Содержание
«Военная Литература»
Проза войны

Товарищам по небу — летчикам и самому отважному из крылатой когорты Герою Советского Союза Геннадию Елисееву посвящаю.

Автор

Часть первая


Я люблю полет и риск

Антуан де Сент-Экзюпери

Глава первая

1

Над спящим городом, над старыми, поросшими лесом высокими холмами висела темная ночь. Когда в такую ночь взлетаешь в сторону возвышенности, кажется, что самолет вот-вот врежется в островерхие, штыками торчащие сосны, и невольно задираешь нос машины.

Капитан Геннадий Васеев установил самолет строго по взлетной полосе, окинул взглядом приборы и, получив разрешение руководителя полетов полковника Горегляда, включил форсаж. Истребитель задрожал, затрясся от ударившего в бетонные плиты ревущего конуса огня и помчался вдоль отороченной гирляндами огней взлетной полосы. Каждым своим нервом Васеев чувствовал, как сжатое в реактивной трубе пламя с грохотом вырывалось наружу и хлестало по бетону, опаляя шероховатую поверхность. Идущая из фюзеляжа дрожь передавалась и ему, пружинила мышцы, заставляла крепче сжимать ручку управления. Громко стучало сердце, отдаваясь в стиснутых шлемом висках. Смотрел только вперед, на горизонт, удерживая в поле зрения и мельтешившие боковые огни полосы, и покатый нос машины.

Геннадий не видел ревущего факела, но отчетливо представлял его — сколько раз наблюдал, как в темноте взлетают товарищи!

Отрыв от земли он ощутил по исчезновению привычных толчков шасси. Самолет набрал нужную скорость и пошел круто вверх, нацелившись носом в яркую звезду. Угол набора высоты был так велик, что летчик почти полулежал в катапультном кресле. Перегрузка, прижавшая его к спинке сиденья на разбеге, постепенно ослабевала. Дышать становилось легче. В первых полетах на этом типе истребителя ему казалось, что он летит на конце огромного шеста. Маленькие треугольные крылышки находились далеко сзади, и он их не видел. Взгляду зацепиться не за что — кругом густая темнота.

В левом боковом стекле Васеев заметил впереди узкую светлую дорожку главной улицы города. Темнота скрадывала расстояние, и ему казалось, что город совсем рядом, под полом кабины. Отпусти чуть-чуть ручку управления — и острое крыло самолета, будто бритвой, срежет крыши домов.

По времени пора было начинать разворот, и он, плавно отклонив ручку в сторону, нажал на педаль. Левое крыло заскользило вдоль Млечного Пути. Крыло касалось звезд, вздрагивало и чуть слышно звенело.

Геннадий радовался ощущению счастья, которое в нем рождал каждый полет, тому, что все идет хорошо. Машина, как всегда, послушна, земля не беспокоит лишними запросами, светящиеся стрелки приборов замерли в заданных секторах — чего же еще?

Внизу мелькали светлячки уличных фонарей. Васеев взгляда на них не задержал — что-то темное проскочило над кабиной, и в то же мгновение из фюзеляжа донесся глухой удар. Он бегло осмотрел приборы — никаких изменений. Хотел было снова взглянуть вперед, на город, но в тот же миг в притемненной кабине волчьим глазом вспыхнула сигнальная лампа пожара.

Геннадий замер. «Пожар. А если топливные баки? Тогда — взрыв...» От испуга стали влажными ладони.

Растерянный, он инстинктивно сжал ручку управления. Что делать?

Несколько долгих секунд самолет шел в том же направлении, с тем же углом набора высоты, пока в наушниках шлемофона не зазвучал неторопливый женский голос: «Будьте внимательны! Пожар в отсеке двигателя!

Выключите форсаж! Пожар в отсеке двигателя! Проверьте температуру за турбиной».

«За подсказ спасибо, — подумал Геннадий. — И конструкторам спасибо — миниатюрный бортовой магнитофон включился автоматически. Хорошо придумали: голос женский. К мужскому летчики привыкают, а тут — девушка, и совсем рядом...»

Поборов растерянность, Геннадий вспомнил недавние упражнения на тренажере и четко выполнил указания «магнитофонной девушки», сразу же выключив форсаж. Доложил о случившемся на землю:

— Я — Шестьсот двадцать третий! На борту пожар!

Бросил взгляд в зеркало задней полусферы. Там, в зияющей темноте, полыхал зловещий шлейф огня.

Пожар на самолете — это, пожалуй, самое опасное, что может произойти в полете; огонь в считанные секунды распространяется по фюзеляжу, подкрадывается к топливным бакам, вползает под обшивку, расплавляя по пути тонкие листы алюминия, накаляя стальные детали и топливные трубопроводы...

Услышав доклад летчика, руководитель полетов полковник Горегляд уловил в нем растерянность и тревогу.

— Ваша высота?

Геннадий взглянул на прибор:

— Девятьсот!

Горегляд хотел было немедленно дать команду на катапультирование — и дал бы ее, если бы в кабине был новичок. Но Васеев...

— Форсаж выключить. Максимальный угол набора! — приказал он.

— Уже выключил, — доложил Васеев и потянул ставшую теплой ручку управления на себя. Что делать дальше? Память услужливо подсказала параграф инструкции: выключить двигатель и катапультироваться. А машина? Она может с полными баками горючего рухнуть на город.

Он подумал об этом и еще увеличил угол набора, стараясь уйти подальше от освещенных городских улиц.

— Температура как? — услышал Васеев голос командира полка.

— За красной чертой, — ответил он и снова посмотрел в зеркало задней полусферы.

Сноп огня стал меньше, гул в фюзеляже утих. «Пожар, видно, пошел на убыль», — подумал Васеев и установил самые малые обороты.

