту не раз и не два. Но тогда его слова проскальзывали мимо сознания Тесленко. Он просто отмахивался от них. Врага надо презирать, перед ним нельзя склонять голову - вот что твердо знал сержант. Но капитан показывал ему, что можно быть внешне покорным - и остаться непреклонным.

- Умереть - не самое трудное, - задумчиво проговорил Грабарь. - Иногда это даже заманчиво. А вот чтобы жить, нужно много решимости. И большое мужество. Тесленко опустил голову.

В то время как он шарахался из стороны в сторону, делал глупость за глупостью, капитан воевал. И это была не выдуманная война, а настоящая, война беспощадная, где для победы требуется жертвовать неизмеримо большим, чем сама жизнь.

Хуже смерти - находиться в стороне от общего дела, быть невольным орудием в руках врага, когда сам не можешь определить ту грань, которая отделяет жертву ради большой цели от желания выжить любой ценой... Самый простой выход - покончить с этим раз и навсегда, сделать так, как сделал Земцов. Но у Земцова не было другого выхода, у него не осталось сил ни на что, кроме одного последнего рывка. У них, у капитана и сержанта, есть силы и есть большой счет к врагу, который должен быть оплачен. Ради этого нужно стерпеть все. Он поднял глаза на капитана.

- Я наделал немало глупостей, товарищ капитан, - проговорил он наконец. - Больше этого не будет.

Грабарь внимательно поглядел на него и кивнул. Он глубоко вздохнул, словно свалил с плеч непосильную тяжесть. Еще один бой капитаном был выигран. Он считал - самый важный.

Глава девятая

1

Пленные притихли, с тревогой выжидая, чем кончится для них таран Земцова. Полеты в этот день были отменены. Летчиков выстроили перед бараком, и Заукель пригрозил, что при повторении подобного случая расстреляют каждого второго. На этом все как будто кончилось.

Такое поведение коменданта удивило пленных. Но удивляться было нечему. То, что это был таран, Заукель понял сразу. Но он понял и другое: таран может обернуться для него восточным фронтом.

Потеря машины была поставлена в вину курсанту, который и сам не отрицал, что самолеты столкнулись из-за его ошибки в пилотировании. Но это было слабым утешением для Заукеля: Семашкевич, Зарудный, Крапивин, теперь - Земцов... Четыре тарана. Кто следующий? Майор вызвал к себе Грабаря.

- Садитесь, капитан, - кивнул он, как только Грабарь переступил порог кабинета. Он подвинул сигареты. - Курите.

- Благодарю.

Капитан закурил, поглядел на сидящего у окна Бергера и перевел взгляд на майора, «repp Заукель не в духе»,- отметил он про себя. Тот хмуро взглянул на капитана.

- Я наблюдал за вашим полетом, капитан - проговорил он. - Вы летаете мастерски.

- Благодарю за комплимент.

- Это не комплимент.

Заукель похлопал по карманам. Бергер подскочил к столу, протянул зажигалку. Капитан выжидательно молчал.

- Любопытно, как бы вы поступили, окажись у вас достаточный запас горючего и патронов? - спросил Заукель, прикуривая.

- Не думал об этом, господин майор.

- А вы подумайте.

- Вы намерены дать мне и то и другое? Заукель быстро взглянул на него.

- Не намерен. Почему Земцов пошел на таран? - спросил он неожиданно. Капитан покачал головой.

- Этого я не знаю.

- Вы тоже считаете, что это был таран? Грабарь посмотрел на него внимательно. «Чего он добивается?»

- Да.

Бергер подался вперед и начал напряженно прислушиваться. Он плохо понимал русский, но все же кое-что удавливал. Заметив его интерес, Заукель нахмурился. Он вовсе не желал посвящать в это дело Бергера. Он заговорил быстрее:

- Вы знали о его подготовке?

- К тарану ведь не нужно готовиться, господин майор...

- Но вы знали о намерении Земцова?

- Нет.

- Ведь вы с Земцовым были друзьями?

- Нет. Глаза Заукеля стали ледяными.

