Содержание
«Военная Литература»
Проза войны

Глава 7

Случилось так, что и второе письмо от матери Слободкин получил через Зимовца. У того завелось знакомство за почте, и всякий раз проходя мимо, он не забывал спросить, нет ли чего для друга. И когда письма снова не было, отходил от окошка с таким видом, будто сам ждал от кого-то весточки и не дождался. Сегодня, поглубже упрятав в карман конверт с уже знакомым ему почерком, Зимовец торопился отыскать Слободкина, с которым не виделся целые сутки.

- Танцуй, Слобода! - торжественно потребовал Зимовец, размахивая письмом перед носом Слободкина.

- От мамы! - Слободкин широко развел в стороны руки то ли для того, чтобы действительно пуститься в пляс, то ли намереваясь обнять приятеля.

- Не танец, а халтура, - отдавая письмо, проворчал .Зимовец.

- Прочитаю - спляшу.

Но чем внимательней вчитывался Слободкин в материнские строки, тем становился серьезней.

- Случилось что-нибудь? - заметив резкую перемену в настроении друга, спросил Зимовец.

- Нет, ничего...

Зимовец дал ему возможность дочитать до конца, лотом спросил:

- Опять - «все хорошо, сыночек»?

- Опять.

- Да-а. Там тоже, конечно, того... Если первое письмо матери только насторожило Слободкина, то сквозь строки этого он ясно почувствовал, как мать постоянно недоедает, недосыпает, нуждается в самом насущном. Он читал, перечитывал скупые материнские строки, и его воображению рисовалась картина: пришла мать с ночного дежурства в холодную пустую квартиру. Поставила чай на электроплитку. Слободкин представлял себе все с такой наглядностью, что даже видел, как стекала холодная капля по стенке алюминиевого чайника, слышал, как, добравшись до еле тлевшей, бледно-малиновой спирали, она долго шипела и крутилась там, не в силах испариться. На первую каплю набегала другая, третья... Мать целый час дожидалась, когда закипит вода, но так и не дождавшись, садилась с кружкой к столу и пила - без заварки, без сахара, заедая ломтиком черствого черного хлеба, умещавшегося на ладони. Он представил себе и эту ладонь - крохотную, иссеченную глубокими складками. Когда отец жил еще с ними, он частенько посмеивался над матерью, говорил, будто руки у нее не рабочего человека, хотя, по его же словам, она всю жизнь, с самых ранних лет, только и делала, что гнула спину - то на фабрике, то дома. Слободкин и спину ту увидел сейчас. Стала она какой-то острой, узкой, чуть лине в величину ладошки...

- Ты пиши ей чаще, - сказал Зимовец, понявший настроение друга, - сейчас почта еле ходит. От меня привет передай. Есть, мол, тут личность одна - Зимовец Прокофий Ильич. Такой, сякой, разэтакий, парень в общем и целом ничего, только ночью сильно брыкается.

- Что ты! Как только узнает про нашу житуху - бросит все, пропуск оформит, примчится. Точно знаю.

- Ну тогда пиши, что живешь в особняке и подают тебе по утрам кофе в постель.

- Черный? Или с молоком?

- Я больше всего, знаешь, какой люблю?

- Какой?

- Нет, скажи ты сначала.

- Я черный. А ты?

- И я черный, - сказал Зимовец. - Но с молоком, конечно. Черный с молоком - напиток богов, Слобода.

- Прекрасный! А из копытного следа не желаешь? Слободкин рассказал Зимовцу, как пил болотную жижу в Белоруссии, когда выбирался из окружения.

- Коричневая, густая. Ни дать ни взять кофе. Только в тех лесах есть такая вода, в белорусских топях.

- И в смоленских тоже, - сказал Зимовец. - И еще в воронежских... Там она крепче всего, пожалуй. Если еще таблетку хлорки в нее - лучше ничего не придумаешь!