После необычного сообщения Васеева на стартовом командном пункте установилась тревожная тишина. Горегляд, вытянув шею, всматривался в ту часть темного небосвода, где находился самолет Васеева. В эти секунды его никто больше не интересовал, никто, кроме Васеева, не смел вступать с ним в переговоры.

— Разрешите заход на посадку?

Запрос Васеева ошеломил его.

«Какая посадка на горящей машине? Прыгать, как только самолет выйдет за городскую черту! Чего он там еще надумал?»

— Готовься к прыжку! — резко ответил Горегляд.

Некоторое время он сидел неподвижно, обдумывая неожиданную в этой обстановке просьбу Васеева. Начал мысленно прослеживать возможность захода на посадку, но динамик выплеснул в темноту знакомый голос:

— Прошу посадку! Машина почти в порядке!

«Голос стал увереннее», — подумал Горегляд и запросил инженера:

— Как думаете? Сажать?

Динамик селекторной связи молчал. Наблюдая за Васеевым, Горегляд снова спросил:

— Ваши предложения, инженер? Я жду!

Старший инженер полка майор Олег Федорович Черный находился в небольшом здании пункта управления на противоположной от руководителя полетов стороне посадочной полосы. После доклада Васеева о пожаре Черный сразу же мысленно «раскрыл» топливную систему, отыскивая возможную причину пожара. Все то время, пока летчик вел радиообмен с руководителем полетов, Олег Федорович напряженно думал о пожаре. «Лопнул трубопровод? Отказал клапан топливной системы? Если трубопровод, то огонь может разрастись. Топливо начнет скапливаться в фюзеляже, и потом — взрыв...»

Требовательный голос командира полка прервал его размышления. Голос торопил, сжимая время. Черный обхватил ребристую головку микрофона селекторной связи. «Если пламя стихло с уменьшением оборотов, можно рискнуть», — подумал он. Ему, как и Васееву и Горегляду, тоже хотелось, чтобы самолет не превратился в груду обгоревшего металла.

— Обороты не увеличивать и быстрее на посадку!

Черный не узнал своего голоса. Голос показался ему чужим и отрешенным, и он поставил на стол ненужный теперь микрофон.

— Понял.

Горегляд не спускал глаз с самолета Васеева. Пламя уменьшилось. Голос летчика стал спокойнее, исчезла торопливость первых минут. Может, и правда пожар удалось погасить? Тогда — на посадку! Бдительности не терять: заход через город. Так, так... Через город. Значит, пусть идет с запасом высоты: если снова займется огонь, то отвернуть успеет. Риск большой: под крыльями не пустыня — люди, а все-таки рискнем...

— Твое мнение, Юрий Михайлович? — не оборачиваясь, спросил Горегляд заместителя по политчасти майора Северина.

Северин вбежал на стартовый командный пункт — СКП, как только узнал, что на самолете Васеева возник пожар, и, когда летчик запросил разрешение на посадку, хотел было сразу высказать Горегляду свое мнение, но сдержался: командир опытнее и сам сможет принять правильное решение. Теперь же, когда Горегляд спросил совета, Северин уверенно ответил:

— Сажать надо. Васеев справится!

— Заход на посадку разрешаю! Смотри повнимательнее. Понял?

— Вас понял! Выполняю!

— Его удаление до точки? — спросил Горегляд у оператора, склонившегося над экраном локатора.

— Восемь.

— Смотреть только за ним!

В напряженной тишине голос руководителя полетов прозвучал особенно громко. Горегляд дал эту команду больше для себя, чем для кого-либо: никто теперь не сможет помочь летчику, лишь его собственный опыт и мужество. А Горегляду остается только ждать, надеяться на талант и мужество и быть готовым послать в эфир самую трудную для руководителя полетов команду: «Прыжок».

Горегляд видел снижающийся над городом самолет капитана Васеева и представлял себе, как там, в узкой, тесной кабине человек один на один боролся с огнем. Чем кончится эта борьба?

Васеев разворачивался над городом, не думая ни о себе, ни о самолете. Под крыльями мелькали ровные ряды ярко освещенных улиц, и он непроизвольно начал отсчитывать их. Машина хорошо слушалась рулей, и Геннадий увеличил крен до предельного. Самолет летел на таком режиме, когда даже малейшее уменьшение скорости могло привести к критическим углам и сваливанию на крыло. Он чувствовал положение самолета и, не спуская глаз с прибора скорости, постепенно закручивал машину на предельный радиус, чтобы быстрее уйти от города и взять курс на аэродром. Корпус вздрагивал. Васеев немного отпускал ручку, проверял скорость и высоту и снова брал на себя. Когда же кончатся улицы, бесконечное мелькание огней?! Между городом и аэродромом, если огонь перекинется на управление, еще можно подумать о катапульте. Там, но не здесь.

Когда под крылом легла темнота, с облегчением вздохнул. Не меняя крена, довернул машину на аэродром, мельком взглянул на высотомер и осторожно двинул РУД — рычаг управления двигателем — вперед. В фюзеляже послышался скрежет, и кабина почти мгновенно наполнилась едким, пахнущим горелой краской дымом. Васеев почувствовал прибавление тяги — кресло чуть-чуть толкнуло в спину — и перевел машину в набор высоты. «Хотя бы пару сотен метров набрать. Потихоньку, полегоньку наскрести хоть двести метров...»

Стало труднее дышать — под кислородную маску затекал дым; дым щипал глаза, едким комком скапливался в горле.

Впереди по курсу уже виднелся светлый ручей посадочной полосы — мощные прожекторы старательно высвечивали бетонку. Машина шла устойчиво. Геннадий подумал, что оставшийся участок полета пройдет благополучно, но в тот же миг услышал позади себя громкий хлопок. На остеклении фонаря замелькали разноцветные блики отсвета огромного факела, охватившего хвост самолета. По ручке управления он почувствовал, как снова тревожно загудел корпус машины. В фюзеляже зловеще урчал огонь.