- У меня более точные сведения, - сказал он. - О чем вы позавчера разговаривали с ним?

- О положении на фронтах.

- Да? Откуда вам известно положение на фронтах?

- Я рассказывал ему о том положении, которое было полтора месяца назад. То положение мне известно.

- И как вы его оцениваете?

- Для вас оно было неблагоприятно.

- И Земцев решил пойти на таран, чтобы сделать его еще более неблагоприятным? - прищурился Заукель. Капитан пожал плечами.

- Это мне неизвестно. О таране но было сказано ни слова.

- А вы сами не собираетесь проделать нечто подобное?

- Нет!

- Но судя по вашему полету...

-... я мог бы проделать это не меньше десятка раз.

- Вот именно.

- И, однако, не сделал.

- Да, не сделали. Почему?

- Я хочу жить. Мне кажется, это уважительная причина.

- Да, это причина уважительная, - подтвердил Заукель. - А из других летчиков никто не собирается устроить подобное?

- Не знаю, господин майор.

- А если бы знали? Ведь вы обязаны сообщить мне об этом? Капитан поднял глаза на Заукеля и твердо сказал:

- Нет. Таких сообщений я делать не обязан.

- Что?!

- Я не обязан делать таких сообщений, - повторил капитан. - Я не капо и не доносчик. Чтобы остаться в живых, я готов добросовестно выполнять свои обязанности мишени. С меня их предостаточно. Один человек способен хорошо делать только одно дело. Если вы считаете, что этого недостаточно... Заукель поглядел на него внимательно.

- То что?.. Капитан снова развел руками.

- В любом случае я летчик, а не доносчик.

- Понятно.

Заукель повертел в руках зажигалку. Это была красивая вещичка-маленький солдатский сапог, выточенный из золотистого металла. Только сапог почему-то был со шпорой.

- Так значит, вы не были с Земцовым друзьями и не знали, что он собирается делать? - повторил Заукель.

- Нет. Если бы я знал, я постарался бы удержать его от этого шага.

- Да? Почему? - быстро спросил Заукель.

- Я считаю, что такие действия бессмысленны. Потеря машины - слишком малая цена за жизнь человека.

- А иначе вы одобрили бы их? Грабарь подумал.

- Да, хотя от моего одобрения или неодобрения, конечно, мало что зависит. Глядя на капитана, Заукель о чем-то напряженно размышлял. Бергер, сидевший у окна в напряженной позе, подался к нему.

- Что он говорит? - спросил он по-немецки.

- Он говорит, что твой колченогий не такой уж олух, - проговорил Заукель, нахмурившись.

- Ты что? - встревожился Бергер. - Он знает?..

- Ничего он не знает, - с досадой отмахнулся Заукель. Грабарь продолжал сидеть все также невозмутимо, с выражением вежливого внимания на лице. «Колченогий! В бараке под эту кличку подходит только один человек - Алексеев. Правда, это может быть и кличкой, безотносительной к внешности. Но кличка есть. И хромой человек - тоже...»

- Напрасно ты с ним возишься, Готфрид, - сказал Бергер. - Я на твоем месте давно пустил бы его в расход,

- Да помолчи ты, - оборвал его Заукель. Бергер криво усмехнулся.

- Могу и помолчать. Если он тебе так нравится - дай ему патроны... Заукель выпрямился.

- Обер - лейтенант - холодно сказал он. - Как с ним поступить - решаю я, а не вы. Понятно?

«Патроны... Значит, где-то здесь есть патроны для «Ла-5»? Какое решение принял Заукель? Не из любопытства же он вызвал к себе его, капитана Грабаря. Заукель боится, что он может пойти на таран. И он уже принял какое-то решение относительно его, Грабаря. Какое?»

Майор нажал на столе кнопку звонка и бросил вошедшему эсэсовцу:

- Уведите пленного.