Весь день Слободкин думал о матери, о том, как ей одной живется сейчас. Даже повешенный в цехе плакат с изображением седой, старой, много пережившей женщины заставлял его вздрогнуть. Что бы такое придумать? Чем помочь? Зимовца спросить? Каганова? Нет, они бессильны тут что-либо сделать. Поговорить со Скурихиным? Он сам не выбрался еще из больницы...

А капля воды, сползшая со стенки чайника на спираль плитки, все шипит и шипит в ухе Слободкина, сверлит сердце, насквозь прожигает. Пуля его не тронула, осколок миновал, но капля точь-в-точь угодила, по-снайперски... Слободкин сам не мог понять, как на следующее утро чуть свет оказался на рынке. На барахолке, которую ненавидел за то, что, имея деньги, там даже сейчас все можно купить - от хлеба до валенок. Так, по крайней мере, слышал он от рабочих в цехе. Цены были, по их рассказам, фантастические, никак не доходившие до сознания Слободкина. Особенно почему-то вздорожали якобы спички - в сотни раз по сравнению с их прежней стоимостью.

Сегодня, шагая вдоль рядов торгашей, он убеждался в этом воочию. За граненый стакан обыкновенной махорки, к которой он решился на всякий случай прицениться, с него* заломили такое, что Слободкин беззвучно выругался и пошел дальше, стараясь не глядеть на буханки рыжего хлеба, крынки топленого молока, бруски белого сала... Не глядеть на них, не слышать их одуряющего запаха. Просто так - пройти мимо всего. Из любопытства. Что-бы потом, когда-нибудь вспомнить-де чего же это было дико и непонятно.

Впрочем, война есть война - все наружу, все без прикрас. В ком душа была чистая, светлая, она - насту- лит час, придет миг - еще ярче высветится. В ком дрянь бродила - до краев подымется. Как вот у того, например,* что стоит, обнявшись с караваем пшеничного. Пальцы* сплетены, аж посинели. Глаза нахальные. Таких Слобода жни раньше только на карикатурах видел. А тут вот он, пожалуйста, живой. И какой еще живой!

Или вон та баба. Откуда такое самодовольство? Гогочет, как лошадь. Здорова, гладка! И щеки полыхают пунцово. И юбки шуршат на ветру добротно и стиранно...

И сколько тут таких! Нагоняют и нагоняют цены. Все в заботах о том, как получше охмурить человека.

Над толпами их облаком плывет отвратительный, рыгающий гвалт. Кажется, разразись сейчас взрыв фу- гаски - и он потонет в клекоте луженых глоток.

Слободкин давно не бывал на рынке. Неужели и тогда, до войны все было так же? Нет, конечно, именно теперь вся эта дрянь выползла. Раньше ее почти не видно и не слышно было. Хоронилась до поры. Он не мог точно вспомнить сейчас, к кому относились строки Маяковского «Оглушить бы вас трехпалым свистом!», но именно эти полные злости слова рвались сейчас из сердца Слободкина. Он шагал вдоль рядов торгашей и про себя повторял строку за строкой. И странное дело! Какая великая у слов оказалась сила! Даже у каждого в отдельности. Вот уже рассечено им и облако гвалта, вот качнулось, сносимое в сторону... Минута - и стих, только стих звучит над базарной сутолокой:

Оглушить бы вас

трехпалым свистом!

Оглушить бы вас...

На несколько коротких мгновений дышать стало легче, свободней. Но вот опять взорвалась, загудела, забубнила вокруг Слободкина базарная разноголосица. Кто-то остановил его, дернул за рукав:

- Что продаешь?

Перед ним стоял тип, похожий на того, обнявшегося с буханкой.

- Ничего! - огрызнулся Сергей.

- Неужто покупаешь? Интересно!..

- Иди ты, знаешь куда!

- Нет, серьезно, солдат, может, карточки есть? Слободкин взглянул на бесцеремонного торгаша с удивлением:

- Тебе что нужно?

- Вот это другой разговор! Рабочие? Товар лицом и делу конец. За рабочие восемь сотен кладу, не торгуясь. Цены знаешь небось?

