Содержание
«Военная Литература»
Проза войны

13

Когда Синцов подходил к райкому, на улице было холодно и пустынно; в стороне Ново-Девичьего в небо поднимался тонкий столб дыма - что-то еще догорало после ночной бомбежки.

На углу Садовой Синцов споткнулся, наступив на телефонную книгу. Она валялась на мостовой, полуобгорелая и раскрытая на букве "Ц". "Цитович А.В., Цитович Е.Ф., Цитович И.А. ..." - наклонившись, прочел он на открытой странице и, отшвырнув книгу, поднял глаза. В стоявшей рядом автоматной будке были выбиты стекла и оборвана телефонная трубка, торчал только кусок шнура.

Холодный ветер гнал через улицу обрывки обугленных бумажек. У продуктового магазина с одной треснувшей пополам и с другой напрочь выбитой витриной дежурили милиционер и двое подпоясанных ремнями штатских с винтовками. Синцову захотелось подойти к ним, но, вспомнив, что у него нет документов и его могут задержать, он быстро пошел дальше.

Через пять минут он остановился у старинного двухэтажного особняка, когда-то, в былые времена, желтого, с белыми колоннами, а сейчас сплошь покрытого серо-зелеными камуфляжными пятнами.

Синцов потянул к себе холодную медную ручку и вошел, успев заметить, что возле райкома стоит машина и двое людей грузят в нее мешки с сургучными печатями.

В вестибюле, у деревянного барьерчика, стоял милиционер с винтовкой на плече.

- Вам чего, гражданин? - спросил он.

- Мне нужно в райком.

- А к кому?

- К Голубеву, - назвал Синцов фамилию секретаря райкома, когда-то выдававшего ему здесь партийный билет, и с тревогой подумал, что секретарь мог и смениться.

- Товарища Голубева нет, - сказал милиционер. - Он в партийных организациях.

- Тогда к кому-нибудь еще. Все равно, к кому. Мне нужно поговорить...

- А у вас есть партийный документ?

- Нет... - после тяжелой паузы сказал Синцов. - Но мне необходимо поговорить, вызовите кого-нибудь.

- Не могу, гражданин. Я на посту. Объясните, по какому делу, - я позвоню по внутреннему.

В этот момент сзади Синцова хлопнула входная дверь, и по ступенькам взбежал маленький молодцеватый блондинчик, одетый в бриджи и ладную гимнастерку с широким командирским поясом. Гимнастерка у него оттопыривалась, и из-под нее торчал кончик кобуры.

- Вот, Евстигнеев, закончили погрузку архива. А ты говорил, до завтра не кончим! - весело крикнул он, пробегая мимо милиционера и не обращая внимания на Синцова.

- Вот товарищ Елкин, - медлительно сказал Синцову милиционер, когда крепыш-блондинчик пробежал мимо них, - заведующий отделом партийного учета. К нему и обратитесь.

Услышав свою фамилию, блондинчик остановился, повернулся и живо воскликнул:

- Я Елкин! В чем дело?

- Товарищ Елкин, - делая шаг к блондинчику, трудным, хриплым голосом сказал Синцов, - у меня нет при себе никаких документов, но я получал здесь, в райкоме, и кандидатскую карточку и партийный билет. Мне нужно с вами поговорить, крайне необходимо, - добавил он поспешно, словно боясь, что этот быстрый, как шарик, блондинчик сейчас подпрыгнет на своих пружинящих ножках и укатится по коридору.

Но Елкин никуда не укатился, а сделал шаг навстречу Синцову. В первую секунду ему показалось, что он где-то видел этого изможденного человека, потом подумал, что нет, не видел, а в общем, это не имело значения. В эти дни в райком редко кто приходил без серьезного дела.

- Ну что ж, пройдемте со мной, товарищ. Пропусти, Евстигнеев!

Милиционер молча посторонился, и Синцов пошел за Елкиным.

Комната, куда они вошли, была небольшая, с зарешеченным окном и настенной картотекой, почти все ящики которой сейчас были выдвинуты и пусты. В комнате стояли два канцелярских стола, раскладная койка и топчан с сенником. На койке спал кто-то, накрывшись с головой черным штатским пальто, в головах у него стояла прислоненная к стене винтовка.

Елкин сел на топчан и показал Синцову на стул:

- Садитесь!

При ближайшем рассмотрении блондинчик оказался не таким уже молодым, лицо у него было живое, но утомленное. Едва сев, он быстро выхватил папиросу, примял, сунул в рот, потом, спохватясь, протянул пачку Синцову, но Синцов отрицательно мотнул головой. Ему с утра опять отчаянно хотелось есть, и он боялся, что, если закурит натощак, его стошнит.

- Слушаю вас, товарищ!

Елкин передернул плечами и несколько раз быстро закрыл и открыл глаза, как человек, которому уже давно приходится бороться с постоянным желанием спать.

- Моя фамилия - Синцов. Я учился в КИЖе, и здесь, в райкоме, меня принимали и в кандидаты и в члены партии...

- Это я понимаю, - нетерпеливо перебил Елкин. - А сейчас что пришли?

