Содержание
«Военная Литература»
Проза войны

1

Пни от спиленных в ноябре берез и елей зиму простояли сухими, а по весеннему теплу стали исходить пузырчатым соком, будто заплакали запоздало над судьбой загубленных деревьев.

Медведь старался обходить эти кровоточащие пеньки, но его покачивало, и он то и дело натыкался на них, мазался липким соком. А в густой, нетронутой березовой роще он задевал стволы. Кора пачкала его бурые бока, словно известкой. Медведь был огромен и худ, шерсть местами вылезла, висела клочьями, карие глазки были горячечны и злобны.

Осенью, когда на жухлую траву пал крутой иней, медведь забрался в берлогу под корневищем вывороченной бурею сосны. Отъевшийся ягодой, он тяжко сопел, утрамбовывал подстилку, устраивался поудобнее. Но едва перестал ворочаться, как снаружи оглушающе грохнуло, будто враз упало несколько могучих стволов. Зверь заворчал, разломал лапами верх и выскочил из берлоги. И тут опять грохнуло невдалеке. Невиданное огненное дерево рванулось из земли, разбрасывая щепки, ветки и комья суглинка. Медведь на миг обезголосел от ужаса, бросился напролом в чащобу прочь от грохота и огненных деревьев. Он не вернулся в берлогу и с того дня шатался по лесу, разъяренный, напуганный, принюхиваясь, не пахнет ли человеком. А человеком пахло, особенно сейчас, весной. У окрайка березняка шатун остановился, на поляну не вышел. За поляной сиреневым облаком прикрывала пологий холм такая же неоперившаяся березовая роща, как и здесь. Рядом в можжевельнике булькал ручеек, точно выливался из узкого бутылочного горлышка. За ручьем протяжно высвистывала синица; гнусаво кричал заяц; на суку, уставившись на медведя круглым глазом, трещала сорока.

Но эти привычные звуки не успокаивали медведя. Оп задрал морду, втянул ноздрями влажный воздух. Сквозняки шелестели обрывками березовой коры, как папиросной бумагой, гуляли по роще, и зверю казалось: человечиной несет отовсюду. В мышцах гудела голодная слабость, он хотел лечь. Но вместо этого засопел и, пошатываясь, поматывая головой из стороны в сторону, как заведенный, начал продираться сквозь кусты, туда, на заячий голос.

Метров через сто человеческий вскрик заставил его подпрыгнуть от неожиданности:

— Хальт!

Выстрелов вдогонку медведь уже не слышал. Виляя куцым задом, он бежал без дороги.

Давно засумеречило, заклубился туман, а медведь — то резвей, то медленней — все бежал: березником, и мшистым болотом, и мимо землянок, через траншеи, сквозь незаделанный проход в проволочном заграждении и снова — мимо окопов и землянок. Будь он разумным существом, он бы знал, что миновал ничейное поле, не подорвавшись на мине и не попав под пулеметную очередь, и, наверное, порадовался бы своей счастливой звезде.

На ближней топи курлыкали журавли. В лесу черно и сыро и тоже гуляли сквозняки. Медведь со вздымающимися боками, роняя себе на грудь тягучую слюну, хрипя, упал на брюхо, лизнул росный стебель мать-и-мачехи. В эту секунду его как будто ударили по сердцу:

— Стой! Кто идет?

Из последних сил медведь шарахнулся в темноту.

* * *

Батальон втягивался в лес.

Просека была неширокая — если б повстречалась подобная же колонна, с трудом бы разминулись — и длинная-длинная; в конце просеки, на взгорке, где она, на глаз, суживается так, что ее закраины едва ли не смыкаются, застряло предвечернее солнце. По обочинам вставали деревья: ели и сосны со светло-зелеными отростками-свечами, голые корявые дубки, на березах и осинах кое-где из почек вылупливаются клейкие листики. Деревья целые, не задетые войной.

А перед лесом, где только что прошел батальон, на каждом шагу были ее меты: сожженная, с одними печными трубами, деревенька, тихая мертвой тишиной — ни скрипа колодезного журавля, ни ребячьего гомона, ни мычания коровы, ни песьего бреха; огороды и поля, заросшие прошлогодним бурьяном; там и сям окопы и бомбовые воронки, полные снеговой воды; исклеванный взрывами большак — не проедешь и не пройдешь — сворачивал прямо в придорожную грязь.

В лесу дорога ровная, гладкая. Но грязи тоже хватает; разжиженная талым снегом и дождями почва налипает на подошвы, ноги разъезжаются.

«Когда же привал?» — думает Сергей Пахомцев и рукавом гимнастерки вытирает пот со лба.

Поневоле взопреешь, хоть на дворе и не жарко. Сколько сегодня отмахали! По грязище, по воде. А нагружен, как добрая вьючная лошадь: на плече винтовка, за спиной битком набитый вещевой мешок, сбоку саперная лопатка, противогаз. А скатка, а каска, а подсумки с патронами! Тут заноет поясница, задрожат коленки, пересохнет во рту — язык шершавый.

Хорошо комбату — вон впереди на коне. Каурая мохнатая «монголка» неутомимо разбрызгивает грязь копытами, грызет удила, вскидывает морду. Комбат одной рукою небрежно держит повод, а другою похлопывает себя по колену. Солнечные лучи слепят, он отворачивается, и тогда Сергей видит его профиль: тонкий нос, подкрученный каштановый усик, крупный подбородок — и высвеченные солнцем четыре серебристые звездочки на погоне.

В некотором отдалении от батальонного начальства — командир роты старший лейтенант Чередовский и его заместитель по политической части Караханов, тоже старший лейтенант. Чередовский — рослый, длинноногий — вышагивает так, что маленький, тщедушный Караханов еле поспевает; они о чем-то беседуют. Чуть сзади них — взводный Соколов. Сбив на затылок фуражку и заложив назад, под планшет, руки, лейтенант двигается невесомо, хотя он коренаст.

Перед глазами Сергея — спина ручного пулеметчика Захарьева: гимнастерка в пятнах от проступившего пота; дальше — спина сержанта Сабирова, отделенного командира, она тоже в мокрых пятнах.

Сергей оглядывается: рядом — бойцы второго отделения, он их не знает, взмокшие, дышат тяжело. За Сергеем топает Рубинчик, за ним — Пощалыгин (он, кажется, подмигнул, когда они встретились взглядом), дальше — Чибисов, а там кто-то, кого Сергей еще не запомнил по фамилии: лишь вчера закончено формирование. У всех невеселый, усталый вид. Значит, не один Сергей Пахомцев запален...

К комбату подскакал юный адъютант и, осадив коня, взял под козырек. Комбат приветствовал его, дернув вверх подбородком. Сергей успел уже заметить, что комбат здоровается не так, как все: не наклоняя голову, а, наоборот, вскидывая ее.

Горяча коня (тот переступал ногами и разбрызгивал грязь), картинно склонившись, адъютант взахлеб говорил комбату. До Сергея донеслось: «Товарищ капитан... Командир полка... Немедленно...»

Адъютант опять козырнул и ускакал. Комбат крикнул: «Прива-ал!» — и не спеша поехал в том направлении, куда умчался лейтенант.

Сергей вместе со всеми сошел с дороги вправо и, облюбовав старый, обросший мохом пень, прислонил к нему винтовку, принялся снимать скатку. Пока он это проделывал, к пеньку подошел Пощалыгин и уселся.

— Послушай! — сказал Сергей.

Пощалыгин повернул к нему широкое лицо с подбритыми бровями и ответил тенорком:

— А чего слушать? Серенады будешь петь?

Его голубые блеклые глазки смотрели на Сергея наивно и кротко, а плотоядные, вывернутые губы расползались в ухмылке. Сергей, злясь, пробормотал:

— Наглец ты...

— Зачем переходить на личности? — сказал Пощалыгин. — Я ж тебя не оскорбляю... А пень этот ты не закупил. Во как!

И он, не сдерживаясь, захохотал. Сергей сжал кулаки. Возившийся с обмоткой Рубинчик поднял голову, его дряблые щеки заколыхались:

— Умоляю вас, Пахомцев, не обращайте на него внимания. Стоит ли трепать нервы, я вас спрашиваю?

В разговор вступил и Чибисов — поджарый, жилистый, безбровый. Он сидел неподалеку на другом пеньке и, доставая из кармана смятую газету, сердился:

— Так не поступают товарищи по оружию, Пощалыгин.

Сержант Сабиров, по-узбекски поджав под себя ноги, слушал, не вмешиваясь: чем кончится? Пощалыгин, не вставая с пенька, сбросил скатку, вещмешок, снял пилотку; короткие цвета соломы волосы были спутаны. Сергей плюнул, рывком схватил винтовку и отошел, швырнул скатку на землю, где побольше травы — и ржавой, и нынешней, изумрудной, — улегся, вытянулся. Тело ныло, не хотелось пальцем шевелить.