«Восемь сотен?!.» Слободкин стоял, растерявшийся, сбитый с толку, обескураженный. «А что, если в самом деле продать и отправить деньги матери? Все восемь сотен? И еще из получки выкроить? Напишу ей, что зарабатывать стал больше, пусть купит себе хлеба или муки»...

Слободкин прикидывал, думал, а рука уже сама нашаривала в кармане карточки. Неожиданно для себя он сказал негромко, но решительно:

- За восемь согласен.

Со стороны могло показаться, что два человека обменялись дружеским рукопожатием. Никто не заметил, как весь содрогнулся Слободкин от прикосновения к холодной руке. Как другой, прежде чем небрежно сунуть за пазуху купленные карточки, успел так же небрежно и в то же время ловко, с тонким знанием дела, глянуть их «на свет» - не фальшивые ли? Как смущенно, не пересчитывая, Слободкин опустил в карман пачку жирных, сильно потрепанных и оттого уже не шелестевших, словно безжизненных бумажек.

На почту идти времени уже не было, и Слободкин с рынка направился прямо в цех. Он еще не знал, как сумеет прожить почти целый месяц без хлеба. Знал только одно - от Зимовца продажа карточек должна быть скрыта во что бы то ни стало. «С голодухой как-нибудь оправлюсь. Не впервой. А вот как быть с Зимовцом? Лучше всего, пожалуй, постараться не ходить вместе с ним в столовку».

Ухватившись за эту идею, Слободкин старался теперь продумать ее во всех деталях. Попросить Каганова, чтобы перевел в другую смену? Но ритм работы такой напряженный, рабочих рук настолько не хватает, что смены все перепутались и давно уже «заходят одна за другую», как сказал недавно на летучке Баденков. Он добавил еще, что с этим надо мириться, и Слободкин нисколько не хуже других понимал, как важно целиком подчинить себя интересам завода. У него даже вырвалось тогда: «Ну и правильно!» - к счастью, не слишком громко, так как он не любил выпячиваться. Но Баденков, видно, расслышал, посмотрел в его сторону одобрительно.

И все-таки надо попытаться всеми правдами и неправдами разминуться с Зимовцом в сменах. Не бесконечно же штурм на аврал налезать будет?

До самого обеда Слободкин и так и этак прикидывал, как ему «оторваться» от Зимовца. А когда наступил час перерыва, в цехе вдруг появился Строганов. С ним шли Баденков, Каганов, еще какие-то люди. Сергей продолжал работать, но время от времени посматривал в сторону парторга. Звонок на обед раздался в тот момент, когда Строганов был еще далеко от Слободкина. Нужно было выключить мотор и бежать в столовку, тем более, что Зимовца до сих пор не было, но Сергей с места не тронулся. Ему почему-то показалось, что Строганов подойдет к нему. Так оно и вышло.

Через несколько минут парторг в самом деле остановился возле Слободкина.

- А! Старый знакомый! Какие успехи?

- Все нормально, - ответил Слободкин.

- Хорошо или нормально? - переспросил Строганов.

- Нормально вполне.

- Как поживает десант?

- Какой десант? - удивился Слободкин.

- Вот тебе раз! Савватеев мне докладывает, что у нас целый взвод парашютистов сколачивается, а главный закоперщик и знать ничего не знает!

- Я от всего оторвался немного, - как бы извиняясь, сказал Слободкин.

- Ничего себе оторвался! Сказать вам, сколько вы провалялись после той бомбежки?

- Сколько?

- С точностью до одного часа знаю, если хотите. Строганов достал из кармана гимнастерки записную книжечку, быстро нашел нужную ему страничку, поднес ее к глазам Слободкина.

- Точно?

- Вам честно сказать?

- Не понимаю, - удивленно посмотрел на Сергея парторг.

- Сбился со счета в той больнице... Поверите?