Но Синцову, чтобы объяснить, для чего он пришел сейчас, непременно нужно было объяснить все, что случилось с ним раньше.

- Я знаю, что у вас времени нет, - он взглянул в глаза Елкину, - но вы меня выслушайте десять минут. Если, конечно, можете.

- Почему не могу? Давайте говорите. Вы в райком пришли, а не на пожар...

Синцову казалось, что он сумеет рассказать все самое главное за десять минут, но проговорил вдвое больше. Приди он в райком вчера вечером или ночью, а не в этот ранний час, едва ли у Елкина при всем желании оказалась бы физическая возможность дослушать его до конца.

Синцов кончил, молчал и все-таки, потянувшись к лежавшей на топчане пачке, жадно закурил.

Елкин молча смотрел на него, испытывая противоречивые чувства. Этот человек хотя, если верить его словам, и безоружный и раненый, но все-таки сдался в плен немцам, а потом хотя и бежал из плена, но, перейдя фронт, не остался там, на фронте, а пришел в Москву, домой, то есть в общем-то совершил дезертирский поступок. И в то же время Елкину хотелось помочь этому сидящему перед ним человеку.

Почему? Наверно, больше всего из-за откровенности рассказа, в котором было не только выгодное, но и невыгодное для этого человека.

- А документов у меня никаких нет, и подтвердить то, что я говорю, некому, - снова повторил Синцов то, с чего начал. - Случившееся до первого октября может подтвердить комбриг Серпилин; его отправили тогда в госпиталь в Москву. Но здесь ли он - не знаю. А после первого - некому.

Рассказывая, как он попал в Москву, Синцов упомянул о Люсине, но во второй раз называть это имя и для доказательства своей честности хвататься, как за соломинку, за этого подлеца было свыше сил Синцова.

- Некому, - твердо повторил он, встал и ткнул окурок в стоявшую на столе консервную банку.

- А как сейчас ваша голова? - вдруг спросил Елкин, подумав об этом из-за упоминания о госпитале и посмотрев на забинтованную голову Синцова.

- Ничего, немного зудит. Наверно, уже подживает.

Елкин вскочил с топчана и запрыгал взад и вперед по комнате на своих коротких пружинистых ножках.

- Конечно, что в райком вы пришли - это хорошо, но что с партбилетом у вас получилось?.. - Елкин сердито и удивленно приподнял плечи и еще раз пробежался по комнате. - Не восстановят, - решительно сказал он, остановись напротив Синцова.

- Я не об этом пока думаю, товарищ Елкин, - сказал Синцов. - Что такое остаться без партбилета, я понимаю. Вы мне другое скажите: куда мне вот сейчас надо еще пойти и заявить обо всем, что со мной было, и о том, что я прошу одного: взять и послать меня на фронт бойцом? Я вам все рассказал, а теперь вы мне скажите: куда мне идти и как это сделать? Может мне в этом райком помочь или не может?

Елкин пожал плечами. Он сам еще не знал, как помочь этому человеку, который так или иначе, но потерял свой партийный билет и после этого был в плену у немцев. Но этот человек пришел не куда-нибудь, а в райком и стоял не перед кем-нибудь, а перед ним, Елкиным.

- Может, товарищ Голубев сумеет мне помочь, когда вернется? - спросил Синцов, тяготясь молчанием Елкина.

Елкин только махнул рукой.

- Голубев... Я его сам уже сутки не видел. Голубев сейчас знаете как разрывается? Я и то пять ночей спать не ложился, а Голубев... - Елкин второй раз махнул рукой и, наморщив лоб, сказал, что, пожалуй, верней всего будет пойти к райвоенкому. - Кто же еще может послать человека на фронт? Райвоенком! - продолжал говорить он, уже берясь за телефонную трубку. - Мне Юферева надо. Елкин из райкома говорит. А где он теперь? А если точнее? Ладно, я еще позвоню. Нет райвоенкома, - положил трубку. - Говорят, он сейчас на строительстве баррикад, здесь, около Крымского моста. Он по званию майор, фамилия его Юферев. Пойдите найдите его там и расскажите ему. Можете сослаться, что были в райкоме у Елкина, что Елкин вас послал. Он меня знает.

Елкин загорелся этой мыслью, разом разрешавшей все сложности.

- Ну, а если не найдете или что - придете еще раз, через милиционера меня вызовете. А я Юфереву еще раз позвоню, для крепости. Давай так! - впервые за все время заключил Елкин на "ты".

Синцов вздохнул и надел ушанку. Он почему-то не ждал для себя ничего хорошего от неизвестного ему Юферева, и ему не хотелось уходить из райкома.

- Там, около Крымского, его и ищи, - говорил тем временем Елкин. - Там и слева и справа - кругом баррикады строят, и на Метростроевской и на Садовой...

И вдруг среди всех этих объяснений ему пришла в голову не приходившая раньше мысль: "А что, если этот человек сейчас выйдет из райкома и не пойдет ни к какому Юфереву, а исчезнет?! Ведь он был в плену у немцев, и вообще мало ли что может он сделать при таком положении в Москве, как сейчас!" И, хотя мысль эта противоречила всему, что он до сих пор думал, Елкин заколебался. Теперь ему хотелось, чтобы кто-то подтвердил, что он правильно делает, веря этому человеку.