Каждый делал свое: сержант Сабиров смуглыми, почти черными пальцами рвал былинки и, покусав, отбрасывал; пулеметчик Захарьев запрокинул лицо к небу, и острый кадык его ходил туда-сюда; Пощалыгин, чавкая, жевал сухарь; Рубинчик то наматывал, то разматывал обмотки, в старательности высунув кончик языка; Чибисов читал газету, шепча вполголоса — такая была привычка. В сторонке командир роты собрал офицеров и что-то втолковывал им; его время от времени дополнял жестикулирующий замполит.

Сергей, как и Захарьев, глядел вверх. На голубовато-сером небе налезали друг на друга кучевые облака, как льдины на реке в весеннее половодье. Да, весна! Дует ветер с юга, теплый и влажный, овевает твое лицо, и на губах от него остается терпкий привкус.

Сергей закрыл глаза, но ухо привычно улавливало звуки: приглушенный сиплый бас — «А я правду-матку любому рубану, хочь самому старшине!»; где-то в обозе ржали лошади; задребезжал котелок; кто-то сопел, вероятно, Рубинчик возится с обмотками; чавканье — ну это ясно, Пощалыгин. Чавканье прекратилось, и раздался пощалыгинский тенорок:

— Чего, братья славяне, приуныли? Не вдарить ли частушку?

Сергей разлепил веки. Пощалыгин будто ждал этого, подмигнул ему, запел:

И весна идет,
И цветами пахнет.
Скоро миленький придет...

Четвертая строка была настолько неприличной, что Сергей покраснел, сержант Сабиров хмыкнул, а Чибисов оторвался от газеты и сказал:

— Это еще что? Спел бы чего-нибудь полезное!

— Изволь, паря!

И Пощалыгин, подражая женщине, пронзительно затянул:

Вы молите, девки, бога,
Чтобы Гитлер околел.
Он советскому народу,
Как собака, надоел.

Кругом засмеялись. Чибисов сказал: «Ну, это иное дело!» — и снова уткнулся в газету, читая вполголоса. Пощалыгин проверещал следующий куплет:

Гитлерюга, не рычи,
На нас зубы не точи.
Наша армия сильна,
Поколотит вас она.

Никто не заметил, как подошли и остановились поблизости замполит Караханов и обтянутый, словно спеленутый, ремнями майор в роговых очках. Майор сказал:

— Агитаторов, товарищ Караханов, следует подбирать повседневно. Искать их и находить! Вот взгляните: ефрейтор читает газету. Почти вслух. Но ему мешают...

Караханов не успел раскрыть рта, как майор шагнул к Пощалыгину:

— Товарищ боец!

Тот, оборвав частушку на полуслове, лениво приподнялся.

— Садитесь, садитесь.

Пощалыгин так же лениво опустился на пень, надел пилотку и воззрился на офицеров. Майор поправил очки:

— Товарищ боец, вот вы исполняли частушки... Это что же, собственного сочинения?

— Зачем? Я не сочинитель. Подцепил в Сычевке, девчата пели.

— А, значит, фольклор. Ну-с, это, разумеется, недурно. Но вы несколько мешаете... Вот ефрейтору... Товарищ ефрейтор, как ваша фамилия? Чибисов? Я агитатор полка майор Копейчук. Вы не могли бы почитать газету вслух?

— Могу, товарищ майор! — отчеканил Чибисов.

Он встал в центре группы и, слегка волнуясь, прочел:

— «От Советского информбюро. Из вечернего сообщения двадцать шестого апреля...»

Читал он зычно — на шее вздулась жила, — с выражением, четко отделяя слова. Солдаты, оставив свои дела, повернулись к нему. Даже Пощалыгин прислушался.

После оперативной сводки Чибисов прочитал зарубежные сообщения: в Югославии партизаны вели бои, во Франции расстреляны заложники, англичане отогнали немецкую авиацию, пытавшуюся бомбить побережье, президент Рузвельт выступил с речью.

— Вот вам и взводный агитатор, товарищ Караханов, — сказал майор и поправил очки.

— Да еще недостаточно людей знаем, — заговорил замполит, жестикулируя. — Только что сформировались.

— Оперативней следует, оперативней!

Вернулся комбат. Возле него собрались офицеры батальона. Не слезая с лошади, капитан что-то кратко сказал. Офицеры откозыряли и побежали к своим подразделениям.

— Становись! — скомандовал Чередований. Пощалыгин выругался матом — тихо, но внятно. «Опять марш... Сколько же можно?» — подумал Сергей, поднимаясь с земли.

Караханов улыбнулся. Говорил он по-русски нечисто, с акцентом:

— Ничего, товарищи! Идти немного. Действительно, прошли каких-нибудь пятьсот метров, повернули на боковую просеку, и Чередовский поднял руку:

— Стой!

Подъехала полевая кухня. Солдаты оживились, развязывали мешки, доставали котелки и ложки. Пощалыгин, бормоча: «Давай, давай, а то шанцевый инструмент заржавел», первым подскочил к кухне. К нему, бренча котелками, подстраивалась очередь. Старшина роты Гукасян, жгучий брюнет, в наглаженной гимнастерке и хромовых сапожках, следил за порядком. Повар в белоснежном фартуке, вместо пилотки — колпак, открыл крышку и взмахнул половником.

— Доброго здоровьичка, Афанасий Кузьмич! — пропел Пощалыгин и протянул алюминиевый котелок.

Пожилой, важный повар, не отвечая, плеснул в котелок пшенного супу — не больше обычного:

— Следующий!

Заглядывая в котелок и удрученно вздыхая, Пощалыгин отошел, стоя принялся есть. Сергей устроился на бревне по соседству. Было хорошо видно, с какой жадностью ест Пощалыгин: глотает почти не жуя, большими глотками пьет суп, как воду. Выпив, облизал котелок и грустно сказал:

— Супец. Жить с него будешь, но жениться не захочешь.

«Не наедается, — подумал Сергей, и ему сделалось жаль Пощалыгина. — И что я напал на него из-за того дурацкого пенька?»

— Умоляю вас, Пощалыгин: относитесь ко всему философски, — отозвался Рубинчик, а сержант Сабиров наставительно заметил:

— Пошто, — он любил это совсем не узбекское слово, — пошто все сухари съел до обеда? Похлебал пустой суп, голодный теперь будешь. Бери пример с Курицына...

Курицын — молоденький, белобрысый, с облупившимся носом, хрумкая кусочек сухаря мелкими и острыми, как у мыши, зубами, — запунцовел от удовольствия и простодушно ответил:

— Так я ж, как вы, товарищ сержант. Распределяю хлебушко на цельный день.

Пощалыгин подтянул ремень:

— Буду, буду брать пример. Только не с Курицына, а с Захарьева.

Мрачный, с отсутствующим взглядом Захарьев сидел перед нетронутым котелком, и кадык у него ходил туда-сюда. Услыхав свою фамилию, он будто очнулся и поднес, расплескивая, ложку ко рту. Чибисов ел неторопливо и аккуратно, макая сухарь в суп.

Потом пили чай — кто с сахаром, кто без сахара, съев его еще утром, как Пощалыгин. В это время у кухни появился комбат и с ним — худощавая бледная девушка со старшинскими погонами. На девушке была темно-синяя юбка, обтягивавшая узкие бедра, темно-синий берет, подстрижена коротко, под мальчика.

— Воздух! «Рама»! — прикрыв рот ладонью, прошипел Пощалыгин: так он поступал всякий раз, когда видел женщину.

Комбат вместе с девушкой направился к повару, и Афанасий Кузьмич, моментально утратив величавость, засуетился. Комбат, то хмурясь, то улыбаясь, сказал:

— Вот Наташенька, наша медицина, недовольна нами. Калорийность не та. А ну, Сидоркин, налей мне. Сниму пробу.

Отведав супа, комбат выплеснул остатки на землю. На щеках у него запрыгали желваки, каштановые усики затопорщились, ноздри тонкого носа раздулись:

— Баландой кормить бойцов?!

Перепуганный повар лепетал что-то о пшенном концентрате, но комбат отмахнулся. Как из-под земли, вырос командир хозяйственного взвода Бабич. Хлопая добрыми близорукими глазами, он слушал, как командир батальона распекал его, офицера, при солдатах и беспрерывно повторял:

— Учтем, товарищ капитан... Выправим, товарищ капитан...

Пощалыгин, с интересом наблюдавший эту сцену, сказал:

— Дает комбат жизни. И правильно! Разве так положено харчевать нашего брата? А интенданты зажрались... — И хотя Бабич был человеком нормальной упитанности, Пощалыгин добавил: — Ишь наели ряшки...

Девушка не ввязывалась в происходящее. Сергей бегло оглядел ее: розовые ушки, редкие бровки, на щеках ямочки, припухлые, как со сна, губы. А глаза синие-синие и любопытные, точно вбирающие в себя все, что им попадалось: небо, лес, кухню, комбата, солдат, его, Пахомцева. Когда Сергей поймал ее взгляд, то, сам не зная почему, отвернулся. Но ему тут же захотелось вновь заглянуть в эти глаза.