- Вы молодой, товарищ Слободкин, дьявольски молодой! Вот и забываете. Вам можно. А я стареть начинаю, записывать стал. Тут у меня и про больницу, и про кружок парашютный, и про всякое такое. Так вот, насчет кружка благословляю. И даже помогу, если хотите. Только фронтом ребят прежде поры не дразните особенно. Договорились? Нам люди все еще позарез нужны! Специально бронируем. Дайте слово, что сознательным будете.

- Даю, - неуверенно ответил Слободкин.

- Ну и прекрасно. А затея в принципе, повторяю, отменная. Как представлю, даже завидки берут.

- Может, и вас записать? - пошутил Слободкин.

- А возьмете такого?

Строганов постучал ногой по станине станка. Раздался какой-то странный звук. Увидев, как смутился Слободкин, Строганов сказал:

- Берите смело: ногу мне на заводе чинили. Дюралевая, не сломается. И еще кабинет мой в вашем полном распоряжении. Это уж без шуток. Вместе со столом. Как раз такой, как вам нужен - полированный, длинный, метров восемь. Словом, в любое время приходите и начинайте. С питанием у вас как? Неважно?

Слободкин решил соврать. Только сделал это, кажется, слишком лихо. Парторг посмотрел на него с нескрываемым удивлением, но ничего больше не сказал, молча пожал руку и двинулся дальше.

- Ты, Слобода, теперь на виду у всех, так что в случае чего держи хвост трубой, - пробасил Зимовец поздно вечером в бараке, поудобнее устраиваясь на своей половине койки. - Строганов возле тебя одного полчаса простоял.

- Не говори! А ты прав, мужик он свойский. Рабочие его любят, наверно?

- Ну, в любви рабочий класс объясняться не мастер, а так вроде ничего, уважают. В парашютисты к тебе не просился?

- Стол свой для укладки отдает. Приходи, дескать, в любое время, у нас с тобой интересы сходятся - тебе нужен длинный стол, мне - короткие заседания. Представляешь, говорит, как теперь мне легко будет любителей многословных речей останавливать? А он, оказывается, инвалид?

- Скрывал первое время. Хромает и хромает. Потом, когда в инструментальном ногу ему мастерили, кто-то из слесарей проболтался. Оказалось, это еще на финской его.

- Я сначала решил, что ты брешешь. «Парторг, парторг! Скромный. Все знает. Все видит». Ну, думаю, Зимовец перед начальством дрожит. Счастье твое, что ошибся...

Если бы в бараке было светлей, Зимовец увидел бы чуть улыбающиеся глаза друга.

О чем он думал сейчас? О первой роте? О кружке, который теперь скоро начнет работать?

Да, именно об этом. О первой роте. О ребятах. О кружке, который в сознании Слободкина все отчетливей становился мостиком между тем, хоть и не особо героическим, но все-таки боевым прошлым и настоящим, где его окрестили героем, но где он ничего толком не знает и не умеет. Поэтому все его мысли там - в первой учебной, где бы не была она сейчас, какие бы лишения не испытывала.

О первой роте. О ребятах. О кружке... И еще о том, чтоб весточка его скорей до Москвы добралась. И чтоб отыскалась Ина.

Он почему-то вспомнил сейчас, как с мальчишками в деревне, запустив змея, отправлял в небо «письма». Трепещущие белые уголки бумаги неслись по нитке ввысь, застревая на узелках, останавливаясь, снова устремляясь вперед и, наконец, добирались до цели. Ребята с криками «читает! читает!» замирали на несколько секунд, чтобы услышать, как медленно, переливчато поет в небесах трещотка, словно выговаривает по складам начертанные в письме слова...

Слободкину почудилось, что его письмо к матери тоже вот так летит сейчас по проводам, как по ниточке. Летит, каким-то чудом ловко огибая столбы, задерживаясь на мгновение, чтобы одолеть узел, которым связаны провода после бомбежки, после обрыва. И снова в путь - через огонь, через дым, через сожженные города и села. Через смерть...

Уже совсем засыпая, он видел, как письмо его добралось до Москвы, получено матерью. «Читает, читает, перечитываете И деньгам рада, хоть и сердится».

Дальше
Место для рекламы