Горегляд увидел вырвавшееся из фюзеляжа пламя и понял, что катастрофа может произойти в любую секунду. Поднес черную с раструбом головку микрофона к губам.

— Отсекай двигатель!

— Понял! Двигатель на «стоп»! — спокойно ответил летчик.

«Молодец, — подумал Горегляд, — выдержал».

Васеев поставил рычаг двигателя на «стоп». Двигатель, отсеченный от топливных баков, умолк, пожар прекратился. Машина начала проседать, земля — приближаться, и Геннадия взял ручку управления на себя. Самолет будто завис над землей, качнулся с крыла на крыло и ворвался в светлый ручей прожекторов.

«Успел-таки. — Васеев облизнул пересохшие губы. — Опоздай на доли секунды — колесами за землю так и зацепился бы. Теперь глядеть за бетонкой. Толчок. Приземлились. Тормозной парашют на выпуск...»

— Включи бортовые пожарогасители! — послышалось в наушниках.

Скорость пробега уменьшилась. Васеев начал отворачивать вправо, стараясь как можно дальше отвести самолет от посадочной полосы. Машина бежала все медленнее, и в темноте, сгустившейся после яркого света посадочных прожекторов, казалось, что она вот-вот уткнется в невидимую черную стену.

Включив пожарогашение, Васеев нажал на тормоза и медленно открыл кабину. После грохота работающей турбины, шума рассекаемого воздуха, радиопереговоров, после напряжения последних минут он, как в воду, погрузился в тишину. Плотную, густую тишину предрассветного утра. В наушниках шлемофона еще звучали запросы заходящих на посадку летчиков и команды руководителя полетов, но Геннадий словно не слышал их. Странная слабость навалилась на него, тело обмякло, руки и ноги стали непослушными, ватными. «Сел! — звенело в висках. — Сел!»

Он нащупал в темноте тумблер аккумулятора и выключил электропитание. В кабине стало еще тише — теперь ни один электромотор не работал, и только раскрученный до огромных оборотов гироскоп авиагоризонта какое-то время еще визгливо попискивал, но вскоре и он затих.

Подъехавшие на аварийном тягаче техники и механики принялись осматривать обгоревший хвост самолета. Техник Муромян подставил лесенку и поднялся к Геннадию.

— Командир, помощь нужна?

— Нет. Буду ждать Горегляда.

Васеев отчетливо различал взволнованные голоса техников, механика Борткевича и секретаря комсомольского комитета полка капитана Димы Ваганова. «В рубашке Геннадий родился, — говорил Дима. — Теплоизоляция сгорела, топливные баки могли взорваться в любую секунду».

Больше других волновались техник самолета Эдуард Муромян и механик Михаил Борткевич. Пожар мог случиться и по их вине. Они беспокойно ходили вокруг машины, которую готовили к этому полету, как всегда, вместе, осмотрев и проверив все, что поддается контролю. Муромян в авиации служил давно и за свою жизнь чего только не повидал! Но обычно всякие неурядицы случались с машинами других техников, а сегодня беда свалилась на него и на Мишу.

— Могли мы забыть закрыть горловину топливного бака? — говорил Борткевич. — Могли.

— Нет, — решительно утверждал Муромян. — Я отлично помню, как закрыл. Приедут командир с инженером, разберутся. Только я уверен в себе. И в тебе.

К ним подошел Дима Ваганов и тоже спросил о топливной горловине — закрыта ли? Муромян не выдержал:

— Да что вы все помешались на этой проклятой крышке! Отлично помню: закрывал вот этими руками. — Он вытянул руки и потряс ими перед Вагановым и Борткевичем.

Васеев вслушивался в торопливый разговор. Все правильно: надо ждать командира полка. Таков в авиации закон: все должно оставаться на своих местах до приезда командира. Тогда будет легче определить причину отказа или пожара. Конечно, если летчику требуется медицинская помощь, ему помогут выйти из кабины, но так, чтобы даже случайно не задеть ни один тумблер, ни один рычаг или кран.

Васеев в помощи не нуждался. Он отстегнул кислородную маску, снял защитный шлем — ЗШ, шлемофон, перчатки, аккуратно уложил на боковые панели кабины и, закрыв глаза, устало откинулся на спинку катапультного сиденья.

Когда подъехавший газик прошуршал нишами и остановился поодаль, Васеев сдвинул в сторону висевшую на борту кислородную маску, высвободив место для упора приставной лесенки.

— Ну, что у тебя стряслось! Костер в небе распалил! — Горегляд похлопал Геннадия по плечу и включил подсвет кабины. Бегло осмотрел приборы и панели с рядами выключателей и тумблеров, зачем-то потрогал плоский замок привязных ремней и, довольный осмотром, тихо проговорил:

— Все хорошо, что хорошо кончается, гуси-лебеди! Вылезай на волю! Сильно испугался?

— Немного было, — смущаясь, ответил Васеев. — Растерялся на первых секундах.

— Действовал правильно! Молодец!

Горегляд легко сбежал по лесенке на землю, подошел к столпившимся возле хвоста самолета техникам и, протиснувшись ближе к соплу двигателя, взял у майора Черного карманный фонарик. Повел несколько раз светлым пучком по турбине, скользнул по высокому килю и широкому рулю высоты. Юркий светлячок прыгнул на то место, где размещались топливные баки. Горегляд присел на корточки, постучал крепкой ладонью по обшивке, заглянул в открытый старшим инженером смотровой люк, громко ахнул:

— Ах ты, мать честная! Ты видел? — и подтолкнул Черного, смотревшего в соседний люк.