«А для чего?» — подумал Сергей, однако не сумел перебороть свое желание и повернулся. Он увидел спину девушки, удалявшейся с комбатом по просеке. Интенданта Бабича вовсе не было, будто он испарился.

— Что за дивчина? — спросил Сергей, ни к кому не обращаясь.

Отозвался Пощалыгин:

— Пе-пе-же.

— А что это такое? — Сергей пожал плечами. — Вроде названия автомата. Пе-пе-ша...

— Пе-пе-же — значит походно-полевая жена. — И Пощалыгин захохотал.

Сергей не нашелся что сказать. Но утробный смех Пощалыгина был неприятен. Неужто об этой девушке можно так говорить? Впрочем, его, Сергея Пахомцева, это не касается.

После обеда отдыхали, наскоро нарубив саперными лопатками еловых и сосновых веток на подстилки. Чистили оружие, писали письма, сушили портянки и обувь у костра на краю опушки — здесь расположилась рота. Уже в сумерках опять потянулись к просеке: подвезли ужин, тот же пшенный суп и чай.

По лесу — от дерева к дереву, от куста к кусту — расползались сумерки. Небо потемнело, загустело; как веснушки, высыпали звезды. Прель, сырость. Все грудились у костерика, кто еще в одной гимнастерке, а кто накинув на плечи шинель. Молчали. Пощалыгин и тот не разговаривал, крутил над пламенем бородавчатые кисти. Подкладывали в костер смолистые сосновые ветки: трещало, словно разрывали ситец; когда ветку охватывало пламя, хвоя мигом загоралась и делалась похожей на раскаленные волоски в электрической лампе; искры из костра вылетали, как очереди трассирующих пуль, на лету гасли, превращаясь в пепел — он падал наземь снежинками.

Над макушками деревьев, где-то в вышине, родился ноющий и прерывистый звук, сперва еле различимый, затем посильнее. Взводный командир Соколов хрипло скомандовал:

— Гаси костер! «Рама» летит!

Солдаты зашевелились, но никто не изъявлял охоты тушить костер, у которого тепло и уютно. Внезапно к огню с криком «Гаси! А то засечет!» подбежал Чибисов. Он раскидывал горящие ветви и сучки, затаптывал, ему помогал сержант Сабиров.

Ноющий звук вверху то слабел, то крепчал: немецкий разведчик то улетал, то кружился над лесом. Самолета не видать, но мерещится: на небе проступают очертания крыльев, хвоста и двух фюзеляжей «фокке-вульфа» — точно, смахивает на раму. Чибисов дышит надсадно:

— Цигарки прячьте! А то... бомбой...

Сергей долго укладывался на ветках и долго не мог уснуть. Голове на вещмешке было неудобно. Пробирало холодом. Расстегнув хлястик шинели, он на одну полу лег, а другой накрылся, но это плохо помогало. Вокруг уже спали: переливчато свистел носом Рубинчик, похрапывал Сабиров, скрипел зубами во сне Захарьев. Сергей укрылся с головой, чтобы надышать тепла, но зубы все-таки выстукивали.

Кто-то тронул за плечо. Сергей откинул шинель: над ним наклонилась фигура. Пощалыгинским тенорком она сказала:

— Давай на пару спать. Спиной к спине. Все так.

— Давай.

Они подстелили под себя шинель Сергея, а накрылись шинелью Пощалыгина. Спина Пощалыгина была жесткой, костлявой, но Сергей сразу согрелся.

— Ты, паря, не серчай. Я давеча...

— Ерунда. Спи, — сказал Сергей, забываясь.

2

Командир батальона капитан Наймушин обошел стрелковые роты и возвратился к палатке, которую ординарец успел поставить с помощью ездовых. В палатке было светло — на столике стояла керосиновая лампа — и тепло, пожалуй, жарковато — топилась железная печурка, у ее дверцы возился ординарец Папашенко, сутулый, с длиннющими руками. В палатке находился и Муравьев, адъютант старший батальона.

Когда комбат, еще не потушив карманного фонарика, просунулся в дверь, Муравьев вскочил, звякнул шпорами — он не расставался с ними и в пехоте, куда попал после госпиталя. И фуражку носил старую, кавалерийскую — с синим околышем. На свежем, детски румяном лице его — радость. Папашенко ревниво покосился: он знал, что Муравьев влюблен в комбата.

Наймушин сказал Муравьеву: «Сиди». Скинул ватник на руки ординарцу, присел на раскладной трофейный стул.

— Ну, начальник штаба, как там дела?

Муравьев, звякнув под столиком шпорами, стал докладывать, как устроились на ночь минометчики, пулеметчики, связисты. Не дослушав, Наймушин сказал:

— Ладно, как-нибудь переночуют. А завтра делать шалаши. Сдается, задержимся...

На стене замаячила тень Папашенко:

— Товарищ капитан, ужин собирать?

— Ужин? Обожди маленько. — И, понизив голос, Наймушин спросил Муравьева: — Придут?

— Катерина обещала привести.

— Ну, ну. Так вот, Папашенко, готовь ужин на четверых. Часам к девяти, понял? К ужину сооруди...

— Чую, что соорудить, товарищ капитан. — И ординарец щелкнул себя пальцем по горлу.

Когда он, захватив пустой вещмешок, вышел, Наймушин сказал:

— Золото, а не ординарец.

Муравьев звякнул шпорами.

Пока Папашенко ходил, они умылись, причесались, попрыскались одеколоном. Муравьев подшил чистый подворотничок.

Вернулся Папашенко, стащил с плеча увесистый вещмешок, в котором булькало и позвякивало. Длинными ухватистыми руками он выкладывал на стол флягу со спиртом, американские мясные консервы, куски вареной говядины, буханку хлеба, галеты. На печурку поставил два котелка с пловом.

«Золото, а не ординарец, — снова подумал Наймушин и вспомнил жиденький пшенный суп, который сегодня пробовал. — Черти! Интенданты! А этому Бабичу я пропишу!»

Ровно в девять часов пришли девушки. Одна из них была в хлопчатобумажных шароварах и сапогах, с резкими мужскими жестами, конопатая и чернобровая — батальонная телефонистка; Муравьев звал ее Катериной, а Наймушин — Катенькой. Другая была Наташа. Она смущенно улыбалась и не знала, куда деть свои обветренные, красные руки. Наймушин взял ее за локоть, усадил на кровать рядом с собой. Муравьев с Катей устроились у противоположного края стола.

Катя, взбивая волосы, охорашиваясь, говорила грубым, не женским голосом:

— Вы только подумайте, капитан и старший лейтенант: Ната ни за что не соглашалась идти к вам. «Отчего, да почему, да неловко...» Еле уломала!

— Конечно неловко, — сказала Наташа, пряча руки под скатерку. — Разве что посидеть, потолковать...

— Именно! — подтвердил Наймушин, разливая спирт в кружки и стаканы. — Посидим, поболтаем. Заодно отметим мое назначение.

Муравьев легко поднялся — при каждом его движении шпоры звенели — и схватил кружку:

— За утверждение капитана Наймушина в должности командира батальона! Нынче получен приказ.

Муравьев выпил спирт, из второй кружки хлебнул воды, то же проделал Наймушин. Катя долила в стакан воды и осушила его, не поморщившись. Наташа в нерешительности держала стакан:

— Нет, не смогу.

Наймушин налил остальным еще и сказал:

— Наташенька, не пожелали за меня? Тогда за фронтовую дружбу!

Все чокнулись. Наймушин взял Наташину руку в свою и заставил наконец отхлебнуть.

Стало шумно, бестолково. Разлохмаченный Муравьев изображал в лицах анекдот о том, как Гитлер попал в ад и что получилось из этого. Катя, не таясь, обнимала Муравьева. Наймушин, наклонившись к Наташе, говорил, что война — жестокая штука, но люди и на войне остаются людьми, им по-прежнему нужна дружба и любовь.

— Да, именно: без сердечного тепла, Наташенька, как без солнца, не прожить.

Наташа рассеянно улыбалась припухшими губами, синие глаза подернуты хмелем. Наймушин соображал: «А она миленькая. Как раньше не примечал?»

У печки над котелками с пловом — Папашенко; он не забывал незаметно прикладываться к фляге.

— Крой сюда! — позвал его Наймушин. — С нами чарку...

Папашенко уверял, что терпеть не может этого зелья, но опорожнил целую кружку. Затем пили за победу, и снова Наташа отхлебнула глоток.

У Наташи кружилась голова; на свежий бы воздух, но ноги как ватные. Ей самой непонятно, зачем она здесь. Катя привела? Да и Катю-то она как следует не знает. Наверно, просто захотелось забыть хоть на время, что ты на войне...

Она плохо разбирала, что шептал ей Наймушин. А тот в свою очередь не слышал, как Муравьев, расстегнув ворот гимнастерки, бубнил ему:

— Товарищ капитан, мы за вас... горой...

Посидели еще с полчаса. Муравьев рассказал новый анекдот — про Геббельса, Папашенко показал фокус с картами, Катя пожаловалась на командира взвода связи, который сплетничает про телефонисток, и стали собираться.

