Содержание
«Военная Литература»
Проза войны

Глава 13.

Пашка. Часть 1

К концу первого полугода службы Пашка впервые попробовал покурить "дряни". В общем-то, ничего о этом он для себя не открыл и удивленно смотрел на ребят из своего взвода, которые, накурившись анаши, сидели и лежали в расслабленных лозах. Сладковатый н удушливый запах дыма, маслянистый привкус в гортани и во рту - вот и все, что почувствовал Пашка. Чуть позже ребята притащили из рейда какую-то другую штуковину. Она и по виду сильно отличалась от предыдущей: почти черный цвет, на ощупь липковато-тугая и резкий запах масла - вот что отличало ее. Процесс курения тоже был особенным. Не нужны были традиционные папиросные гильзы или сигареты. Вещество скатывалось в маленький, размером со спичечную головку, шарик, насаживалось на острие иглы и поджигалось. Опиум медленно тлел, курился синей струйкой дыма. Нужно было лишь с силой вдыхать через ноздри этот плотный дым, и эффект не заставлял себя ждать. Пашка попробовал и такой способ. Результат оказался необычным. По позвоночнику стал подниматься теплый мягкий шар, добрался до затылка, перекатился в лобную долю и растекся приятно-оглушающим нежным раствором. Ноги разом отяжелели. Пашка плюхнулся задом в пыль, прислонился спиной к ящикам со снарядами, сложенным штабелями на складе, который сейчас охранял Пашка. Окружающие звуки гасились ватой, в которую превратился жидкий раствор в голове... Насыщенное истомой тело приятно обезвесилось, создавая иллюзию полета. Глаза призакрылись, оставив узкую полоску бельма под веками, зрачки закатились. Голова бессильно свалилась на плечо. Рот безвольно открылся, из него обильно потекла слюна. Блаженство медленного парения все нарастало и нарастало, грозя оборваться страшным падением. Потом все куда-то ушло, разом выключилось. Пашка подремал некоторое время. Внезапная сухость во рту и головная боль швырнули его в реальность: в звуки, в движение, в жизнь боевого полка. Неприятные ощущения прошли достаточно быстро, оставив после себя небольшую, даже приятную в какой-то мере боль в суставах. Пашка еле дождался смены и побрел на кухню, где в больших котлах держался отвар колючки. Пил Пашка долго, вес никак не мог утолить жажду. Отходил было, да потом вновь возвращался и опять пил, пил, пил... Пот ручьями растекался по телу, напитывая ткань хэбэшки. Пашка набрал из узкого ствола колодца воды и выстирал форму. Вечером ребята предложили ему еще разок "хапнуть", но Пашка отказался - не хотелось больше чувствовать себя беспомощным хотя бы даже и под кайфом.

Рота Пашки находилась во втором эшелоне охраны кандагарского аэродрома на отдыхе. Занимались с утра до вечера строевой подготовкой до чертей в глазах, до одурения, до "потери пульса", как называл это состояние старшина роты прапорщик Рахимбобоев, огромный, мускулистый туркмен. За глаза солдаты называли его Рэмбобоевым, и в этом изредка даже сквозило уважение, но очень редко...

Вскоре роту перевели на выносные посты - на "блоки". Жизнь там была ужасной. Камни, бетон "блока", ежедневная смерть, кровь и, как единственное спасение от всего этого - гашиш. Рядом с "блоком", где "тащил" службу Пашка, врос в каменистую почву маленький кишлачок, живущий своей непонятной азиатской жизнью. Люди там жили пугливые, несмотря на то, что кишлачок был договорный. Один из прежних командиров "блока" догадался бросить от движка на дувалы провода, и вечерами в кишлаке загорались тусклые лампочки, что приводило афганцев в благоговейный трепет. Изредка подбрасывали в кишлак керосин, лекарства. Но им было поставлено условие. Как только из кишлака в сторону шурави произведется хоть один выстрел, электричество вырубят и кишлак выжгут. Вот и приходилось седобородому "старшине" кишлака крутиться между шурави и моджахедами, чтобы сохранить столь шаткое равновесие. Видимо, духи понимали всю безнадежность положения для жильцов кишлака и совершали нападения на "блок"" только не со стороны кишлака. Кишлак давно и прочно вошел в жизнь "блока". Солдаты постоянно уходили в "самоволки", меняли шмотки, консервы со сгущенкой и тушенкой, керосин на гашиш. Некоторые из старослужащих имели какие-то свои дела в кишлаке и, несмотря на запрет командования, все же просачивались туда. Пашка тоже имел свой постоянный канал добычи наркотика. Перед выходом на "блок" он набивал вещмешок старыми майками, хэбэшками, сумками от противогазов и прочим тряпьем. Обмен производился по давно установленному тарифу. За майку давали на два "косяка", за хэбэшку - четыре-пять. Пашка сотрудничал все время с высохшим от старости одноногим Халимом. Халим ловко скакал на одной ноге, опираясь обрубком другой на самодельный протез из узловатого крепкого дерева. Он брал шмотки, смотрел их на свет, определяя степень крепости, бросал их через плечо в темень лачуги на кучу другого тряпья. Рассчитывался за каждую вещь отдельно. Обычно Пашка, получив плату за первую шмотку, тут же закуривал мастырку и, блаженно затягиваясь, спокойно смотрел за суетливыми руками старика, ловко хватающими вещи и тут же бросающими плату, завернутую в тряпицы, перед Пашкой.