— Видел, товарищ командир, видел, — недовольно ответил тот.

Олег Федорович Черный не любил, когда его отвлекали от самого важного, как ему казалось, дела. Он уже осмотрел те места, куда Горегляд направил луч карманного фонарика, и причина пожара была ему почти ясна. Черный несколько раз засовывал руку в люк, стараясь нащупать лопнувший топливный трубопровод, из которого, видимо, горючее хлестало внутрь фюзеляжа, но достать его так и не смог.

— Горловину топливного бака смотрел? — спросил Горегляд у инженера.

Стоявшие рядом Муромян и Борткевич замерли и побледнели: при незакрытой горловине или не полностью завернутом маховичке крышки топливо в полете отсасывается из бака, накапливается в фюзеляже и затем воспламеняется под воздействием высокой температуры.

Михаил Борткевич родился и вырос на Могилевщине. Сколько помнит, увлекался техникой. Отец воевал в танковых войсках, а после фронта сел на трактор. И Мишу часто брал с собой, в поле или в мастерские, доверял ему мыть в керосине шестеренки, чистить двигатель... Когда сын подрос, разрешил водить трактор. Из кабины не уходил — сидел рядом, следил, подсказывал.

— Главное в нашем деле — не спешить. Машина, сынок, хоть и не имеет сердца, а чувствует к себе отношение. Сделал кое-как, заспешил, глядишь, стоит в борозде. Не посмотрел вовремя. Машина ухода требует, рук умелых да глаза хорошего.

В армию Михаила провожали всей деревней. На прощание отец сказал:

— Просись в танковые войска. Ты тракторист, тебе сподручнее.

Но военком рассудил иначе: десятилетка, технику любишь, исполнительный — иди в авиацию.

Так Михаил попал после окончания школы младших специалистов к технику Муромяну. Посмотрел при знакомстве и испугался: усищи черные, глаза блестят, голос басовитый! Ох и достанется тебе...

К радости Михаила, техник Муромян оказался человеком не злым, отзывчивым, охотно взялся помогать ему в изучении самолета и двигателя. Они сдружились и работали рука об руку, как братья, вместе до темноты торчали на стоянке, если приходилось менять двигатель, шасси или проводить на самолете регламентные работы.

Северин заметил усердного механика и на комсомольском собрании предложил избрать Борткевича в бюро эскадрильи. У замполита было какое-то, только ему одному известное чувство на хороших людей; он почти не ошибался в своих оценках. Горит парень на работе, любое задание выполняет с огоньком, сам выпускает машину в воздух, летчику помогает. А тот в свою очередь доверяет технику жизнь. Сколько раз видел, как летчики скупо благодарили своих техников... Не ошибся Северин и в Борткевиче. Через год предложил написать рапорт для поступления в авиационное училище.

— Послужишь техником, потом можно и в академию или высшее инженерное училище. Если надо дома посоветоваться, отца с матерью послушать, поезжай.

Мать узнала о желании сына и заплакала. Отец долго ходил по хате, скрипя половицами, курил. К вечеру высказал свое мнение:

— Конечно, колхозу нужны трактористы. Но замена тебе есть, — кивнул на младшего брата. — Через два года на твой трактор сядет. Да и я еще годков восемь — десять поработаю. А вот Родину защищать — это, сын, тебе поручаем. Всей семьей даем наказ: служи честно.

Вернулся Борткевич — и рапорт на стол замполиту. Тот посмотрел, улыбнулся:

— Вот и хорошо. Мы в комитете посоветовались и решили предложить тебе, Михаил, заявление о приеме в партию написать.

Вчера этот разговор был. А сегодня беда стряслась. Позор! Лучший самолет в полку и — пожар в воздухе. Как теперь смотреть в глаза людям? А если бы летчик растерялся? Настоящая беда... Как же так? Неужели недосмотрели? Нет, не может быть. Помнил, что после заправки закрывал горловину. Или это было после первого полета?

Все перепуталось в голове Михаила. Какая-то стена вдруг встала между ним и остальными, отгородила его от всех, отодвинула от ухоженного им новейшего истребителя.

«Прощай, мечта! Не быть мне теперь техником. А что дома скажу, когда демобилизуют? Отец на порог не пустит. Скажет, я воевал, трижды ранен, а ты нашу фамилию...»

Он прижался к Муромяну, ища в нем опору, и едва слышно всхлипнул.

— Не скули! — сквозь зубы прошипел Муромян и взял Михаила за локоть. — Будь мужчиной.

Эдуарда Муромяна судьба по белу свету помотала вдосталь. Служил на востоке, в Заполярье, теперь вот пятый год здесь. Техник отличного самолета. Первому доверили подготовить и выпустить в воздух новую машину. В офицерском клубе его портрет на стенде: «Лучшие офицеры гарнизона». Неужели он виноват, что в полете возник пожар? Скорей бы уж инженер полка что-нибудь определенное сказал, нет сил больше ждать...

Черный неторопливо поднялся по лесенке к кабине, шагнул на плоскость. Придерживая фонарик локтем, достал из кармана длинную отвертку. Открыл небольшой круглый люк, сунул в него руку, нащупал там маховичок и попытался потянуть на себя.

Борткевич схватил холодную руку Муромяна и замер.

— Все нормально, горловина закрыта, товарищ командир! — Черный удовлетворенно потер руки, спустился на землю. Увидел, как от нахлынувшей радости заблестели глаза Борткевича, как облегченно вздохнул Муромян, и еле заметно улыбнулся им.

— Буксируйте машину на стоянку и зачехляйте под пломбы, — приказал Горегляд Муромяну. — Утром прилетит комиссия, она и определит причину пожара.