Глава десятая

1

В бараке было пусто: поскольку полеты отменили, механиков и летчиков отправили в ангар ремонтировать самолеты. Капитан прилег на нары. Какое решение принял Заукель? Глядя в доски над собой. Грабарь в тысячный раз обдумывал различные варианты побега из лагеря. Пеший способ он отверг сразу же. Массовый пеший побег ни годился - для этого нужны люди и нужно время чтобы их организовать. Ни того, ни другого у капитана не было. С людьми он близко познакомиться не успел, а время зависело от решения, принятого Заукелем. Да и шансы при пешем побеге слишком малы: ведь они почти в центре Германии.

Рассчитывать приходилось только на свои силы. Побег на самолете кажется неосуществимым. Для этого прежде всего нужно горючее - и не на пятнадцать минут полета, а хотя бы на полчаса. Взять его негде. Самолеты немцы заправляли сами под контролем обер-лейтенанта Бергера. Никто из пленных на стоянку в это время не допускался.

Нужен боекомплект для «Ла-5». Зенитную артиллерию можно сбросить со счета. Даже если бы немцы устроили вокруг аэродрома сплошную огненную стену, он пошел бы на нее. Более серьезное - истребительная авиация. Немцы смогут поднимать самолеты на перехват по всему маршруту, куда бы он ни уходил.

Он пошел бы на риск. Но без горючего риск станет бессмысленным. Надо во что бы то ни стало найти возможность заправить хотя бы одну машину. Тесленко может взлететь с пятнадцатиминутным запасом горючего. Где-нибудь на полпути они сядут, и тогда капитан заберет его в свою машину. Где взять бензин?..

Он так задумался, что не услышал, как к нему подошел Тесленко.

- Товарищ капитан, зачем вас вызывали? - спросил он. Грабарь вздрогнул, поднялся.

- Да так... Пустяки. Закончили ремонт?

- Нет, после обеда снова погонят... Товарищ капитан, - прошептал он, склонившись, - у нас будут кусачки.

Грабарь приподнял брови. Сержант с огорчением увидел, что его сообщение вовсе не обрадовало капитана.

- Зачем нам кусачки?

- Ну как же... для побега! Грабарь так и сел.

- Побег с помощью кусачек!.. И куда же мы побежим!? Тесленко обиделся.

- Кастусь Антонович, напрасно вы так... Я же хотел как лучше:

- Понял. Садись, потолкуем, - кивнул Грабарь на нары. - Итак, у нас будут кусачки. Откуда?

- Мне обещал их достать техник Алексеев.

- Алексеев?!

- Да. Что вы так смотрите, товарищ капитан?

- Кто такой техник Алексеев? - резко спросил Грабарь.

- Да вы что, не знаете?! Хромой, он спит вон там, напротив вас. Да вон он, как раз заходит в барак, - указал Тесленко глазами. Грабарь даже головы не повернул.

- То, что он спит напротив меня, я знаю, - пристально глядя на сержанта, проговорил Грабарь. - И фамилию его я тоже знаю. Даже то, что он хромой, я успел заметить. Какие у тебя есть еще сведения о нем, кроме этих?

- Да что вы в самом деле, товарищ капитан! - взмолился Тесленко. - Тут такая удача, а вы... Грабарь глубоко вздохнул.

- Мальчик мой, поверь, нам не нужна удача. Нам нужен точный расчет. Математически точный. Только тогда можно что-то затевать. Допустим, что Алексеев - абсолютно честный человек. Он дает нам кусачки. Что мы с ними будем делать? К заграждению мы даже не подойдем - нас перестреляют с вышек. Но, предположим, подойдем. Перережем проволоку. И куда мы побежим? Тесленко развел руками.

- Ну... там будет видно.

- Это видно и сейчас. В нашей одежке, безоружные, мы прибежим только в крематорий. Или в петлю. Больше некуда.

- Но ведь может же быть...

- Не может! - оборвал Грабарь. - Дальше. Откуда у Алексеева кусачки? Ведь инструмент выдается по счету и сдается так же.

- Не знаю...

- Почему он предложил их именно тебе? Тесленко смешался.

- Ну... мы просто разговорились, я намекнул, что надо бы достать, он пообещал, вот и все.