- Или, знаете чего, подождите, - вдруг снова на "вы" сказал он Синцову. - Подождите, садитесь.

Синцов сел.

- Слушай, Малинин! - крикнул Елкин.

- Что? - раздался глухой голос.

Фигура на койке зашевелилась, пальто полетело в сторону, обнаружив человека, лежавшего с открытыми глазами и закинутыми за голову руками.

- Слушай, Малинин, тут такая история, надо посоветоваться. - Елкин сел на свой топчан. - Вы повторите вкратце ему! - повернулся он к Синцову.

- А чего повторять? - сказал человек, которого назвали Малининым. - Я все слышал, я не сплю...

- А сколько ты уже не спишь? - быстро спросил Елкин.

- Нисколько не сплю, - отозвался Малинин. - Уж пальто на голову накинул, все равно не спится.

Голос у Малинина был угрюмый, низкий, как из трубы, слова он выговаривал отрывисто, словно сердясь, что его принуждают открывать рот. У него было серое, усталое лицо, крупное, тяжелое, с грубыми, резкими чертами, лицо по-своему угрюмо-красивое. Над крутым, высоким лбом с залысинами курчавились пепельные, с проседью волосы, а большой рот был сердито сжат. Малинин неприветливо уставился на Синцова и молчал.

- Ну, а раз слышал, что посоветуешь? - спросил Елкин.

- Накорми человека, - все так же угрюмо сказал Малинин. - Хлеб на подоконнике, банка рыбы тоже там, а нож... - Он впервые за все время пошевелился, вытащил из-под головы крупную, сильную руку, достал из кармана брюк складной нож и протянул его Синцову. - Берите... - И снова сунул руку под голову.

- В самом деле, вы же голодный! - спохватился Елкин.

Он метнулся к подоконнику, взял оттуда полкраюхи хлеба, банку с рыбными консервами и поставил все это на канцелярский стол перед Синцовым. Синцов раскрыл нож, хотел вскрыть консервы, но, удержавшись, только отрезал себе большой ломоть хлеба и стал жевать его, стараясь делать это помедленнее.

Малинин с минуту смотрел на него, потом дотянулся до стола, взял нож, закрыл лезвие, открыл с другого конца консервный нож, открыл банку, отогнул крышку, поставил банку на стол, снова закрыл консервный нож, открыл большое лезвие, которым Синцов резал хлеб, и, закинув руки за голову, принял прежнее положение.

- Слушай, Елкин, - сказал он, искоса еще две или три минуты понаблюдав, как ест Синцов, - дал бы ты ему чаю.

- А где он, чай? - спросил Елкин.

- Ну, кипятку. Там в кубе есть, у тети Тани. Или я встану, коли тебе лень?

- Ладно, лежи, - сказал Елкин, взял с подоконника алюминиевую кружку и вышел.

- Что, несколько немцев сам убил? - когда ушел Елкин, спросил у Синцова Малинин, доказывая этим вопросом, что он действительно слышал все, что говорилось. - Сам видел или только думаешь?

- Видел.

- Ешь, не отвлекайся, - заметив, что Синцов отложил хлеб, сказал Малинин; сказал и закрыл глаза, давая понять, что больше ни о чем не будет спрашивать.

Елкин вернулся и поставил перед Синцовым кружку с горячей водой. Синцов съел три куска хлеба, потом сделал попытку не доесть до конца консервы, но не выдержал, съел все до конца и запил обжигающим глотку кипятком.

- Спасибо, пойду, - сказал он, вставая.

- Так какой же совет, Малинин? - спросил Елкин.

- А чего ж советовать? - не открывая глаз, сказал Малинин. - Ты уже все насоветовал, теперь делать надо!

- До свидания! - сказал Синцов.

- Всего! - отозвался Малинин, на секунду приоткрыв глаза и вновь закрыв их.

Елкин вышел вместе с Синцовым.

- Если тут товарищ еще раз зайдет, - сказал он милиционеру, - то вызови меня! Значит, Юферев! - повторил Елкин еще раз, и Синцов вышел из райкома на улицу.

Теперь был уже не тот первый послерассветный час, когда пустынность города кажется естественной. Сейчас эта пустынность обращала на себя внимание. У разбитой витрины на углу Зубовской по-прежнему ходил милиционер, но двух штатских с винтовками уже не было. По Садовому кольцу ехали грузовики. Один с визгом пронесся около самого тротуара, где шел Синцов. Он был гружен рельсами и проволокой; свисая с кузова, проволока царапала асфальт. У автобусной стоянки стояла небольшая очередь людей с чемоданами, кажется уже отчаявшихся дождаться автобуса. Другие люди с чемоданами и узлами шли пешком по Садовому кольцу, но сегодня их было совсем немного. Нельзя и сравнить со вчерашним. Москва казалась сегодня менее тревожной и более готовой к отпору, чем вчера.