— Вы, Наташенька, обождите, — сказал Наймушин и сжал ей локоть.

Катя и Муравьев быстро ушли, исчез и Папашенко. Силясь подняться, Наташа сказала:

— Мне пора.

— Не пущу, моя... беленькая... Будешь со мной. — И он крепко обнял ее.

— Пустите!

Она вырывалась, сразу протрезвев, а он задул лампу.

В палатке было темно, только сквозь фигурные вырезы печной дверцы проскальзывали огненные блики, выхватывая из мрака ножку трофейного стула, угол столика, железную спинку кровати.

Когда дрова прогорели и блики пропали, Наймушин встал и дрожащими руками зажег лампу.

Он ласково погладил Наташу по шее, провел ладонью по щекам: они были мокры от слез.

Она плакала с закрытыми глазами, и это почему-то поразило Наймушина. Он вздохнул, поцеловал ее. Она подняла набрякшие веки и еле слышно спросила:

— За что вы так со мной?

— Наташенька, милая...

— Не прикасайтесь!

Наташа направилась к выходу. Наймушин сделал за ней несколько шагов и остановился в раздумье: «Догнать? После происшедшего лучше пока не лезть. Пускай побудет одна. А завтра... Утро вечера мудренее, именно: мудренее».

Объявился Папашенко, сунул чурку в печь. Наймушин, запустив пятерню в волосы, глухо сказал:

— Еще надо выпить. Есть?

Папашенко замялся:

— У меня лично нет. Но у замполита коньячок... Вещички-то его у нас...

Наймушин собрался обругать ординарца и не обругал, а только процедил:

— Отставить. Сооруди чай.

Неотрывно смотрел на тень ординарца, изгибавшуюся на стене, и вяло думал: «Это еще повезло, что Орлова на сборы в политотдел вызвали. Был бы здесь — мне б не поздоровилось. Да и так пронюхает. С таким замполитом влипнешь... Что-то придется предпринять. И девчонке можно судьбу покалечить. Спирт попутал...»

Не дождавшись чая, он ткнулся носом в подушку и уснул. Папашенко стянул с него сапоги, накрыл одеялом и тоже начал готовиться ко сну.

В печурке постреливало полено, ветер стегал ветвями по брезентовому верху — палатка мягко покачивалась, в горле у комбата булькало, словно он набрал воды и по-мальчишечьи забавлялся.

3

— Подъем! — заорали над самым ухом.

Пощалыгин закряхтел да поплотнее укутался шинелью. Сергей приподнялся на локте, отвернул края пилотки, которую перед сном натянул на уши, чтобы теплей было. Командир отделения Сабиров в нательной рубахе сновал между лежащими телами и, наклоняясь, кричал: «Подъем!»

Бойцы, позевывая, потягиваясь, вставали, вытряхивали шинели, перематывали портянки. Отрывисто, лающе, как при коклюше, кашлял взводный Соколов, затягиваясь самокруткой. Рубинчик кулаком протирал глаза:

— Я вас спрашиваю, зачем так рано будить? Сон для нервной системы — прежде всего.

Занимался серенький, тусклый рассвет. На востоке небо порозовело, на западе было угрюмое, мглистое. Похоже, обложили тучи. Между деревьями повис клочковатый туман; ветви и стебли отяжелели от обильной росы. Каждый след на траве отпечатывался, как на снегу.

— Костерчик бы, — подал голос Пощалыгин.

— Никаких костерчиков, — сказал лейтенант Соколов. — Стягивайте гимнастерки, как Сабиров. И — марш умываться.

Мрачный Захарьев стянул гимнастерку, а Пощалыгин, теребя пуговицы, поежился:

— Прохладно.

— Прохладно? — Соколов засмеялся, он тоже был в одной нательной рубахе. — А Сабиров как? Он же южанин — и то...

— Сержант Сабиров молодец! — сказал молоденький, почти мальчик, Курицын.

— Правильно, — подтвердил Чибисов. — Фронтовик должен закаляться. Иначе как воевать будем?

Построились и во главе с Соколовым цепочкой пошли по еле намеченной тропке в густолесье, к ручью. Он тек по низине, в торфяных берегах, ледяной и прозрачный: сквозь водоросли просматривалось дно в пестрых камешках.

Кто умывался наспех, кое-как, кто с толком, с наслаждением. Сабиров растирал полотенцем обнаженное смуглое тело.

Сергей намылил лицо, шею, наклонился над ручейком. Воду уже замутили. Пожалел, что зубной порошок кончился. Хоть прополоскать рот. Он пошел вверх по течению.

Вернувшись в расположение, приступили к постройке шалашей. Но работали медленно.

Весь день Сергей был безрадостен и смутен. И не сразу обнаружил, что правая часть живота у него болит и почесывается. Привел его в себя Пощалыгин, хлопнув по плечу:

— Чего, паря, чухаешься? Как порося об забор.

— Понимаешь, — сказал Сергей, морщась, что вынужден говорить о подобных пустяках, — что-то чешется.

Сабиров приказал:

— А ну, подыми рубаху.

— Ерунда, товарищ сержант.

— Подыми!

Сергей, сердито крякнув, оголил живот. Отделенный воскликнул:

— Клещ!

Верно: клещ вгрызся, лишь ножки торчали. Кожа на животе вспухла и покраснела. Сергей попробовал ногтями вытащить клеща — впился намертво. Рубинчик, колыхая дряблыми щеками, посоветовал:

— Нужно, Пахомцев, в санчасть.

— Ерунда, — сказал Сергей, заправляясь. Подошел лейтенант Соколов и скомандовал:

— Шагом марш к фельдшеру. Он в тылах, вместе с хозвзводом.

Но там батальонного фельдшера не оказалось — вызван к начальнику санитарной службы дивизии, и Сергея направили в санроту.

Тучи, с полудня рыхлившиеся над лесом, забрызгали дождичком. Нудный, промозглый, он сеял и сеял. Гимнастерка на плечах промокла, между лопатками проскользнула знобящая струйка. Фу, неприятно, надо было шинель надеть.

Под ботинками хлюпало: просека сплошь в лужах. Указатели в потеках — фанерные стрелы с надписью: «Хозяйство Шарлаповой» и с красным крестиком у хвоста стрелы. Реже попадался другой указатель — толстая, из доски, стрела: «Хозяйство Шарлапова». Шарлапов — это командир полка, а Шарлапова — полковой врач, его жена. Супружники, как их кличут в полку.

У поворота, где красовалась уже не стрела, а прямоугольная дощечка «Хозяйство Шарлаповой» и где за стволами виднелись палатки с нашитыми поверху крестами, Сергей столкнулся с командиром батальона. Он приложил руку к пилотке, комбат, нахохлившийся, недовольный, дернув подбородком, тоже отдал честь, прошел мимо.

Возле палатки Сергей соскоблил щепкой грязь с ботинок, в тамбуре отряхнулся, утерся носовым платком.

Переступив порог, он очутился в просторной палатке. Вполоборота к нему за столиком сидела женщина-капитан и писала, перед ней в стакане торчал градусник. Сергей кашлянул:

— Разрешите?

Женщина оторвалась от бумаги, пошевелила затекшими пальцами:

— Пожалуйста.

— Понимаете, доктор, ночевали в лесу — и вот клещ. К вам направили...

— Так, так. Ну-ка!

Сергей, конфузясь, разделся. Врач мельком взглянула и позвала:

— Старшина Кривенко!

Из дальнего угла, откинув занавеску-простыню, вышла девушка, Сергей тотчас признал ее: была с комбатом, когда он пробу снимал, — синие, озерные глаза, которые все вбирают в себя. Наташа.

Завязывая на ходу тесемки, Наташа приблизилась к врачу, выслушала, что следует сделать. Затем отвела Сергея к соседнему столику, выкрашенному в белесоватый, больничный цвет, а женщина-капитан, низко наклонившись к тетрадке, вновь принялась писать, бормоча: «Докладываю одновременно, что по состоянию... на 28 апреля сего года... укомплектованность санитарной роты...»

Наташа пинцетом по частям вытащила клеща, смазала ранку йодом.

— Все, товарищ боец. Вы свободны.

И скрылась за занавеской. Сергей не успел и спасибо ей сказать. Оп поблагодарил врача и, нахлобучив пилотку, выбрался наружу.

Дождь не прекратился. Аспидные тучи цеплялись за верхушки разнолесья, вспарывали себе брюхо, и казалось, как раз поэтому из них льется. Ненароком заденешь ветвь — тебя окатит, как из душа. Это помимо дождя, так сказать, сверх нормы.

Сергей усмехнулся, заторопился: вот-вот темь, добраться бы до роты, а то заплутаешь. Хлюпала грязь с засосом, муторно. Путь пересекло отделение автоматчиков в плащ-палатках, и под их сапогами сытно, по-свинячьи чавкало.

Ну погодка! Тоска. Стоило ли месить грязищу и мокнуть из-за этакой ерунды — клеща? Разве что лицезрел Шарлапову и Наташу. Сергей опять попробовал усмехнуться, однако усмешки не получилось: губы только дрогнули.