- Он тоже собирается бежать с тобой?

- Об этом у нас разговора не было.

- Ясно. Давай условимся вот о чем. Если у вас еще раз зайдет разговор о кусачках, то сделай вид, что ты пошутил. Побег-де - дело опасное, а тебе вовсе не хочется быть расстрелянным. Все-таки, пока ты служишь мишенью, ты, может, останешься в живых, а после поимки - нег... Так? Тесленко опустил голову.

- Хорошо, Кастусь Антонович.

Грабарь сморщил лоб, размышляя.

- И еще одно. Не предпринимай ничего без моего ведома. Абсолютно ничего. Ах ты ж, беда... Если эта история с кусачками заинтересует немцев... Тесленко взглянул на него с испугом.

- Выдумаете...

- Тут все можно думать. Будем надеяться на лучшее. Грабаря сильно расстроил этот разговор. Стоит не последить немного за мальчишкой - и тот обязательно что-нибудь натворит... Кусачки... колченогий...

Он хотел было рассказать сержанту о том, что услышал у Заукеля, но, взглянув на его расстроенное лицо, передумал. Не стоило на паренька взваливать дополнительную тяжесть.

На душе у капитана кошки скребли. Ах, будь он неладен, этот Алексеев, со своими кусачками!..

2

Но больше всего капитана интересовал другой техник- немец Билли Блюменталь, который руководил в ангаре ремонтными работами.

Это был человек лет сорока пяти, совершенно лысый, с тяжелыми темными руками. На нем была военная форма, но он не производил впечатления человека военного. Он молча расставлял людей по местам, жестами объясняя, что от них требуется, и так же молча отходил, уже больше не интересуясь, выполняют ли его указания. Иногда он и сам брался за инструмент, и видно было, что работать он умеет. Когда он увлекался, дело у него шло быстро, он был ловок и уверен. Но потом вдруг застывал с ключом или гайкой в руке и надолго задумывался, не замечая ничего вокруг. Лицо его становилось жалким и растерянным, взгляд - недоумевающим. Казалось, он решал какую-то сложную задачу и не мог решить.

С ним явно было что-то неладно. Возможно, кто-то из близких погиб на фронте. Или под бомбежкой здесь, в Германии. А может, он наконец понял, что происходит вокруг? Во всяком случае на всем довольного стопроцентного арийца он не походил. Даже до лычек не дослужился, а это уже странно для техника.

Капитан пока не знал, чем ему может пригодиться техник Блюменталь, но если бы с ним удалось сойтись поближе, это было бы неплохо.

Грабарь встречался с техником всего два раза, когда его вместе с другими пленными посылали в ангар. И оба раза ему показалось, что Блюменталь порывался заговорить с ним. Возможно, показалось. А может, техника остановило незнание языка?

Грабарь вовсе не рассчитывал на взаимопонимание или сочувствие техника. Конечно, среди немцев были и антифашисты, но уж слишком мало Блюменталь походил на антифашиста. Капитан знал, что, после того как гитлеровские армии начали терпеть поражение на востоке, многие немцы старались заручиться сочувствием пленных и оказывали им порой мелкие услуги. А в том положении, в котором находился Грабарь, и мелкая услуга могла иметь большое значение.

После обеда - литровой чашки супа, где плавали картофельные очистки и несколько волокон протухшего мяса, - пленных снова погнали в ангар.

Протирая ветошью поршень, капитан нет - нет да и поглядывал на техника Блюменталя. При этом он несколько раз перехватил останавливавшийся на нем взгляд немца. «Значит, не показалось, - подумал капитан. - Странно, что техник тоже интересуется мной...»

Заметив, что немец отошел покурить в отведенное для этого в углу место, капитан бросил работу и направился туда же. У него не было никакой определенной цели, просто он решил взглянуть на техника поближе.

Блюменталь, сгорбившись, сидел на скамейке и курил, сосредоточенно глядя себе под ноги. Грабарь опустился рядом с ним. Тот поднял голову, поглядел на летчика и, вытащив пачку сигарет, протянул ему. Капитан закурил.