2

Степан Тарасович Горегляд по натуре был человеком добродушным, любил ввернуть в официальные указания и инструкции какое-нибудь словечко, наподобие «гуси-лебеди», что означало высшую степень расположения духа. Любил летать и летал много, в любую погоду, даже тогда, когда не видно было конца посадочной полосы. Но другим этого делать не разрешал и, прежде чем начать полеты в «сложняке», на разведку вылетал сам.

Сын Горегляда Алексей с детства мечтал стать летчиком. Как ни отговаривала мать, поступил в летное училище. Письма писал редко, но зато подробные, обстоятельные, не раз спрашивал у отца совета. Приехав в отпуск, целые дни пропадал на аэродроме, среди летчиков. Горегляд не без гордости как-то сказал Северину: «Хороший парень, гуси-лебеди! От инженера не отходит, вот, брат, что радостно. В новой машине с его помощью каждый винтик перещупал».

Когда сын уехал в училище, Горегляд засел за психологию. Академию окончил давно, знания повыветрились, да тогда этой самой психологией интересовались мало. Больше жали на тактику, увлекались играми на картах, требовали каллиграфического исполнения на них всех знаков и цифр. Чертить он не любил с детства и считал игры на картах лишней тратой времени. Рабочая карта командира должна быть простой. Обвел карандашом нужный район, нанес число боевой техники, линию фронта, сигналы взаимодействия — и в бой. А они просиживали вечера напролет ради четких линий и красивых цифр. К чему это, когда то и дело меняешь аэродромы, когда летчики вылетают по тревоге, получая самые разнообразные задачи!

Он не жалел, что когда-то отказался пойти инспектором в Москву. Как-никак в полку ближе к летчикам. Да и полеты обязывают всегда быть в форме. Спортом бы заняться, да когда? С утра и до позднего вечера, а иногда сутками на службе: то полеты, то тренировки, то учения. А люди... Когда людьми заниматься? Спасибо политуправлению — хорошего хлопца комиссаром прислали. Гора с плеч свалилась с приездом Северина...

Когда Степан Тарасович Горегляд прибыл в гарнизон Сосновый, многие ждали, что новый командир тут же начнет, как это нередко бывает, ломать устоявшиеся в полку порядки, поучать всех, устраивать частые зачеты. Но он, представившись офицерам, обратился к ним с необычной просьбой:

— Первое время полк учит командира, а уж потом командир руководит полком. Прошу помочь мне изучить людей и технику. Обещаю одно: работать придется много. По всем вопросам разрешаю обращаться в любое время суток.

Кое-кого эта просьба смутила — уж не гонится ли полковник за дешевой популярностью? Но вскоре все поняли — нет. Просто такой у него характер.

Степан Тарасович знал, что жесткие требования к возрасту вряд ли дадут ему возможность и дальше продвигаться по службе. Потолок... Другой бы сник, руки опустил, а он по-прежнему работал с полной отдачей сил.

Главной его заботой и радостью было небо. Небу он отдавал всего себя, жестко спрашивал за упущения в подготовке к полетам, гонял комэсков и инженеров, много летал сам. История авиации, размышлял вслух перед летчиками Степан Тарасович, писана кровью, даже малейшее отступление от законов летной службы грозит бедой. Кажется, что особенного, если сегодня на немного отступлю от инструкции, завтра еще чуть-чуть. А эти отступления накапливаются. И прежде всего — в человеке. Позволил себе в малом нарушить, значит, можешь и в большом. Отклониться от маршрута, не выдержать режим полета, допустить ошибку в расчете. Вон старший лейтенант Кочкин в прошлый раз вышел на приводную станцию на высоте ниже заданной, а другой летчик в это же время мог оказаться выше и — поцеловались бы над приводом.

— Самое позорное в воздухе — недисциплинированность. Кого в наши дни удивишь бочкой на малой высоте или еще каким крючком? — спрашивал Степан Тарасович и сам отвечал: — Никого!

Он любил вот такие, не предусмотренные наставлениями беседы-размышления, когда можно свободно высказаться о самом главном в жизни авиаторов — о полетах, дать советы молодежи, приструнить тех, кто подчас легкомысленно относится к законам летной службы. В это время Горегляда никто не беспокоил ни телефонными звонками, ни просьбами, ни предложениями; все знали, что командир весь в себе и посторонними, не связанными с полетами делами заниматься не будет, а если кто и осмеливался прервать беседу, то получал строгое внушение или выставлялся за дверь.

Однако вчера настойчивый стук в дверь прервал его, Горегляд, едва сдерживая раздражение, подошел, выслушал торопливое, не совсем внятное сообщение дежурного. Что могло — случиться с Алёшкой? Полеты в училище в полном разгаре. Неужели беда?.. Постоял, потер виски. Объявил перерыв, поднялся к себе. Домой звонить не стал — жена телеграмму получила, сразу заказал междугородную и принялся ходить по просторному светлому кабинету.

Частые звонки телефона отозвались тревогой. Защемило сердце, и он почувствовал противную слабость, как перед прыжком с парашютом, когда открывается люк самолета и внизу, прямо под ногами, разверзается страшная своей пустотой бездна.

Начальник училища говорил прямо и резко, ничего не утаивая. Алексей нарушил задание. Снизился в зоне пилотажа на малую высоту, пролетел на бреющем над городком, где учится его знакомая девушка. Сбросил ей букет цветов, но задел фонарем за провод. Разрушилось остекление кабины. Поранило...

— Глаза, говорю, глаза целы? — надрывался в трубку Степан Тарасович. И, узнав, что зрение не пострадало, с облегчением крикнул: — На гауптвахту после выздоровления! На полную катушку, стервеца!