Однажды Халим, хитро улыбаясь, предложил Пашке вместо гашиша шароп-водку. Пашка вначале даже обалдел, ни фига себе! "Сибирская водка"! Повертел в руках длинную стройную бутылку с винтом-крышкой и... отказался. Ну ее на хрен! Это в начале службы, когда только начал ходить "на войну" с духами она нужна была, еще не знал тогда гашиша. Ох, как нужна была тогда водка! Первые смерти переживались как своя. Сколько дней - столько смертей, а то и по нескольку за день. Возвращаешься в палатку, а там пустые койки. Поперву эти койки аккуратно заправляли, на подушки клали панамы убитых, а потом перестали - в привычку вошло, да и новеньким где-то спать надо было. Внутри все заскорузло, запеклось от ежедневной крови, так что до особых сантиментов не было ни времени, ни сил. После первых смертей головами молотились обо что придется от страха и ужаса за жизнь свою, орали и психовали, рыдали и блевали от слабости не физической, нет, от слабости душевной... А что толку! Все равно, не сегодня, так завтра в рейд, в "зеленку", на "блоки", мать, их... Поэтому и долбили наркоту по-черному. Все как-то легче. Хоть не думаешь о тех, кто уже лег, и когда твоя очередь.

В этот раз Пашка быстро изменялся и вернулся на "блок". Почти все уже были на месте, по лицам видно, что накуренные и затаренные. Офицеры изрядно выпили и сильно пьянели. "Дурь" они не курили или почти не курили, а вот спирт или водку употребляли постоянно. К выходу на "блоки" не только солдаты, но и офицеры готовились. Искали спиртное, меняли на все, что угодно, лишь бы достать, лишь бы не оказаться нормальным человеком в ненормальных обстоятельствах. Покупали бутылку за десять-пятнадцать- двадцать чеков, отдавали то, что собирались везти домой матери, жене, детям...

Старшина метался по "блоку", матерился, смешивая русские и туркменские ругательства, раздавал тычки и оплеухи тем, кто попадался под руку. Пашка спросил у молодого Иванова:

- Что это Рахим лютует?

- Кто-то у него мешок насадил со шмотками,- отозвался Иванов, чуть приоткрыв воспаленные веки,- по-моему, Оська. Как только пришли сюда, он сразу в кишлак сдернул.

Старшина заставил всех построиться, пьяно пошатываясь, пошел вдоль строя, пересчитывая всех ударом толстого пальца в грудь.

- Где Быков? - проревел он, обводя взглядом строй, замерший в равнодушном ожидании.

- Я еще раз спрашиваю, где Быков?.. Где он? - старшина подскочил к радисту Смыкину , - где Быков?

- Не знаю, - вяло ответил Смыкин.

Прапорщик, не размахиваясь, воткнул свой кулак апперкотом в челюсть радиста, тот, отключенный, упал.

- Где Быков? - подошел к следующему - хиляку Попцову, который и автомат-то с бронежилетом на себе еле таскал.

Попцов тоже полетел в пыль. Так старшина прошел через весь строй, в конце которого стоял Пашка.

- Где Быков? - протянул старшина, сверля Пашку налитыми кровью глазами, шумно втягивая через широкие, раздувшиеся ноздри горячий воздух.

- Не знаю, - зло бросил Пашка, напрягая пресс и готовясь отбить удар старшины.