- Спасибо.

- Вас? - спросил немец.

- Данке. Блюменталь кивнул. Потом оглянулся и тихо произнес:

- Руски техник - провокатор.

Капитан приподнял брови и внимательно посмотрел на немца, но ничего не сказал.

- Техник, - повторил тот. Сделал несколько шагов, изображая хромого: - Про-во-ка-тор.

Видя, что летчик по-прежнему молчит, с досадой махнул рукой, пробурчал по-немецки:

- Ну, как тебе объяснить?.. Если б ты знал язык...

- Я знаю ваш язык, - медленно проговорил Грабарь, по-немецки, глядя на техника. Немец поперхнулся дымом и закашлялся. Потом сказал:

- Вот как... Простите. Я хотел предупредить, чтобы вы остерегались хромого русского техника. Он доносит Бергеру обо всем, что говорят пленные.

- Откуда вы знаете?

- Слышал.

- О чем он донес Бергеру? Немец развел руками.

- Разговор шел о вас. Гра-бар? - произнес он с трудом. Капитан кивнул.

- А вот что он говорил - не знаю. Не расслышал.

- Почему вы решили, что это донос?

- Я же говорю - несколько раз слышал раньше, как он сообщал Бергеру, о чем говорят летчики. Он хорошо владеет немецким.

- Так: - сказал Грабарь. - Спасибо за предупреждение. «Вот тебе и кусачки...» Техник нервно смял сигарету.

- Возможно, вы мне не верите... Наверное, думаете, с чего это немец вдруг решил оказать услугу... Капитан покачал головой.

- Верю. Блюменталь бросил на него быстрый взгляд.

- Я не жду, что вы замолвите за меня слово, когда мы потерпим поражение... - сказал он тихо. - Я вовсе на потому. Просто... Моя жена второй год находится в лагере. Два сына погибли на фронте. Сейчас подходит очередь третьего... И я спрашиваю себя: когда все это кончится?

- Почему ваша жена в лагере?

- Она была антифашисткой.

- А вы? Блюменталь покачал головой.

- Нет. Я - нет. И о том, что она антифашистка, я узнал только тогда, когда ее арестовали.

- Я вам сочувствую... Техник поднялся и махнул рукой:

- А, что там... Если б я мог хоть чем-то помочь... Капитан покачал головой.

- Вы мне уже помогли. Спасибо. Блюменталь поднялся со скамейки, и Грабарь заспешил присоединиться к пленным, ремонтировавшим самолет.

Неожиданный доброжелатель обрадовал и одновременно встревожил капитана. Он понимал, что пошел на большой риск, доверившись технику. Правда, он всего лишь открыл, что знает немецкий язык. И все-таки: Bcе-таки надо получше приглядеться к этому немцу.

Итак, еще одно подтверждение. Что мог сообщить техник Алексеев о нем, Грабаре? Чего следует ожидать?

В тот же день, разыскивая ветошь для протирки самолета, Тесленко наткнулся на тонкий резиновый шланг. Он забросал его хламом, а потом, улучив минуту, показал капитану.

- Здесь метров сорок или пятьдесят.

- Ну и что? - спросил Грабарь, сначала не понявший, что задумал Тесленко.

- Принцип сообщающихся сосудов. Мой самолет стоит выше вашего. Можно перекачать бензин! Грабарь вздрогнул. Вот оно, решение вопроса! И сразу же - десяток неразрешимых задач. Как незаметно вынести шланг из ангара? Как пронести его на самолет? Как перекачать бензин под носом у немцев? Как сделать, чтобы они ни о чем не догадались?

И все-таки это была надежда. Бензин надо перекачать во что бы то ни стало! Без этого побег немыслим.

- Спрячь шланг получше, - сказал Грабарь сержанту. - И никому ни слова.

- Ну что вы, товарищ капитан! А как думаете - получится?

- Во всяком случае, это лучше, чем кусачки, - буркнул Грабарь.

Дальше
Место для рекламы