Вообще-то девушка симпатичная. Глаза хорошие. Пока она возилась с ним, Сергей украдкой присматривался: ресницы опущены, в подглазьях тени, рот сомкнут. Тогда, у кухни, с комбатом, она была веселее. Наверное, с капитаном интереснее.

Но Сергей не мог и предположить, что сейчас, когда он выдирал ботинки из месива на просеке и размышлял так, Наташа подумала о нем.

Она полулежала на койке, сцепив на шее пальцы. По прозрачному целлулоидному оконцу извилинами стекали капли. Как слезы. Но слез-то уже и не было. Было другое — странная пустота в сердце. И в сердце же, в какой-то его части, не смешиваясь с этой пустотой, а будто само по себе, — неверие. Неужели никому нельзя довериться, никому? И этот молодой боец... Зачем он на нее смотрит? Что ему нужно? Это известно — что ему нужно.

Вероятно, так на нее смотрел и капитан Наймушин. Подозревала ли она, догадывалась ли, что он может подумать о ней так плохо. Ведь она и прежде бывала в мужских компаниях, разные попадались люди — на войне много всяких. Некоторые робели, некоторые ухаживали, некоторые приставали.

На другой половине палатки скрипела пером Шарлапова, бормотали дождевые ручьи, и это было невыносимо. Ей, Наталии Кривенко, хотелось закричать от боли и горя. Но она молчала.

И снова вставало вчерашнее.

Наташа собиралась постирать белье, когда зашла Катя — и фамилии-то ее не знает. Знает лишь, что телефонистка в батальоне Наймушина, при встречах обязательно посудачит о чем-либо, похохочет. В сущности, плохо ей были знакомы и Наймушин с Муравьевым. Слыхала о них: толковые, смелые офицеры — и все. А вот очутилась среди них, пила. Кого же теперь винить?

Катя поутру наведалась: «Чего расстроенная, Ната? Приключилось у тебя... с Наймушиным? Не убивайся, когда-нибудь должно было приключиться. Главное, чтоб без сплетен, на меня можешь положиться. А война все спишет!»

Нет, не спишет. Она так и сказала Кате. И еще сказала: «Оставь, я побуду одна». Катя ушла, широко, по-мужски, выбрасывая ноги.

Потом он появился, Наймушин. То улыбаясь, то хмурясь, просил простить его, говорил, что готов жениться и жить с ней. Он ни разу не спросил, испытывает ли она к нему что-нибудь похожее на любовь. Сидел прямой, подтянутый, покручивая усики, и не делал попытки дотронуться до нее. Это сегодня. А вчера она не сумела вырваться, не сумела крикнуть. Зато она сейчас крикнет!

Наташа вскочила с койки и выбежала за занавеску. Шарлапова обернулась, отложила перо.

— Зоя Власовна! Зоя Власовна! Выслушайте, помогите... — Ее трясло, голос срывался.

— Присядь, — растерянно сказала Шарлапова. Когда Наташа кончила рассказывать, Шарлапова обняла ее:

— Успокойся, девочка! Ах нехорошо! Какое несчастье... Нет, неприятность... Нет, не те выражения...

Она запуталась и умолкла. Мягкие черты ее лица совсем обмякли, будто расплылись, пальцы с коротко остриженными ногтями почему-то ощупали седеющую косу, стянутую узлом на затылке. Вновь обняв Наташу, Шарлапова расстроенно проговорила:

— Ума не приложу, что посоветовать... Может, согласиться и... быть с ним? Женой стать? История была с моей подругой до войны... То же произошло. Ну, его прижали, женился. И, поверишь ли, впоследствии великолепная семья склеилась. Душа в душу. Дети пошли... Что ж ты молчишь? Если Наймушин не сдержит обещания, я мужу пожалуюсь. Роман Прохорович его в политчасть вытащит... Не надо? Ну не надо. Тогда скажи: у тебя хоть капелька чувства есть к Наймушину?

— Не знаю, — оказала Наташа. — Я ничего не знаю...

4

Всю ночь шелестел дождь — так шелестят бумагой. Шалаши не спасали: с потолка капало и текло. С полуночи Сергей не спал, ворочался: мокро, зябко. Чтобы согреться, укрывался с головой. Под боком почмокивал Пощалыгин, во сне обнимался. Сергей отпихивался, но тот лез сызнова.

С рассветом Сергей высунулся из шалаша и обрадовался: дождя не было и в помине, последняя туча отступала на север, подсвеченная зарей. Вразнобой чиликали пичуги. Сергей юркнул в шалаш — там все еще капало с потолка — и затряс Пощалыгина:

— Подъем, подъем!

— Чего тебе? — Лицо у Пощалыгина заспанное, помятое.

— Вылезай, погляди: утро замечательное!

— Из-за того разбудил! Твоя соображай есть? Я б дополнительно придавил полчасика. Сон мировой видал!

— То-то ко мне с объятиями... Не давал спать.

— А что? Точно! Аннушка привиделась. — Пощалыгин хохотнул, но блеклые с нахалинкой глаза — Сергей не поверил себе — были грустны. — Аннушка! Была когда-то бабенка. Огонь! Во как!

— Ладно, — сказал Сергей. — Вынесем-ка шинели. Обсушиваться будем.

Карабкаясь, солнце уменьшалось, но чем оно было выше, тем сильнее шел пар от земли, ветвей, одежды. Солдаты блаженно щурились, подставляя лучам то спину, то грудь.

Готовились к Первомайскому празднику. Достраивали шалаши, посыпали дорожки привезенным с речки песком, мастерили вокруг расположения изгородь, драили оружие, обувь и пуговицы, подшивали выстиранные подворотнички, стриглись и брились.

Пожалуй, один Чибисов не успел привести себя в порядок засветло. С утра он в шалаше замполита писал лозунги. Вытянув от усердия жилистую шею, водил кисточкой по меловому листу, а тщедушный и большеухий Караханов, расстегнув ворот, через плечо Чибисова заглядывал в лозунг:

— Значит, и этот готов? «Наш фронт и тыл едины!» Очень отлично! Еще что имеется? Имеется: «Да здравствует Первое мая — международный праздник трудящихся!» Имеется: «Освободим родную землю от немецко-фашистских захватчиков!» Хватит, как считаешь?

— Можно еще один лозунг, товарищ старший лейтенант, — оказал Чибисов. — Я предлагаю: «Воин, будь смелым и стойким — и ты победишь!» С восклицательным знаком на конце.

— Рисуй!

Чибисов выпустил и ротный боевой листок, факты из своего блокнота дал Караханов: похвалили отделение сержанта Журавлева, где бережно ухаживают за оружием, и рядового Курицына, бдительно несшего службу часового. Затем вместе с замполитом изготовляли красные флажки.

Заглянул командир роты Чередовский. Чибисов вскочил, вытянулся, Караханов, жестикулируя, объяснил, что флажки будут над входом в каждый шалаш.

— Недурно, — похвалил Чередовский, вобрав голову в плечи, чтобы не упереться ею в потолок. — Однако все закончить сегодня!

— Постараемся, — ответил Караханов.

— Будет выполнено, товарищ старший лейтенант! — отчеканил Чибисов.

К сумеркам они с Карахановым наклеили на щиты лозунги, боевой листок, водрузили на шалашах крест-накрест флажки. От этих нехитрых украшений в расположении роты стало как-то уютно, празднично.

Бережно прикоснулся Сергей к трепыхавшейся материи, расправил складку. И вдруг в горле запершило. Кусочек ситца, древко — ошкуренная ветка! Не такой ли флажок был зажат в детском кулачке в тот невероятно далекий год, когда его впервые взяли на демонстрацию? Он восседал на костлявом отцовом плече, и улица из конца в конец струилась одним победным цветом: и флаги, и транспаранты, и косынки. Подрос — и уже сам ходил в шеренгах на Первомай или Октябрь. А в школе был знаменосцем. Дорого бы он дал, чтобы пронести сейчас родное школьное знамя, подавшись вперед, преодолевая лобовой ветер!

Сергей щупал материю, и ему чудилось, что она вспыхивала под пальцами и что остальные флажки на шалашах переливались язычками пламени в схватывающихся, как цемент, сумерках.

Переменчива смоленская весна. Утром окрестности затянуло мглой, высеивал дождик. Караханов охнул, выругался по-казахски, Чибисов чуть не заплакал с досады: лозунги подтекли, покоробились, боевой листок, вовсе размякший, упал наземь. Чибисов подскочил к щитам, попробовал разгладить лозунги, но, пропитавшиеся влагой, бумажные листы разрывались. И флажки были обвислые, понурые.

После завтрака в полку состоялся митинг. Батальоны свели на просторную опушку; в центре — самодельный березовый столик, покрытый кумачом. Знаменосец и два ассистента — все трое рослые, статные, при орденах и медалях — вынесли полковое Знамя, неестественно нарядное: вишневость бархата и золотистость бахромы. Но Сергей подумал, что в складках Знамени, наверное, еще гнездятся пороховые запахи недавних боев. Пронести бы это Знамя!