"Да, будут драться за нее до конца, - подумал Синцов. - Для этого и строят баррикады. Дадут винтовку - и буду воевать на них, если придется, буду драться за нее и здесь, в черте города, - подумал Синцов. - Для этого и строят баррикады. Так неужели мне не дадут винтовки? Что я, такой последний человек, что мне не дадут винтовки драться на этих баррикадах?! Не может этого быть".

В райкоме отнеслись к нему попросту, без особого сочувствия, но и без недоверия, и это успокаивало. А еще больше успокаивало просто-напросто то, что был райком, что секретарем в этом райкоме был все тот же самый Голубев, что милиционер стоял у барьерчика, архив вывозился куда-то в надежное место, телефон звонил и соединялся и даже у тети Тани в кипятильнике, оказывается, был кипяток.

За той взбаламученной Москвой, которую он увидел вчера, была и другая Москва - райкомовская, по-прежнему спокойная, деловая, неиспуганная. На том управдоме, что вчера швырнул ему кольцо с ключами, свет клином не сходился, и думать иначе было глупо даже вчера!

Через двадцать минут он подошел к Крымскому мосту, возле которого действительно перегораживали баррикадами с одной стороны Метростроевскую, а с другой - Садовое кольцо. С того самого грузовика, который недавно проскрежетал по асфальту рядом с Синцовым, выгружали сейчас проволоку и рельсы. С других грузовиков бросали на землю мешки с песком. В переулке, уходившем за станцию метро, трудились несколько десятков человек, выворачивая из мостовой булыжники. Видимо, они принялись за это дело еще с ночи: булыжника была наворочена целая гора. Часть Метростроевской уже перегородили, между двумя рядами вбитых в землю бревен заложили мешки с песком, а впереди вкось, как клыки, вкопали рельсы и двутавровые балки. Балки и рельсы снимали еще с нескольких грузовиков и тут же резали на куски - поодаль слышались короткие всплески автогена.

У баррикады стоял и распоряжался немолодой, из запаса, лейтенант с саперными топориками на петлицах шинели.

- Товарищ лейтенант, - подошел к нему Синцов, - вы не видели майора Юферева?

- Был Юферев, привел мне людей и уехал. Обещал вернуться, - не глядя на Синцова, ответил лейтенант. Потом поднял голову и спросил: - А вы чего, откуда?

- Меня из райкома направили...

- А вы? - повернулся сапер от Синцова к другим людям, подошедшим к нему почти одновременно.

Тут были две женщины, тощий, длинношеий юноша в очках и двое худощавых, пожилых, очень похожих друг на друга людей в одинаковых старых шляпах с обвисшими полями.

- Тоже райком направил, - отозвалась одна из женщин, - а то кто же?

- Давайте тогда рельсы и двутавровое железо на автоген подносите, резаное обратно захватывайте. Раскладывайте по ту сторону. С интервалами. Там, где вкапывать будем.

Сапер быстрыми шагами пересек мостовую, показывая, где именно раскладывать нарезанные автогеном балки и рельсы.

- Пойдемте, - обратился к Синцову длинношеий юноша в очках, - понесем.

Синцов молча нагнулся, взялся за рельс и, приподнимая его вместе с другими, с удовольствием почувствовал, что, несмотря на усталость, сила в руках у него почти прежняя. Сначала они носили рельсы на плечах, а потом, согнув крючья из толстой проволоки, стали носить рельсы, продевая крючья в болтовые отверстия, как их обычно носят путевые рабочие.

Народу кругом становилось все больше. Пока одни носили взад и вперед нерезаные и резаные рельсы и швеллеры, другие долбили мостовую, расковыривали ее железными клиньями, а на противоположной стороне Садовой даже грохотал пневматический молоток. Рельсы и балки резал автогеном широкоплечий парень в комбинезоне и ватнике, и только на второй час работы, когда автогенщик на глазах у Синцова снял защитную маску, оказалось, что это курносая, кудрявая женщина.

- Давай, давай подноси, старички, а то у меня через вас вся работа стоит! - озорно закричала она Синцову и несшим с ним вместе балку близнецам в обвисших шляпах, которые, как они уже успели рассказать, оба были библиографами из Книжной палаты. Старинное здание Палаты недалеко отсюда, на Садовой, было разрушено бомбой, и они во время работы несколько раз заговаривали об этом и никак не могли успокоиться.

- Мне неудобно, - тихим, застенчивым голосом сказал Синцову длинношеий юноша в очках. - Я бы, конечно, был на фронте, и я буду, но я только неделю, как вышел из больницы, у меня гнойный аппендицит резали; глупость просто - в такое время аппендицит, а? Как вы считаете? - И он на ходу, неся балку, уставился на Синцова близорукими стесняющимися глазами.

Синцов успокоил его: аппендицит - такая вещь, которой не прикажешь, когда ему быть и когда нет.

- Вам вообще лучше бы не таскать, а то шов разойдется...

- Нет, это уж дудки! - сердито сказал юноша в очках, словно его шов не имел права на это.

Еще час или полтора они продолжали таскать балки и рельсы, а потом присоединились к тем, кто долбил ямы в мостовой.