Рахимбобоев резко вскинул колено, метя Пашке в пах. Пашка инстинктивно согнулся, выбросил руки вниз, прикрывая самое уязвимое место, а прапорщик правым кулаком нанес сильный удар в лицо солдата, кроша зубы и выбивая сознание. Пашка не упал, а просто плюхнулся задом в пыль, ошалело потряхивая головой и сплевывая осколки зубов вместе с кровью.

- Обезьяны, мать вашу, - орал старшина, уже остывающий, - я вам, сукам, покажу службу-пряник.

Дохляк Попцов поднялся с земли, щелкая затвором АК, затравленно и дико вращая глазами, покачиваясь, еле держась на ногах. Он навел ствол автомата в спину старшины. Рахимбобоев зверем метнулся на землю, перекатился через спину к Попцову и, отжавшись руками, коротким рывком-взмахом ударил обеими ногами в грудь солдата. Попцов отлетел к бетонной стене "блока", далеко отбросив автомат, врезался спиной и, булькая кровавой пеной, съехал в пыль.

- Ну-у-у-у, -протянул прапорщик, - кто еще?! Разбрелись избитые, униженные, разозленные солдаты. Вот и еще один повод курнуть и забыться, что и сделали незамедлительно.

- Ну, сука Оська, - басил сибиряк Шурка Кочетов, - прежде чем этот мудак к Рахиму пойдет, я ему харю-то начищу...

Но Оська так и не появился до самой ночи.

Пашка заступил на пост в два часа. Из амбразур "блока" хорошо был виден кишлак, хотя ночь скрывала даже луну. Слабые лучи звезд освещали знакомые очертания дувалов, по которым скользил Пашкин взгляд. Спать хотелось зверски. Зевота сводила скулы, в глазах больно резало от недосыпания. Но в голове не возникало даже этой крамольной мысли - уснуть. Пашка, не отрывая глаз от кишлака, на ощупь вынул из пачки сигарету, помял ее и быстро прикурил от зажигалки. Не торопясь, выкурил и приступил к детальному осмотру кишлака. На всех трех остальных постах солдаты делали то же самое, но только следили за горами, ущельями и узким входом в долину. Пашка нашел взглядом лачугу Халима, в которой был днем. Домишко старика стоял за полуразрушенным дувалом под толстым, но низким корявым деревом с удивительно густой кроной. Корни дерева мощно выпирали из земли, раздвинув скальный грунт, местами клубились замысловатыми узлами и вновь уходили под землю. Корни, вылезшие наружу, были очень толстые, и на них приятно было посидеть даже в сумасшедшую жару. Крона прикрывала от солнца, а корень придавал какую-то внутреннюю прохладу, струящуюся глубоко из-под земли. Дед Халим жил не один, с ним жила его внучка Лала. Пашка знал только ее имя и больше ничего. При появлении Пашки Лала неизменно убегала. Халим не считал нужным рассказывать что-нибудь о ней, а у Пашки хватало такта не расспрашивать о девчонке, дабы не оскорбить национальные чувства деда. Однажды Пашка внезапно вынырнул с другой стороны дувала и успел разглядеть тонкую детскую спину девочки в старом застиранном платье. Он специально кашлянул. Лала оглянулась и, соскочив с корня, метнулась в лачугу. Пашка успел увидеть ее смуглое свежее лицо с длинными черными бровями, нос с горбинкой и пунцовые маленькие губы. Пашка решил, что ей лет двенадцать не больше, так как в тринадцать-четырнадцать эти девочки становились замужними матерями. Еще раз Пашке удалось застать врасплох Лалу на заходе солнца. Она стояла на большом валуне лицом к яркой полосе заката. Казалось, солнце насквозь пробивало девочку, и под тканью ее одежды хорошо была видна небольшая стройная фигурка, а когда Лала отвернулась от света, Пашка увидел небольшие груди, от вида которых он смутился, пригнулся за камень и неслышно ушел на "блок".

Пашка тряхнул головой: "Вот, черт, задумался!" По узенькой улочке по направлению к "блоку" кто-то шел, даже не шел, а крался.

Пашка рассмотрел в руках у тени автомат и подтянул поближе свой. Вдруг фигура быстро побежала, на ходу поворачиваясь в сторону кишлака, откуда раздался гулкий выстрел. Фигура побежала еще быстрее, звонко заорав оськиным голосом: "Ду-у-ухи, ду-у-у-хи..." Оська на ходу оборачивался и коротко стрелял. Пашка заорал: "Тревога! Духи!", но можно было и не орать, потому что все и так уже услышали стрельбу и бежали к стенам и амбразурам.