Дробя эхо, заиграл духовой оркестр. Старшина роты Гукасян похрупывал позади строя хромовыми сапожками и оглядывал бойцов, довольно громко подпевая в такт оркестру.

— Обожает наш старшинка марши, — прошептал Пощалыгин Рубинчику. — Из всей музыки признает марши.

— Умоляю вас, не фантазируйте.

— Разговорчики! — Гукасян округлил глаза.

Но Пощалыгин говорил правду: за годы сверхсрочной службы Гукасян настолько привык к полковому оркестру, репертуар которого сводился преимущественно к маршам, что к иной музыке оставался равнодушен, а оперу откровенно презирал: «Развели симфонию...» Он и ругался так, выслушивая длинное и нудное объяснение провинившегося бойца: «Развел симфонию... Ближе к сути!» Пощалыгин откуда-то проведал, что старшина возит с собой патефон и пять пластинок — марши, проигрывает их в минуты хорошего настроения; впрочем, это были покуда слухи, не подтвержденные фактами.

Гукасян не только подпевал: «Та-ра-ра-рам-рам», но и притоптывал в такт. Старшина предвкушал момент, когда рота пойдет под оркестр.

Грузно ступая, за березовый столик встал командир полка Шарлапов. На вид ему можно было дать все шестьдесят — седой, рыхлый, с одышкой. Надев очки с простенькими металлическими дужками, подполковник откашлялся и, задвигав мясистым носом, неожиданно высоким, вибрирующим голосом прочитал:

— «Приказ Верховного Главнокомандующего, 1 мая 1943 года, № 195, город Москва. Товарищи красноармейцы и краснофлотцы, командиры и политработники, партизаны и партизанки, рабочие и работницы, люди интеллигентного труда! Братья и сестры, временно подпавшие под иго немецких угнетателей! От имени Советского Правительства и нашей большевистской Партии приветствую и поздравляю вас с днем Первого мая!..»

Юношески звенящий и одновременно задыхающийся в паузах между предложениями голос командира полка будто крошил звучную тишину на поляне. Моросило, и газета в руках Шарлапова посерела. Стоявший рядом моложавый майор с родимым пятном на скуле — заместитель Шарлапова по политической части — прикрыл ее плащ-накидкой.

Перебарывая одышку и подергивая носом, Шарлапов выкрикнул: «Ура!» Повторенный сотнями глоток, этот крик высек в разных концах леса перекатное эхо.

Затем держали речи знатный снайпер Черных, окавший гулко, как из бочки, командир третьего батальона майор Хомяков — над кармашком гимнастерки поблескивал орден Александра Невского, сапер-мужичок с кулаками-кувалдами, красавец минометчик, в волнении снимавший и надевавший пилотку, разлохмачивая иссиня-черные, в колечках, волосы.

Один из них говорил зычно, другой еле слышно, но все они были неважные ораторы. Переминаясь, одергивая гимнастерки, заверяли, что выполнят приказ Верховного Главнокомандующего, будут совершенствовать воинское мастерство, точно выполнять приказы командиров, блюсти дисциплину. И кончали свои выступления как-то внезапно, на полуслове: так и кажется, что человек еще скажет, а он уж, глядь, направился в строй, на место.

Но вот к столу подошел Чибисов — на лбу набухла вена. Он помолчал несколько секунд, подался вперед. Мужественный, страстный баритон:

— Боевые друзья! Фронтовая семья, навеки спаянная беспредельной преданностью Отчизне-матери и нашему народу! Мы собрались здесь, чтобы у алого стяга поклясться: не пожалеем ни крови, ни самой жизни, но выполним долг воинов-освободителей! За нами родная земля, которую мы обязаны защитить, и перед нами родная земля, которую мы обязаны вызволить! На запад, товарищи! Помня о приказе Верховного Главнокомандующего, в грядущих сражениях покажем несгибаемую стойкость, смелость и удаль — и победа осенит нас своим крылом! Ура!

— Аи да Чибисов! Оторвал. Как по печатному, — восхищался Пощалыгин, когда митинг закончился и стали готовиться к тому, чтобы промаршировать под оркестр.

Сергей поморщился:

— Торжество, праздник, а ты — оторвал... Подбежал старшина Гукасян, выкатил белки:

— Разговорчики! Ножку мне дайте! Ножку! Заухала медь. Бойцы зашагали на месте, двинулись.

Гукасян суетился возле строя:

— Ножки не слышу! Дайте мне ножку!

Когда подразделения разошлись по лесу, начался обед. Мясной суп, по три пирожка с картофелем, белый хлеб, компот! Остался доволен даже Пощалыгин. Лоснясь масляным ртом и чавкая, он поставил большой палец торчком:

— Во харч! Ежели б и по будням...

Перед вечером на той же поляне слушали концерт. На грузовик с откинутыми бортами взобрался пожилой артист во фраке и объявил, что сейчас выступит фронтовая бригада под руководством Леонида Златогорова. «Леонид Златогоров — это я», — добавил артист, и обступившие машину бойцы захлопали.

Леонид Златогоров читал сатирические стихи и фельетоны, из которых явствовало, что глупее Гитлера никого на свете нет, объявлял номера, и с его отечного, больного лица не пропадала улыбка, словно навсегда приклеенная.

Жонглер был тоже в возрасте, с черной повязкой на глазу; зрители ахали, как это он ухитряется не уронить свои шары, тарелки и ножи. Его сменила певица — пышная женщина в бальном платье, с кудряшками, по-детски картавя, она пела про то, как девушка провожала на позиции бойца и как в девичьем окошке горел неугасимый огонек.

Сергей оглянулся. Из его отделения на концерте почти все. Раскрыв рот, внимает происходящему на грузовике Курицын; не шевелятся Сабиров и Чибисов; одобрительно кивает Рубинчик, его щеки колышутся; не спускает взора с певицы Пощалыгин. А вот и лейтенант Соколов — растопырив пятерни, оглушительно хлопает после каждого номера. Старшина Гукасян презрительно выпятил губы.

Не оправдал надежд старшины и баянист: играл вальсы да польки. В заключение еще раз выступила пышная женщина с кудряшками. Теперь она была в трусиках и майке, и Пощалыгин восхищенно цокнул языком. Артистка показала обруч, стала пролезать в него. Она стояла, наклонив голову к самому полу, сложившись вдвое, и руками толкала обруч. Но на бедрах он застрял, не поддавался. В первых рядах зашушукались, Пощалыгин хохотнул:

— Жми, милаша!

— Перестань! — Сергей дернул Пощалыгина за рукав. — Не болтай.

— А ты не закупил! — огрызнулся тот. — Учитель объявился...

«Эх, толстая кожа», — подумал Сергей. Ему было отчего-то остро жаль и пожилого отечного Златогорова, и одноглазого жонглера, и покрытую от холода гусиной кожей женщину, которая никак не могла пролезть сквозь обруч.

В шалаше перед сном Пощалыгин распространялся:

— Вкусная бабенка. Ну, та, в дырку лезла... А что! Искусство! Это, паря, мудреная штука. Я, ежели на то пошло, тоже к нему касался. Во как! Между прочим, прошел богатую школу жизни. В стране, почитай, нету уголка, где б не был Гоша Пощалыгин. Брехать не стану: заграницу не нюхал. Но Россию проехал! При случае обокажу... А сейчас про это... про искусство...

Двое уже спали — Рубинчик свистел носом, Захарьев скрипел зубами, протяжно зевал Чибисов. Курицын подобрался поближе к рассказчику. Сержант Сабиров сказал:

— Не затягивай, Пощалыгин. Отбой скоро.

— А чего затягивать? Что у меня, соображай нету? Ну вот... Об ту пору я проживал в Чите. Это моя родина, Забайкалье. Небось слыхали песню: «По диким степям Забайкалья»? Голос у меня хриповатый, а песня мировая. Чего? Не беспокойся, сержант, всю песню петь не буду... Да... Молодой тогда был, лет двадцать, вроде Пахомцева. А может, и помоложе, как Курицын. Молодой, а насчет баб тертый, виноват... насчет женского пола. Обожаю их, чертовок!.. Слесарил я на заводе, паровозы, вагоны латал. И была на заводе, в конторе, девка. Ух красавица! Картина! Люсей звали. Решил я за ней приударить. Ну, так и этак — на танцы приглашаю, в парк, в кино, букетики дарю. Ни в какую! И тут надоумило меня. Люся-то увлекалась искусством, проще выразиться — самодеятельностью. Играла в драмкружке. Я и заявляюсь туда: запишите. Те удивляются: ты же предпочитал гулянки? Повлекло, говорю, на сцену. «А талант в наличии?» — «В наличии». Ну, не буду брехать насчет таланта, с произношением мытарился, слова не так говорил, а насчет Люси — порядок! Читки всякие, репетиции там, премьеры, спектакли — и на этой базе через месяц Люся моя. Искусство подсобило... Но оно и подвело. — Пощалыгин завозился, еловые ветки под ним хрустнули. — Подвело, и еще как! Ставили мы пьеску. Под названием «Коварство и любовь». Сочинения, кажись, Шекспира.