- Ах, тверда московская земелька! - сказал кто-то.

- Жаль, немец не знает, сколько мы ему тут всего нарыли, а то бы узнал - враз отступил...

Шутку не осудили, но и не поддержали. Люди относились к своему делу серьезно. Хоть никто не говорил об этом вслух, но все понимали: на всякий или не на всякий случай, а все же они ставят надолбы против немецких танков не где-нибудь, а на Садовом кольце, напротив Крымского моста.

Потом колонна грузовиков привезла обмотанные колючей проволокой рогатки и железные ежи, наспех сваренные из двутавровых балок.

- На "Серпе и молоте" их варят, - сказала одна из работавших с Синцовым женщин. - Мне муж вчера говорил: день и ночь они там варят тысячи и тысячи этих ежей...

Синцов работал с увлечением, топя в этом увлечении мысли о том, что же будет с ним дальше. "Что будет, то и будет", - говорил он себе, с удовольствием поднимая очередную балку. Ему уже не хотелось бросать эту работу, уходить и где-то искать неизвестного ему Юферева, тем более, что, по словам лейтенанта, райвоенком сам обещал еще вернуться сюда.

В полдень к работавшим подошла женщина в ватнике и пуховом сером платке и стала выкрикивать:

- Первая партия, кто с ночи работает, идите в детдом обедать! Только тот, кто с ночи! Кто поздней начал, пусть терпение имеет, подождет! Первая партия, идите в детдом, за мной идите!

С первой партией Синцов не пошел, а со второй оказался в одноэтажном особнячке, спрятавшемся во внутреннем дворе большого дома. Детдом давно эвакуировали, а в особнячке был устроен питательный и обогревательный пункт для тех, кто работает на строительстве укреплений.

В детдоме была только детская мебель; столы были такие низкие, что приходилось или подсаживаться на корточки к этим столам, или садиться на них, или хлебать суп из миски, прислонясь к стене. Кроме супа, ничего не давали; кто не захватил из дому хлеба, с тем делились более запасливые; но суп был хороший, жирный, из мясных консервов, с перловой крупой.

Синцов вспомнил остановку там, в плену, на дороге, в родильном доме, и подумал о немцах и о том, что им нельзя, невозможно отдать Москву.

- Кому долить? Кому долить? - постукивая половником по клеенке раздаточного стола, покрикивала женщина в ватнике и платке. Она как выходила на улицу, так и оставалась во всем этом и сейчас, только повязала поверх ватника большой грязный фартук. - Кому долить, работнички, а то третья очередь придет - все съест!

Синцов попросил долить, и чем он больше ел, тем больше чувствовал голод и вообще, кажется, окончательно приходил в себя.

После обеда работали до самой темноты. Темнота совпала с воздушной тревогой; метро было рядом, и Синцов вместе со всеми спустился туда.

Женщины с детьми забрались в метро заранее и устраивались по-домашнему: с тюфяками, одеялами, подушками, бутылочками с молоком. Дети, уже привычные к этой обстановке, как ни в чем не бывало засыпали на своих тюфячках и одеялах.

Синцов нашел свободное место, притулился к стене, обхватил длинными руками длинные ноги и уткнулся лицом в колени. От тепла и сытости его клонило в сон, да он и не старался противиться. Сегодня день снова был прожит так, как он привык жить: за общим делом, вместе с другими людьми.

"А теперь, когда кончится тревога, выйду и все-таки найду этого Юферева..." - думал он сквозь уже навалившийся на него сон.

- Подвиньтесь немножко, - услышал он женский голос, - я ребенка положу!

Он подвинулся, не открывая глаз, и услышал, как рядом с ним положили сладко посапывавшего ребенка.

- Вчера девятый таран был над Москвой, - сказал мужской голос.

- Это же надо, чтобы самому с самолетом - в самолет!

- Вот уж именно, смертию смерть поправ, - ответил третий голос.

А женский, молодой, восторженный, перебил:

- Все бы отдала таким людям!..

- Отдать можно, брать им недосуг, - отозвался кто-то.

Кругом заговорили о таранах, этот разговор волновал всех.

- Немцы не так теперь нахально летать стали, - сказал громкий бас, и все согласились с этим замечанием.

- Верно, верно, не так...

- Это после таранов.

- Боятся таранов...

Мысли Синцова, уже и так полусонные, запутались окончательно; ему показалось, что он летит куда-то. С этим ощущением полета он и заснул, последним усилием подняв голову с колен и откинув ее к стене.

Проснулся он оттого, что кто-то мягко толкал его в плечо:

- Товарищ, а товарищ...

Он открыл глаза. Метро было почти пусто, только кое-где виднелись одинокие фигуры. Молодая женщина, скатав матрасик, увязывала его бечевкой. Рядом с ней стоял пятилетний паренек в ушанке.

- Это я вас толкала, вы извините, - сказала женщина, - но вы так долго спали со вчерашнего дня, и я подумала, может, вы работу проспите...

- Да, да, - вскинулся Синцов. - А что... а сколько времени?

- Да уже семь.