Не успел положить трубку — снова звонок, жена сквозь слезы — о сыне: в дорогу собралась, когда полетим?..

— Никуда мы с тобой не полетим! — резко ответил Горегляд. — После выздоровления всыпать ему надо, чтоб сто лет помнил! Молокосос! Едва оперился, а уже лихачить! Хорошо, что машина учебная, а то бы себе шею свернул, сопляк! Не хнычь! Слышишь!

Степан Тарасович положил трубку, закурил, недовольно нахмурил брови. Мать есть мать, что с нею сделаешь? Пусть едет. Но каков сынок? Видно, мало в детстве драл, иначе не ослушался бы инструктора. Обидно. Других воспитываешь, уму-разуму учишь, душу вкладываешь, а сына единственного не смог воспитать, не дал ему настоящей закалки. Как ни говори, а служба — она все время съедает. Домой придешь — и там думаешь то о полетах, то о подготовке самолетов, то о них, желторотых птенцах, рвущихся в небо... Сколько помнит, всю свою летную судьбу — с молодежью. Видно, начальство знает, кому доверить лейтенантов. И золотыми часами наградили майора Горегляда, когда эскадрильей командовал. А где был строгий комэск и что делал, так никто и не узнал. Выполнял свой патриотический и интернациональный долг.

И точка.

Когда это было? Скольких пилотов выучил! Скольких летным счастьем наделил!

Горегляд шел к «высотке». Так летчики называют небольшое здание; здесь они надевают высотное снаряжение, обсуждают неотложные дела, ожидают очередного вылета, играют в шахматы, слушают предполетные указания командира. На первом этаже «высотки» класс подготовки к полетам, кабинет врача, зал отдыха, душевая, комната с высотным обмундированием, личные шкафчики летчиков. На втором этаже — хозяйство инженера и небольшая столовая.

* * *

Офицеры собрались в классе. Горегляд выслушал короткие доклады начальника штаба и инженера и рассказал о пожаре на самолете Васеева.

— Прошу сообщить об этом случае всему летному составу. Ставлю в пример уверенные действия капитана Васеева. Пусть каждый летчик еще раз поймет, что только от его подготовки, воли, технической грамотности зависит исход любого полета.

Десятиминутка окончилась, офицеры разошлись. Горегляд подошел к окну, распахнул створки. В комнату хлынула утренняя, с запахом свежей хвои прохлада. Светлело на востоке небо. Из леса доносился нестройный птичий гомон. «Когда же поспать? — подумал Горегляд. — Четвертый час, а в восемь надо быть в штабе», Он устало прикрыл глаза и тут же ощутил, как на плечо легла чья-то рука.

— Идем, командир, — услышал Горегляд голос замполита Северина, повернулся и согласно кивнул головой.

Они вышли на улицу и, поеживаясь от холода, направились в сторону жилого городка. Каждый из них снова мысленно возвращался к тем тревожным минутам, когда Васеев сажал горящую машину, и оба радовались тому, что полет закончился благополучно.

Горегляд шел и думал о Васееве и о Лешке. Один оказался в трудном положении по не зависящим от него причинам, другой создал трудное положение сам. Любовь — это хорошо, что говорить, да только при чем тут любовь? Хвастовство, ухарство — вот что значит цветы с самолета. Надо же было сообразить, додуматься! Это ведь тебе не тихоходный У-2, где скорость как на «Москвиче». Любит, чертов сын, а ни за что мог погибнуть и машину погубить... Хотя парень, конечно, не трус, летчик из него получится. И на том, как говорится, спасибо...

3

Юрий Михайлович Северин шел и поглядывал в сторону окаймленного речушкой соснового бора, откуда тянуло сыростью и прохладой — над небольшой поймой набухшими пластами висел серый туман. Точь-в-точь как когда-то над светлой и чистой Москвой-рекой. В детстве ранними росными утрами он часто ходил с отцом ставить переметы через Москву-реку. Жили в селе на высоком берегу возле Можженки, которая одним концом упиралась в наряженный куполами церквей и соборов Звенигород, а другим — в соседнее село. Отец сына не баловал, с детства приучил к труду, брал с собой в ночное, в восемь лет посадил на смирную объезженную лошадь. Юрка кричал от страха, вырывался, но отец был неумолим. На следующий день он сам попросился на конюшню и не слезал с лошади до вечера, пока отец не закончил пахоту. Потом смотрел, как отец скребницей старательно «причесывал» покрытый испариной круп и ввалившиеся бока лошади, как поил из ведра. Лошадь довольно фыркала и стригла ушами, беззвучно шевелила мягкими губами. Отец достал из сумки кусок хлеба, дал сыну: смелее! У лошади фиолетово блеснули большие круглые глаза, будто всматривалась в незнакомого маленького человечка, потом она доверчиво вытянула шею и взяла хлеб влажными теплыми губами.

С того вечера лучшими Юркиными друзьями стали кони.

Но затем приехал в село дядя и увез Юрку на аэродром в Кубинку, где жил со своей семьей. То, что он увидел на стоянках, ошеломило Юрку — больше ни о чем, кроме авиации, он и думать не хотел. Дядя Коля сажал его в кабину истребителя И-16, который летчики в шутку называли «ишаком», рассказывал, как им управлять, поднимал на парашютную вышку. Юрка с замиранием сердца смотрел, как бесстрашно бросали летчики к земле свои тупорылые «ишачки», вели стрельбу по прицепленному к буксировщику полотняному конусу.