— Шиллера, — угрюмо поправил Сергей.

— Точно, Шиллера! Ну, такая любовная, из жизни немцев. На сегодняшний день, понятно, не к месту: воюем с фрицами. Но об ту пору, до войны, — ничего. Да... Я в пьеске играл секретаря... Вур... Вурм... Точно: секретаря Вурма. В пьеске какое содержание? У старикана музыканта, имени-отчества не упомню, была дочка, Луиза. Ее полюбил сын богача буржуя, по прозванию, кажись, Фердинанд. И она его обратным манером полюбила. Однако папаша Фердинанда категорически возражает против данного брака. И подговаривает Вурма, чтоб тот подговорил Луизу, чтоб она поклеп на себя возвела, чтоб Фердинанд от нее отступился. Во как! Не упомню, чем пьеска закругляется, это и неважно. Другой фактор важный. Я уже наметил девку из техникума, Дусю, а Люсю — в отставку. Ну, Люся допыталась про ту Дусю и закатила скандал. Перед самым спектаклем. Чуток меня по мордасам не отхлестала. Спасибо, занавес подняли. Ну, все идет своим чередом. Начинается сцена: секретарь Вурм, я то есть, заявляется к Луизе, чтоб уломать ее насчет поклепа. Выхожу на сцену чин чином: парик, кафтан старорежимный — и пускаюсь шипеть, как учил руководитель драмкружка. Так и так, мол, Луиза, черкните письмецо любовное некоему старикашке. А Луиза ни в какую! Прыгает по сцене, волнуется. Понятно, неохота напраслину на себя возводить и лишаться этого самого Фердинанда. Ну а я шипом все за ней, за ней. Она кричит, возмущается и — бац меня! Аж чуток парик не слетел. И еще, и еще. Я ошалел. По пьеске никогда раньше она меня не била, а только возмущалась до крайности. А тут моя Люся ровно ополоумела: лупит и лупит пощечинами, аж морда у меня горит. Засекаю: в зале аплодисменты, крики: «Так его, подлеца!» А в антракте, это по-ученому перерыв, руководитель драмкружка собрал нас и заявляет, долгогривый: «Учитесь у Люси! Она по-новому, по-своему трактовала сцену объяснения с Вурмом! Молодчина Люся, здорово перевоплотилась!» А Люся — в рев: «Ничего я не перевоплощалась! Просто рожу этого обманщика, потаскуна, не могла близко видеть. Не удержалась...» Ну, все и всплыло. Отчалил я из театра, а заодно с завода...

«Ишь ты, артистическая натура», — с недобрым чувством подумал Сергей, когда Пощалыгин, устраиваясь на ночлег, коснулся его своими ребрами.

Разговоры в шалаше смолкли. Слышно было, как снаружи ходил по линейке часовой да в отдалении, в шалаше, где жили старшина Гукасян и писарь, сипел патефон — один и тот же марш «Тоска по родине». Вероятно, число пластинок у Гукасяна Пощалыгин преувеличил.

И опять донимали сырость, холод, еловые ветки, норовившие кольнуть в бок побольней. И все-таки это был праздник, ибо сам старшина не торопился с отбоем.

А завтра наступили будни.

Перекусив черным хлебом и пшенным супом, рота отправилась на занятия. Сперва сидели под сухостойной сосной, кора которой, как в пулевых дырах — работа дятла, и лейтенант Соколов, сбив фуражку на затылок, объяснял:

— Собираем затвор... раз, два, три! Разбираем затвор... раз, два, три!

Лейтенант действовал с ловкостью фокусника, и это впечатление усиливалось тем, что он, немного рисуясь, произносил: «Раз, два, три!» И казалось, что вслед за этим он должен был еще воскликнуть: «Алле, хоп!»

После изучения материальной части занимались на просеке строевой подготовкой. Отрабатывали подход к начальнику и отход, Рубинчик норовил поворачиваться через правое плечо и пальцы подносил к виску собранными в щепотку, маршировали попарно и поотделенно, и старшина Гукасян сверкал белками:

— Это строевой шаг? Ножки не слышу!

Солдаты печатали шаг. У Чибисова от старательности надувались жилы на шее, у Рубинчика трепыхались щеки, Пощалыгин ворчал:

— На кой это хрен сдалось?

А затем вышли в поле. Почва здесь, особенно на взгорках, была посуше, чем в лесу. И воздух был теплее, и ветер ласковый. Сергей подставлял ему лицо, глубоко дышал.

Зеленела, сочнела трава на солнцепечных взлобках, резиново поскрипывала под подошвами. Алая кора волчьей ягоды была усеяна крапинками, будто засижена мухами, а безлистые еще ветки с остропалыми, короткими отростками походили на птичьи лапы. На все четыре стороны вязли в синей дымке леса. На опушку одного такого ближнего лесочка и предстояло наступать роте.

Старший лейтенант Чередовский клацнул металлическими зубами и затрубил рожком, висевшим на шнурке, взводные скомандовали: «Вперед!», и рота развернулась в цепь. Сергей проделывал то же, что и все: шел ускоренным шагом, падал на землю, отползал вправо, проверив прицел, целился и спускал курок. И снова вскакивал, шагал, падал, стрелял. Скатка немилосердно терла шею, вещмешок колотил по горбу, а противогаз и лопатка — по ляжкам. На губах — горько-соленый вкус пота.

Чередовский, уравновешенный, невозмутимый, дал вводную: рота накрыта артиллерийским огнем — и бойцы броском пробежали метров сто. Все дышали, как загнанные, и очень обрадовались, когда ротный подал сигнал; лежать на месте.

Сергей повернулся на бок, отцепил саперную лопатку и начал рыть перед собой — земля была податливая, рыхлая. Справа от него окапывался Захарьев, слева — Рубинчик, а еще левее — безмятежно полеживал и жмурился на солнышко Пощалыгин. Сержант Сабиров подполз к нему:

— Пошто не окапываешься?

— Чего? — Пощалыгин притворился непонимающим. — Ах, окоп! А зачем его копать, ежели готовый в наличии? Военная смекалка. Вон окопчик. Для меня!

В самом деле, метрах в семи впереди — старый окоп. Пощалыгин, пригнувшись, побежал к нему и с разбегу плюхнулся. И жестоко поплатился: сверху земля в окопе казалась подсохшей, но под трещиноватой корочкой на дне была грязь. Перепачканный, свирепо ругаясь, Пощалыгин вылез из окопа. Сабиров, довольный, сказал:

— Пощалыгин, кончай с матерщиной. А то получишь взыскание.

«Выслуживаешься?» — подумал Пощалыгин и выматерился — на сей раз в душе.

К рубежу атаки ползли по-пластунски, и все выпачкались. На рубеже — заросли засохшей пепельной черемухи — дозарядили оружие, приготовили деревянные болванки, заменявшие гранаты, и, разнобойно горланя «ура», побежали к опушке.

Вот она, цель наступления — полузаваленная траншея, месяца два назад немцы держали в ней оборону. Сергей спрыгнул на дно траншеи в настоящем, неподдельном боевом азарте.

В расположении роты Пощалыгин, отчищая шинель, жаловался:

— Фронт это или тыл? Гоняют, как цуциков.

— Спасибо за это скажи. Здесь попотеешь, в бою меньше крови, — сказал Захарьев, уставившись в землю. Пощалыгин ухмыльнулся: великий немой заговорил, то в день слова не произнесет, а тут целую речугу закатил. Но на гимнастерке Захарьева была пришита золотая полоска — знак тяжелого ранения, и Пощалыгин промолчал: фронтовик все ж таки. А у Сабирова только красная нашивка, царапину получил, а воображает черт-те что. Придирается, дышать не дает. И этот Чибисов прет с поучениями: «Опыт фронтовиков — бесценный фонд». Опыт, фонд. Туда же, глиста. Чтобы вернуть приятное состояние духа, Пощалыгин решил потолковать о своем прежнем, довоенном житье-бытье. Пускай знают, что он не пальцем деланный: поглазел на белый свет и себя людям показал. То были люди! Сабиров им в подметки не годится.

Пощалыгин почмокал и сказал:

— Эх, паря, паря, вдругорядь раскидаешь мозгой, как до войны жил-поживал, аж не верится! Сколь поездил по стране! Всю превзошел! Пушкин Александр Сергеич как выразился? От хладных финских скал до пламенной Колхиды... Это стишок... Да... Почитай, и не был я в одном Жень-Шене.

— Как? — усмехнулся Сергей.

— Жень-Шень. Это горы. Высокие!

— Чудак. Тянь-Шань. А женьшень — корень, лекарственный...

— Ну да, Тянь-Шань, — не смутился Пощалыгин. — Только там и не побывал... Да на Севере не побывал. Но дружок, Кеша Бянкин, травил: полярная ночь, белые медведи, мороз — аж спирт замерзает, а кругом эти... Как их?.. Айзенберги...