- Семь?!

Он удивленно посмотрел на нее и только теперь понял, что проспал ночь напролет.

Прошли ровно сутки, и Синцов стоял снова перед тем же самым зданием райкома. В половине окон вылетели стекла, их забили фанерой, выкрашенной под цвет стен. Наискосок от райкома четырехэтажное здание было срезано как ножом.

Синцов пришел сюда прямо из метро и потому, что его потянуло сюда, и потому, что у него были основания: Елкин сам велел ему зайти еще раз, если он не найдет Юферева. Он не нашел вчера Юферева и вот пришел сюда еще раз. Он открыл дверь в вестибюль. Милиционер сидел на прежнем месте, только щека и глаз были у него забинтованы. "Наверное, поранило стеклами", - догадался Синцов.

- Как бы вызвать товарища Елкина? - спросил он, подходя к милиционеру. - Он сказал, что его можно вызвать.

- Нет его. Раненый. В госпитале, на перевязке...

- А когда он будет?

Милиционер пожал плечами.

Синцов стоял перед ним, не зная, что делать. Он пришел, почему-то уверенный в успехе. Он увидит Елкина; тот, как и обещал, уже звонил Юфереву; сейчас он прямо отсюда попадет к райвоенкому, и так или иначе его судьба решится. И вдруг все снова выходило не так.

Что же делать? Ждать здесь Елкина, идти искать Юферева или возвратиться на Крымскую площадь?

С минуту он простоял в нерешительности, глядя на пол, засыпанный мелким стеклом, а когда поднял голову, то увидел елкинского соседа по комнате. Малинин шел мимо, по коридору, большой, угрюмый, глядя в одну точку перед собой, и, обернув носовым платком ручку, нес алюминиевую кружку. Он шел, ни на кого не глядя, но, проходя мимо Синцова, вдруг повернулся так, словно еще издалека смотрел в его сторону.

- Чего опять пришел? - спросил он своим ворчливым голосом. - Не нашел Юферева?

Синцов молча покачал головой.

- К Елкину пришел? Нет Елкина, - продолжал Малинин с таким выражением лица, словно ему было приятно сообщить это Синцову.

- А вы не знаете, - спросил Синцов, - он не говорил насчет меня с военкомом?

- Ничего он не говорил, забыл... - как нечто само собой разумеющееся, сказал Малинин. И совершенно неожиданно для Синцова буркнул милиционеру: - Пропусти ко мне. Пойдем!

Так они и вошли во вчерашнюю комнату, - впереди Малинин с кружкой кипятка в руках, а сзади Синцов, недоумевающий, зачем его позвал этот угрюмый человек.

- Садись! - кивнул Малинин на топчан и, поставив кружку на подоконник, прислонился к стене.

Его собственная койка была уже по-солдатски, без единой морщинки, заправлена, поэтому он и не сел на нее.

- А что, сильно ранило его? - кивнув на пустой топчан и имея в виду Елкина, спросил Синцов.

- По шее полоснули... До свадьбы заживет!

- Осколком или стеклом?

- Финкой, - отозвался Малинин и, увидев глаза Синцова, добавил недовольно: - Чего удивился? Думаешь, в Москве сейчас финки в ход не идут? Шпана московская тоже не спит, свое дело делает... А Елкину, конечно, нос нужно сунуть... - не то с похвалой, не то с осуждением сказал Малинин. - Проезжал ночью, увидел: магазин потрошат - ну и наган в пятерню: руки вверх!.. Вот и резанули финкой. Хорошо, не один был - положили шпану на месте!

Теперь можно было понять, что Малинин одобряет действия Елкина, а говорит все это недовольным тоном просто по привычке.

- А ты чего удивился? - снова спросил он Синцова. - В такое время, по закону природы, все дерьмо на поверхность лезет. Глядишь иногда и думаешь: неужто все ведро с дерьмом? Нет, неправда, шалишь!

Он, видимо, вспомнил что-то крайне разволновавшее его и не мог остановиться:

- И клопы старого режима тоже поближе к щелям держатся, чтоб выползти в случае чего! Одному в морду дал вчера своей рукой... - Он поднял тяжелый кулак и посмотрел на него, как бы удивляясь сам себе. - Где же моя выдержка, спрашивается? Была выдержка, а пришел день - и ее не хватило... Значит, не нашел военкома? - прервал он себя.

- Нет, - сказал Синцов и объяснил, что вчера работал на строительстве баррикад у Крымского моста, а ночь провел в метро.

- А Елкин вчера сомневался, что придешь... - усмехнулся Малинин. - Боялся, сбежишь!

- Куда и зачем? - спросил Синцов.

- Вот именно, куда и зачем? А я тебя помню, - вдруг снова сам себя прервал Малинин: это была вообще его манера разговаривать. - Я тогда на месте Елкина работал и документы твои готовил, когда тебя принимали. У меня память такая: вновь принятых тысячи три прошло, ну и исключенных тоже перевидал, а если пригляжусь, каждого второго вспомню.

Синцов был рад, что этот угрюмый человек, оказывается, помнил, как он вступал в партию, и, в свою очередь, попробовал вспомнить Малинина, но вспомнить не смог.