Рахимбобоев подскочил к Пашке и приказал встретить Оську. Пашка скатился по наклонному желобу, над которым вел наблюдение за кишлаком. Со стороны кишлака раздавались редкие одиночные выстрелы. Оську пока не было видно из-за поворота тропы. Пашка решил выскочить ему навстречу. Вынырнув на тропу, Пашка увидел Оську. Оська подлетел к стене "блока" и с размаху врезался в нее лицом и кулаками, сжимающими автомат. "Ранили, гады!"- пронеслось в голове у Пашки, и он побежал к Оське. Оська отскочил от стены и побежал ко входу.

Пашка никак не мог понять, что с Оськой. Оська увидел Пашку, когда почти наткнулся на него и сразу же заорал:

- Паша, в "блок"! Духи, Паша!

Что-то незнакомое послышалось в голосе Оськи, но размышлять было некогда, и Пашка, пропустив Оську вперед, поспешил за ним, на всякий случай выпустив очередь в черный кишлак.

Все сидели на стене и всматривались в ближние дувалы. Оська подскочил к командиру "блока" и частой скороговоркой говорил, что его скрутили в самоходе и бросили в сарай, что он смог выкрутиться и убежал, но его заметили и пытались застрелить. Капитан в сомнении покачал головой, по ничего не ответил Оське, потому что из кишлака донеслись вопли, приближающиеся к "блоку", и выстрелы.

Командир приказал открыть огонь по наступающему противнику. По улочкам бежали люди, стреляющие из ружей. Они падали под плотным огнем автоматов со стен "блока", почти неуязвимых для нападающих, но все же пули иногда щелкали по бетону, и в конце концов одна хлюпнула в горло Попцова, и он, слабо вскрикнув, вытянулся на стене. Разъяренный командир, обманутый в своих надеждах на договорность кишлака, заорал, перекрикивая треск выстрелов:

- Вперед! Стереть гадов с земли! В атаку!

Солдаты сорвались с мест и ринулись вниз, затопляя улочки кишлака, уничтожая стрельбой все живое, швыряя гранаты за дувалы, превращая деревушку в ад. Крики женщин, яростные вопли редких мужчин, плач детей и вой собак постепенно замолкали под жестокой атакой шурави. Пашка летел вперед вместе со всеми, но не стрелял, никак не мог понять, где же атакующие. Что всего-навсего эта горстка стариков со старинными ружьями, которых возглавлял одноногий Халим, и которые теперь лежат распластанные неподалеку от "блока", это и есть духи?! И вспомнились, вдруг Пашке слова одного тяжело раненного майора, с трудом хрипевшего на носилках перед отправкой на самолете в Ташкент. Пашка сидел около носилок, с жалостью глядя на офицерское лицо, подернутое желто-серой пылью смерти, с искусанными вдрызг губами, с синевой вокруг рта и глаз. Майор приоткрыл глаза, полные предсмертной муки, увидел Пашку и тихо заговорил:

- Хана мне, солдат, хана. Отвоевался...

Помолчал долго майор, Пашка подумал, не умер ли.

- Ты вот что, солдат, не верь, ничему не верь, что тебе говорят, - вновь зашептал майор, - здесь душманов нет!

Пашка удивленно вскинул брови.

- Да, да, нет! Мы же не против духов воюем. Мы против целого народа воюем!

Замолчал майор. Тут началась погрузка, и некогда было думать Пашке над офицерскими словами. Потом уже Пашка возвращался к тому разговору и стал понимать, что хотел ему сказать майор.

Вот они, эти душманы, лежат в пыли старики и дети, женщины и мужчины, которых положили ночью на тесных улочках ночного кишлака.

Добрел Пашка до домика Халима, вошел во дворик дувала, посидел на корне дерева и вдруг вспомнил, что среди убитых не видел трупа Лалы. Кинулся Пашка в домик. Лежит на полу истерзанное тело девочки. Пашка подошел поближе. Платье на внучке Халима разорвано в лоскуты. Кровью ноги забрызганы от лобка до колен, а под грудью, острой, маленькой, с иссиня-черными сосками, штык-нож -торчит автоматный. Почернело в глазах у Пашки, кинулся он назад по кишлаку. Бежит, о каждый дворик заглядывает, В одном из них увидел он Оську, на камне сидящего, о чем-то солдатам рассказывающего. Успокоил дыхание Пашка, подошел поближе, сел рядом, прислушался к Оське.