— Айзенберги — это еврейская фамилия, — вмешался Рубинчик, и солдаты прыснули. — У меня в магазине, а я директор универмага, служил продавец в обувном отделе. Я ему долбил: «Айзенберг, чтобы торговать, необходима аккуратность, необходима...»

— Чего ты пристал ко мне с каким-то Айзенбергом? — обозлился Пощалыгин.

Рубинчик хладнокровно доматывал обмотку:

— Умоляю, не грубите. Вы об айсбергах, а я — об Айзенбергах. Это еврейская фамилия.

— Ну и хватит, замолчи!

Рубинчик похлопал по икре, проверяя, прочно ли намотал обмотку, взялся за другую и лишь тогда сказал:

— Я вам говорю: «вы». И вы мне говорите: «вы».

— Да иди ты...

— Прекрати, Пощалыгин! — закричал Сергей. — Александр Абрамович на пятнадцать лет старше тебя, а ты хамишь!

— Виноват-с, простите-с. — Пощалыгин, придуриваясь, кланялся и сюсюкал. — Больше не буду-с.

Он сплюнул, направился к выходу из шалаша:

— Господа, фоны бароны.

Вернулся спустя пять минут и как ни в чем не бывало весело сказал:

— Ну, братья славяне, дрыхнуть? Пахомцев, стели шинельку. Мы с тобой, как муж с женой, спина к спине...

* * *

По распорядку утрами Караханов проводил политинформацию — читал записанную батальонными радистами сводку Информбюро. Сводки были спокойные — на фронтах ничего существенного, бои местного значения, поиски разведчиков и артиллерийская перестрелка. Но у Сергея каждый раз сжималось сердце: Информбюро сообщало о крупных воздушных боях на Кубани. Уже недели три немецкая авиация рвалась бомбить Краснодар. Как там, в родном городе? Может, поэтому и от мамы ничего нет — из-за бомбежек? Жива ли она, что с ней?

Прочитав сводку, замполит вставал на цыпочки и неизменно спрашивал:

— Вопросы имеются?

И неизменно поднимался Пощалыгин:

— Что насчет второго фронта? Когда откроется?

— В свое время откроется, — отвечал Караханов.

В перерывах между занятиями, когда поступала почта, Чибисов читал вслух дивизионную газету. Однажды он взял ее и необыкновенно торжественным тоном прочел:

— «Дела и люди подразделения Чередовского...» Сначала никто не понял, что газета пишет об их роте, но Чибисов стал называть фамилии, и к газетному листу потянулись, он пошел по рукам. Под корреспонденцией подпись курсивом: «Ефрейтор Арк. Чибисов».

— А почему — Арк.? — спросил Пощалыгин у Сергея.

— Сокращенно — Аркадий.

— Здорово! — уважительно сказал Пощалыгин. — Расписал про нашу роту. И тебе выдал... А ругать в газетке дозволяется?

— Конечно. — Подошел сам Чибисов. — Нерадивых бойцов. Критикуют.

— Здорово, — повторил Пощалыгин.

Дни подстраивались один к другому в затылок — однообразные, бедные внешними событиями. От зари до зари солдаты занимались учебой: изучали винтовку, автомат, ручной пулемет, гранаты, проводили боевые стрельбы, совершали марши — иногда в противогазах, зубрили уставы, окапывались, атаковали, отбивали воображаемые нападения танков и самолетов и чего только не делали! К отбою уставали так, что язык вываливался, по определению Пощалыгина. И погода не радовала: солнце прорезывалось изредка, небо в тучах, перепадают дожди, утрами и вечерами не рассеивается гнилой туман.

Народу в отделении поубавилось: на кратковременные сборы ручных пулеметчиков откомандировали в дивизию Захарьева, Чибисова вызвали в полк — сперва на семинар агитаторов, а после оставили на семинаре редакторов боевых листков. Прощаясь, Чибисов наказал Рубинчику сохранять его письма, и теперь Александр Абрамович беспокоился не столько о своей корреспонденции, сколько о чибисовской.

Почтальон приходил перед обедом. Это был пятидесятилетний нестроевик, страдавший плоскостопием и мобилизованный совсем недавно. Почтальон неимоверно тощ, и шинель на нем болталась, как на пугале. Его замечали издали: «Петрович ковыляет!» Фамилии его не знали.

Петрович, расстегивая клеенчатую сумку, хромал в центр тесного круга и вздымал пачку разноцветных бумажных треугольников. Показывал в улыбке бескровные десны:

— С условием: плясать!

Но никто не плясал. Счастливцы нетерпеливо выхватывали у Петровича треугольники и отходили. Сержант Сабиров, прочитав письмо, сидел неподвижно, скрестив ноги, и смотрел вдаль, за лесную кромку, на юг. Курицын заливался краской, перечитывая письмо, и с каждым разом румянец становился гуще. Рубинчик получал не треугольники, а конверты: в них почти всегда были фотокарточки жены и двух дочерей, толстощеких и горбоносых, как Рубинчик. Показывая фотографии, Александр Абрамович объяснял: «Мой брат Иосиф фотограф. Щелкает».

Еще не вскрывая конверта, он вопрошал у Петровича!

— Чибисову есть?

Если не было, Петрович разводил руками, как бы оправдываясь:

— Пишут. Вон и Пахомцеву, и Пощалыгину пишут, И Захарьеву...

Случившийся поблизости старшина Гукасян сказал:

— Захарьеву неоткуда получать. Погибла у него семья.

— А вот у меня, ежели на то пошло, куча родных, знакомых и прочих близких. А переписки нету, — сказал Пощалыгин, и его выцветшие глазки, как тогда, при упоминании о приснившейся Аннушке, утратили на мгновение свой нагловатый блеск, стали грустными.

— Напишут, беспременно напишут, — по выработавшейся привычке утешать шамкал Петрович, хромая дальше.

Сергей провожал его взглядом, пока болтающаяся, как на палке, шинель не скрывалась.

Но сегодня все произошло по-иному. Едва отдышавшись, Петрович поманил Сергея пальцем:

— Пахомцев, танцуй! Кто прав? Написали?

Сергей, будто через силу, подошел к почтальону, взял сложенный из листа ученической тетради треугольник и, беспомощно озираясь, завертел его в руках.

— Ополоумел от радости, — сказал Пощалыгин. — Да раскрой! Читай!

Сергей опомнился. Взглянул на обратный адрес. «Краснодар, улица Чапаева, Пахомцева...» Мама! Жива! Тугое и горячее подступило к горлу, и, чтобы не заплакать, Сергей закусил губу.

Он протолкался сквозь толпу и пошел к курилке — скамейке из березовых жердей у врытой в землю бочки с плавающими окурками, развернул треугольник. На серой в волосках бумаге, исчерченной косыми линиями, прыгали фиолетовые с наклоном в разные стороны буквы.

«Дорогой мой сынок Сережа!» Он прочитал письмо и от волнения мало что понял. Ясно было одно: мама жива. Жива!

Успокоившись, вновь поднес листок к глазам:

«Дорогой мой сынок Сережа! Я не могла ответить на твои письма. Почему не могла, я тебе сообщу позже, а сейчас сообщу только, что жива и здорова. Сегодня я впервые попала домой, соседка Мария Даниловна, ты ее помнишь, из седьмой квартиры, передала мне твои письма. Спасибо ей, сберегла. Драгоценный мой сынок, значит, ты жив! А для матери больше ничего не надо, лишь бы знать, что жив. Ты сообщаешь, что болезни тебя не донимают, как будто их и не было. Дай бог, милый мой сынок, быть тебе здоровым и благополучным. Верю и надеюсь, что мы доживем до встречи. Когда же настанет этот счастливый день? Разбивайте скорее проклятого Гитлера. А костюмчик, который ты носил до армии, я сберегла, он совсем новенький. И еще лежит отрез, помнишь, еще при отце был, ему собирались пошить. Шерсть в полоску. Дожидается тебя. Закончишь войну, приедешь, и мы сошьем тебе костюм. Сынок мой Сережа, нет ночи, чтобы не видела, тебя во сне. Разные сны бывают. Одни вроде к счастью, другие страшные. Береги себя. Помни, ты у меня один. Бей немца. Поклонись всем товарищам, они тоже пускай бьют Гитлера. Пиши, если возможно, почаще. Хотя я понимаю, что на фронте времени мало. Из твоих писем я догадалась, что ты на Западном фронте, так это? Дорогой сынок Сережа, жди большое письмо. А пока крепко тебя целую. Храни тебя бог! Твоя мама».

Слова «на Западном фронте» были зачеркнуты черными чернилами, но зачеркнуты впопыхах, небрежно и потому читались без труда.

Сергей, ссутулившись, сидел перед бочкой, кусал губы, вытирал рукавом глаза. На песчаной дорожке, направляясь к курилке, появилась группа бойцов. Сергей поспешно спрятал письмо в карман гимнастерки, у сердца.

Дальше
Место для рекламы