- А ты не пробуй, - угадал его мысли Малинин. - Меня запомнить - это роли не играет, вот что я тебя помню - это роль играет. Как же с тобой такая беда вышла, товарищ дорогой? - Малинин покачал головой. Он не склонен был преуменьшать беды, случившейся с Синцовым. - Вчера ни буквы не соврал, от аза до ятя - все правда?

- Все, - сказал Синцов.

Что еще он мог добавить, чем мог убедить?

Малинин долго молча смотрел на него.

В противоположность веселому Елкину этот угрюмый человек, постаревший, сидя в отделе партийного учета, не имел второго, запасного мнения, на всякий случай. У него было о людях одно-единственное мнение - хорошее или плохое, он им или верил, или нет. И если верил, то до конца, а если не верил хоть в чем-то, не верил вообще.

Если б у него оставалась доля сомнения в том, что весь рассказ Синцова - правда, он бы и не подумал сделать то, на что готов был сейчас решиться. Он продолжал сомневаться только в одном: имеет ли он, Малинин, полное право сделать это?

"Имею! - решил он наконец. - Сам же иду, сам же рядом буду... И Губеру докажу... А не докажу - тогда поглядим".

- Значит, так, - после молчания сказал Малинин. - Коммунистический батальон сейчас сформирован в районе, но там не только коммунисты и комсомольцы, беспартийный актив тоже. Я иду туда. Сегодня ночью доказал, отпустили... За ночь еще несколько взводов скомплектовали. Командиров пока нет, я за старшего в своем взводе, так что запишу тебя с собой. Через час пойдем в батальон, на Плющиху. Ну как, писать тебя? - спросил Малинин, вынимая из кармана галифе сложенную пополам школьную тетрадку.

- Что вы спрашиваете?

Малинин подошел к столу, вынул из кармана гимнастерки очки, никак не шедшие к его крупному, сильному лицу, раскрыл тетрадку и провел пальцами по списку. В списке значилось двадцать шесть номеров. Он обмакнул ручку, добавил номер двадцать седьмой и вывел каллиграфическим почерком: "Синцов..."

- Имя, отчество?

- Иван Петрович.

"И.П." - написал Малинин, промокнул тетрадь пресс-папье, положил обратно) в карман галифе и только тогда сказал:

- Явимся - доложу комиссару батальона. Как решит... А я свое мнение скажу.

Он не подчеркнул этой фразы, хотя она значила многое. Он шестнадцать лет просидел за учетным столом и только два года назад, испортив зрение, перешел в инструкторы. Здесь, в районе, его мнение имело вес, особенно в таком деле, как проверка кадров, как доверие или недоверие. Тем сильней, конечно, была и его ответственность за этого сидевшего напротив человека, и Малинин прекрасно понимал это, хотя и не подчеркивал.

Слова Малинина о том, что он еще доложит комиссару, прошли мимо сознания Синцова. Он был слишком счастлив открывшейся перед ним возможности сегодня же вместе с Малининым попасть в коммунистический батальон.

- Никогда в жизни вам этого не забуду, - сказал он.

- А зачем помнить? - ответил Малинин со своей обычной угрюмой повадкой. - Если б я тебе с барахлом места до Казани достал, вот это бы надо помнить, - усмехнулся он. - Вчера человек двадцать обещали век не забыть. А тебе что ж, помогаю опять на войну попасть! Так ты все равно попадешь. Один черт, только лишняя волокита была бы.

- Ладно, молчу, - сказал Синцов. - Я просто рад, что вы мне поверили. Могли не поверить, а поверили. Вот и все.

- А всем верить нельзя, - по-своему поняв это замечание, как вообще жалобу на бдительность, сердито отозвался Малинин. - Всем верить - в трубу вылетишь. Да и черт с тобой, что вылетишь, - Советскую власть по ветру пустишь. Хотел бриться, да отдумал, - снова сам себя перебил он. - Если хочешь, брейся, там, на подоконнике, моя бритва и кисточка. Время еще есть...

Наскоро намылившись, Синцов стал сдирать неподатливую трехдневную бороду.

- Квасцы там поищи; ишь кровищи-то, словно борова зарезали. - Малинин взглянул через плечо на его исцарапанное лицо.

Но где лежат квасцы, объяснить не успел. В дверь постучали, Малинин неприветливо отозвался: "Ну..." - и дверь скрипнула и открылась. Синцов прекратил поиски квасцов и повернулся. В дверях стояла высокая худощавая женщина с рюкзаком в руках.

- Здравствуй, принесла вот тебе, - сказала она, и Малинин шагнул ей навстречу.

Синцов понял, что это пришла жена Малинина, и, стараясь не слушать их разговор, стал убирать за собой после бритья, но отдельные фразы все равно доносились до него.

- Вот это хорошо, - одобрил Малинин, - а этого не надо. Сказал, не надо, - значит, не надо. Две смены хватит.

- Возьми, куда ж их оставлять! - настаивала жена.