- Я, значит, на нее суку увалился, коленом между ног ей въехал, - говорил Оська, - а она упирается, заорать хочет. Ну, я ей пасть быстро тряпкой закрыл. Заорет, думаю, весь кишлак на уши поднимет. Да еще по морде слегонца врезал, а она и с катушек. Тут-то я ее...

"Так вот в чем дело, - пронеслось в голове у Пашки , - вот почему этот гад об стену бился!" У Пашки внутри все захолодело, в голове стало неприятно пусто, даже затошнило от догадки. Ведь этот гад Оська спровоцировал уничтожение кишлака! Наверняка он залез в дом Халима, чтобы затариться гашишем, пока старик вместе с остальными был на намазе. Может, там же и курнул, да и за кайфовал, а там и Лала пришла. Лала... Ее бесстыдно обнаженное мертвое тело вновь предстало перед Пашкой, и он в бессилии скрипнул зубами. Конечно, это Оська, и никто иной изнасиловал Лалу, а потом убил. Что же делать? Что, что?.. Пашка готов был броситься на Оську, но осторожность, которой он научился здесь, остановила его. А чем он докажет, что было именно так? Может, действительно, жители сошли с ума и кинулись на "блок" с несколькими ружьями и кинжалами? Пашка мучительно думал, не слушая трепотню Оськи. Из лачуги, стоящей внутри дувала, в котором сидели солдаты, вышел маленький ребенок, полутора-двух лет, на некрепких босых ногах он еле передвигался по пыльной дорожке. Рваная рубашонка до колен обнажала его худенькое рахитичное тельце. Ручонки малыш расставил в стороны, согнув их в локтях и кулачками тер глаза, беззвучно плача. Огромная, непропорционально уродливая голова падала то на левое, то на правое плечо, то на грудь, и его тело, как бы пытаясь установить равновесие, не упасть, раскачивалось из стороны в сторону. Ребенок заметил чужих людей и остановился, опустил руки, хотя его ножки подгибались, еле держа тельце. Оська увидел малыша и громко расхохотался:

- Гля, башковитый какой!

Затем схватил автомат, направил его на малыша и прострекотал языком:

- Тр-р-р-р-р...

Малыш испугался и опять заплакал, чуть громче, чем прежде, но было видно, что это ему стоило больших сил, потому что он посинел и упал на живот. Пашка вскочил, хотел броситься к малышу, но не успел. Блекло-серой птицей метнулась из лачуги зазевавшаяся мать, схватила на руки ребенка и так же быстро исчезла, затаилась за глиняными стенами от врагов и наступившего рассвета.

...На этот раз моджахеды ударили со всех сторон, взяли "блок" в правильную осаду. Бой продолжался до темноты. Позже налетели вертушки и, разбросав осветительные люминисцентные ракеты с парашютиками, взмыли вверх, уступая плацдарм бомбардировщикам. На "блоке" все замерло. Было непонятно, как это ни одна бомба, ни один снаряд не рванули на территории "блока". Летчики утюжили скалы, кишлак, небольшую мелкую речушку, резко меняя ее русло, выбрасывая высоко вверх камни с ее многовекового дна и расплескивая драгоценную влагу на мертвый камень гор. Через полчаса самолеты ушли, надрывно сопровождая свой след эхом.

Пыль постепенно улеглась, и страшная картина открылась всем: кишлака не было, было все, что угодно, кроме жилья человеческого; камень и глина, составляющие дома, просто-напросто рассыпались по каменистой почве, придавая местности ее первоначальный, первозданный вид. На эти площадки садились три вертолета, готовые принять в себя гарнизон не нужного уже "блока". Это раньше, еще до "блока", здесь проходили древние торговые пути. В этом кишлаке караваны всегда останавливались, подкреплялись перед дальней дорогой, запасались водой и приносили небольшому горному кишлачку богатство и славу.

Солдаты быстро грузились, а Рахимбобоев их все подгонял и подгонял.

Пашка в это время был уже далеко. Он упрямо лез по скале вверх, таща с собой только вещмешок с оставшимся тряпьем и автомат с полупустым магазином.

Дальше
Место для рекламы