Война для Юры Северина началась спустя неделю после того, как о ней объявили по радио. Сначала дядя привез на эмке свою семью — он улетал на фронт, потом провожали отца. Шли лугом, вдоль берега Москвы-реки; в голубом небе голосисто заливались жаворонки; из густой, выбросившей колос ржи кричали перепела. Юрке запомнилась эта тревожная тишина — люди шли молча, изредка тихо переговариваясь между собой, и оттого в предвечернем небе так явственно слышались звонкие птичьи голоса. Он ждал выстрелов, разрывов бомб, грохота танков — такой войну показывали в кино. А тут — тихо, только тяжелые вздохи людей да шарканье ног о выбитую среди густого разнотравья узкую тропку.

Однажды поздним вечером все село выскочило на улицу. Над головами вспыхивали бутоны разрывов, из лесу доносился грохот недавно установленных там батарей зенитных пушек, лучи прожекторов, словно огромные мечи, полосовали усеянное звездами темное июльское небо — воздушные армады врага рвались к Москве.

С тех пор каждый вечер, с немецкой пунктуальностью «юнкерсы» и «хейнкели» на большой высоте шли над селом в сторону Кунцева.

Спустя год с небольшим Юрка пережил самое тяжелое потрясение в своей жизни — смерть отца. Красноармейца Северина привезли в московский госпиталь с тяжелым ранением брюшной полости. Несколько суток Юрка с матерью не отходил от его постели. Юрку поразил взгляд отца — тусклый, полный отчаяния и безнадежности. Слабеющей рукой отец доставал из тумбочки сбереженные им кусочки сахара и совал их в ладони сына.

Искрой надежды мелькнуло появление дяди Коли, прилетевшего в Москву для перегонки самолетов под Сталинград. Он вихрем ворвался в палату в темно-синей с голубым кантом пилотке, в кожаном реглане, с летным планшетом и кульками яблок, печенья и конфет. Долго говорил с отцом, затем куда-то исчез. Появился через полчаса.

— Дал я им жару! — крикнул он с порога. — Сидят тут, понимаешь, собрания разводят, а раненые сами по себе! Операцию, говорю им, надо делать, а гладенький такой, сытенький, как молодой поросенок, отвечает: «А вы нас не учите. Сердце у Северина не выдержит». Я их, мать-перемать, заставлю крутиться, как в медсанбате! Там некогда собрания-совещания проводить!

После отлета дяди Коли отца начали готовить к операции. Сестра шепнула: «Летчик заставил». Но время, видимо, было упущено, ночью отец умер.

Юрка стоял возле гроба и не узнавал отца: ввалившиеся щеки, заострившийся нос, запавшие пустые глазницы... Чужой, незнакомый человек. Почему же не спасли, почему промедлили с операцией? А может, и правда у отца было слабое сердце?..

В декабре сорок второго из действующей армии пришла посылка. В ней были вещи погибшего в воздушном бою над Сталинградом дяди Коли. Темно-синюю с голубым кантом и пятиконечной звездой пилотку тетя надела на Юркину голову:

— Ты теперь один из мужчин остался. Носи и помни.

Юрка сквозь слезы крикнул:

— Я летчиком буду! Слышите?! Летчиком!

Окончив семилетку, Юрка поехал в Москву, в спецшколу ВВС. В вестибюле висел огромный стенд со словами Сталина: «Летчик — это концентрированная воля, характер, умение идти на риск». Юрка сжал кулаки. Отец как-то сказал матери: «У сына характер. Ни темноты не боится, ни черта, ни дьявола. Один в ночном остался — не оробел». Характер, похоже, есть. А вот воля, умение идти на риск — как с этим? Подумал и тяжело вздохнул. Поправил оставшуюся от дяди Коли пилотку и смело шагнул к столу с табличкой: «Приемная комиссия».

Сочинение писал о мужестве и любви к Родине. Главный образ — любимый летчик Анатолий Константинович Серов. Сидевший рядом казах Ахматбеков долго ворочался, сопел, наконец что-то написал на листе бумаги и придвинул Северину. «Роман «Как закалялас стал» чытал. Павка Корчагьгн — хорош парен. Но русский язык владей плохо-плохо. Обманыват не хачу. Шпаргалки ек — нет. Подпис Ахматбеков».

Ахматбековд все-таки приняли: его отец в годы войны повторил подвиг Матросова — закрыл амбразуру дзота. Северин взял над соседом шефство и терпеливо учил его русскому языку. На выпускных экзаменах Северин и Ахматбеков получили одинаковую оценку: отлично.

Учился Юрка в спецшколе с интересом, ходил на все встречи с известными летчиками. На выпускной вечер пришел Алексей Маресьев, тогда о нем еще мало кто знал, книга вышла позже. После торжественной части его обступили ребята и в упор спросили: «А правда, что вы летали без ног? В авиацию с ногами — и то трудно попасть». Маресьев ничего не ответил, поднял штанины, и все увидели желтые, с металлическими пряжками протезы. Стало неудобно, ребята покраснели...

В первом самостоятельном полете в училище Юрка запел: «В далекий край товарищ улетает...» Мечта всей жизни сбылась.

...Выпускники примеряли офицерское обмундирование до поздней ночи — позади экзамены. Через два-три дня — прощай, училище! Все рвались в строевые части, просились на восток. Именно там быстро мужали и закалялись, набирались мастерства пилоты. Но Северина и еще троих выпускников оставили инструкторами в училище. Юрий побежал к командиру эскадрильи:

— Как же так? Хочу быть летчиком-истребителем! Пошлите на Север, на Дальний Восток, куда хотите, но только в строевую часть!

— Ты сейчас нужен здесь! — упрямо твердил комэск. — Будешь учить курсантов!

— Я еще сам летаю, как курсант! — пытался убедить Северин командира.

— Все бы так летали, как ты! — неожиданно улыбнулся комэск. — Иди и готовься к инструкторской работе. Я просил назначить тебя в нашу эскадрилью. Будем работать вместе.

Все, что услышал Северин, не укладывалось в его планы. Мечтал полетать над северными льдами, где так долго и терпеливо отыскивал пропавшую экспедицию его любимый герой Саша из книги Каверина «Два капитана». Или над Сахалином, куда едут его товарищи по учебной эскадрилье... Лишь спустя несколько лет понял: здесь он и впрямь нужнее. Как радовался, когда подготовленные им учлеты один за другим вылетали самостоятельно! Обнимал каждого, жал руки, вздрагивающими пальцами брал папиросу из традиционной пачки «Казбека»...

Первым из молодых инструкторов Северин подал заявление в партийную организацию. Сколько было волнения, когда в парткоме заполнял анкету и отвечал на вопросы! Не рано ли? Другие же не торопятся. Не рано. Мне доверили новейшую машину. Я должен быть с теми, кто трудится изо всех сил.

В письме любимой девушке Рае сообщал: «Знаешь, как радостно у меня на душе! Сегодня командир полка проверял в воздухе технику пилотирования. Боялся — ужас как! В зоне весь комплекс пилотажа — на одном дыхании. После задания слышу в шлемофоне: «Остановился двигатель. Садитесь на аэродром». Сел нормально, у «Т». Вечером командир перед строем: «За отличную технику пилотирования, умение действовать в усложненной обстановке старшему лейтенанту Северину объявляю благодарность и ставлю в пример всему летному составу полка. Начальнику штаба приказ о поощрении занести в летную книжку инструктора». Поздравь меня, любимая! Это мое самое ценное и почетное поощрение».

Ответа на письмо ждал долго. Рая из одного села, училась и дружила с его младшей сестрой. В первом офицерском отпуске вместе бегали на лыжах, катались с гор, ходили в кино, засиживались у Юриного одноклассника штурмана Коли Воробьева; Коля тоже был в отпуске, после долгого плавания решил пожить у матери, повидать товарищей. Потом Рая поступила в институт. Письма от нее были для Юрия праздником; он уходил в дальний угол казармы, усаживался, читал, перечитывал.

Они переписывались два года. Затем письма стали приходить реже. «Нет времени», — отвечала Рая. Он написал: «Выходи за меня замуж». Рая отшутилась: «Сначала надо окончить институт». И вдруг письмо от сестры: Рая вышла замуж за Колю Воробьева и уехала с ним на Камчатку. Листок выпал из рук. Вот и все. И время нашлось, и институт не помеха. Все...

Комэск перед полетами заметил, что Юрий чем-то удручен, и запретил ему садиться в кабину учебного истребителя.

— Возьми мой мотоцикл и махни на рыбалку!

— Какая рыбалка! — едва не закричал Северин. — Какая рыбалка, когда жить не хочется...

Три года не приезжал в отпуск домой. Ездил в дома отдыха, в туристические походы. Мать просила увидеться — не решался. Однажды не вытерпел — заехал. Сестра шепнула:

— Рая с Колей разошлась. Вернулась... с ребеночком.

Схватил шинель, выбежал в коридор. Услышал голос матери:

— Вернись! Не унижайся!

Постоял, тяжело дыша, крикнул матери:

— Не могу без нее! — и выскочил на улицу.

В дом Раи не вошел, ворвался. Увидел на полу светлоголового мальчика, подхватил на руки, повернулся к растерявшейся Рае:

— Собирайся!

— Что ты, Юра! Я... Я...

— Быстрее!

Мать и отец Раи, побледневшие, недоумевающие, молча смотрели, как дочь, словно во сне, снимает с вешалки платья, складывает вещи в чемодан, одевает мальчишку.

Мать очнулась первой:

— Что вы делаете? С ума оба сошли! Не отдам дитё!

Малыш смотрел то на встревоженную бабушку, то на суматошно бегающую мать, то на незнакомого ему мужчину, но с рук не рвался, остался у Северина.

В гарнизоне Раю с ребенком встретили настороженно. Северина любили: мог бы найти себе жену и без такого «приданого». Замполит полка, выслушав Юрия, собрал у себя женщин, о чем-то переговорил с ними. Рая перестала плакать по ночам: здороваются, расспрашивают, зовут в гости... А все-таки лучше бы куда-нибудь в другое место, где ничего о них не знают.

Осенью, когда начался отбор офицеров в академии, замполит сказал:

— Секретарь партбюро эскадрильи из тебя получился хороший, люди к тебе тянутся. Думаю предложить твою кандидатуру в военно-политическую академию.

Северин от неожиданности поперхнулся, глаза его округлились.

— Боюсь экзаменов по математике и физике. Забылось многое.

— Повторишь за зиму.

Вступительные экзамены в академию Северин сдал на пятерки. Большая Садовая, 14 на четыре года стала для него родным домом. С жадностью набросился на книги, читал запоем, удивляя хозяев, сдавших Севериным полутемную комнатку в доме на Хорошевском шоссе, бегал вечерами на встречи в Дом журналиста, жадно вслушивался в выступления писателей, участвовал в работе нештатной редколлегии академической многотиражной газеты.

С нетерпением ждал выпуска — хотелось быстрее испытать себя на самостоятельной работе, снова подняться в воздух, освоить ночные полеты и перехваты в облаках.

Сбылось... Прислали к Горегляду. Хороший, опытный командир, интересные люди. Один Васеев чего стоит! Молодец, спас машину. А ведь жизнью рисковал...

...Он шел и думал о том, как стремился к цели, о хороших людях, помогавших ему, о тех, кто денно и нощно сторожит родное советское небо. О Васееве, Кочкине, Редникове, Сторожеве — родных и близких друзьях и товарищах по трудным и опасным, но таким прекрасным небесным верстам, о тех, кто шагал рядом с ним по нелегкой жизненной дороге.

Место для рекламы