Но Малинин буркнул, что он не верблюд, а носильщиков не будет... Потом Синцов не расслышал несколько фраз, потом Малинин сказал:

- На, тут четыреста.

- Зачем же все-то? А себе? - сказала жена.

- А для чего мне теперь деньги? - спросил Малинин, и это, кажется, испугало жену - она всхлипнула.

Синцов все убрал и, не зная, что делать дальше, продолжал сидеть спиной к Малинину и его жене. "Наверное, сейчас они обнялись на прощание, и если что-то и говорят друг другу, то очень тихо", - подумал он.

- На пару белья, - вдруг сказал за его спиной Малинин, и на колени Синцову полетела пара старого, заштопанного, но чистого белья. - А то, я вижу, ты без запаса. Жена понатащила тут лишнего.

Синцов повернулся и увидел, что жены Малинина уже нет в комнате. Они так тихо и незаметно простились, что он и не слышал, как она вышла.

Малинин затолкал в рюкзак бритвенный прибор, надел поверх своего синего полувоенного костюма старое черное драповое пальто и такую же черную драповую кепку и вскинул на плечо стоявшую в углу винтовку.

- Пошли!

Когда они вышли на улицу, Малинин остановился на тротуаре и, запрокинув голову, оглядел здание райкома, словно запоминая его перед разлукой.

- Сколько вы тут проработали? - спросил Синцов.

- В райкоме - с двадцать третьего, а в этом доме - как переехал сюда, с двадцать шестого. Стекла зеркальные были, - неожиданно добавил Малинин, - еще с царского времени, и в одну ночь, с одной бомбы почти все повыбило, а? Пришлось, как ларек, фанерой заколачивать!

Малинин видел вчера и позавчера то же самое, что видел Синцов, но по своему положению райкомовского работника знал больше, чем видел. Конечно, и вчера и позавчера пена кипела на поверхности, но под этой поверхностью обстановка и на самом деле была грозная. Эвакуация проводилась громадная и на последнем этапе такая сверхпоспешная, что паника могла выйти еще большая, чем вышла. На фронте был прорыв, туда уже трое суток, как в ненасытную прорву, пихали все, что было под руками, но положение еще и теперь оставалось тяжелым.

Секретарь райкома Голубев, к которому Малинин, улучив минуту, зашел проститься сегодня в пять утра, поглядел ему в глаза и сказал:

- Вчера сгоряча разрешил тебе уйти в батальон, а сегодня жалею. Нужен был бы ты мне здесь...

- А там? - Малинин готов был сделать так, как ему скажут, но в душе не хотел, чтобы секретарь изменил свое решение.

- Там тоже нужен, - сказал Голубев. - Наверное, вас почти сразу в бой кинут.

Они были в кабинете вдвоем, а работали вместе уже восемь лет.

- Как сегодня с Москвой? Только так... - Малинин рассек воздух своей тяжелой ладонью, показывая, что или не говорить, или если уж говорить, то напрямик.

И Голубев ответил напрямик:

- Позавчера, по-моему, полной ясности не было. А сейчас понемногу выравнивается. Видимо, ни при каких обстоятельствах не сдадим Москву, но как бы не пришлось у самых окраин драться. И на улицах. Этого не исключают.

Такое настроение было у секретаря райкома, и Малинин не имел оснований ему не верить. Это был человек, хорошо известный Малинину, обдумывающий свои слова и не склонный говорить лишнее.

"Может быть, и правда, придется драться на улицах, - думал Малинин, идя рядом с Синцовым по Плющихе. - А что значит на улицах? А то вот и значит, что здесь, на улице, на Плющихе! В этом доме - немцы, а в том - мы. Или за Крымским мостом - немцы, а по эту сторону - мы, не пускаем их к центру. То и значит, как в восемнадцатом году были уличные бои с юнкерами, только помножить на сто!"

Он шел, пробуя привыкнуть к этой мысли, но она все равно не укладывалась в голове.

- Может, завтра сразу на фронт пойдем, - сказал он Синцову после долгого молчания.

Синцов кивнул. Он шел и думал о том, найдется ли в батальоне для него винтовка или их будут вооружать прямо на фронте.

Школа ФЗУ, где теперь была казарма коммунистического батальона, стояла в глубине двора, за высоким кирпичным забором. У забора толпилось человек двадцать штатских.

- А вот и остальной взвод, - сказал Малинин. - Сперва хотели в райкоме встретиться, а потом тут сбор назначили. Ближе к делу.

Он с неожиданной молодцеватостью подтянул на плече винтовку и подошел к собравшимся.

Это были почти все немолодые люди, многие в очках, у некоторых были рюкзаки, у других - вещевые мешки, у двоих - маленькие чемоданчики, а у одного даже аккуратно увязанная бельевая корзинка... Трое или четверо были с охотничьими ружьями, двое - с винтовками, один - с висевшим на ремне поверх пальто наганом. Все были подпоясаны, и хотя одеты кто во что горазд, но старались подогнать одежду так, чтобы было ловчее в походе.

Когда Малинин и Синцов подошли, собравшиеся подшучивали над седоватым мужчиной с бельевой корзинкой.

- Трофимов опять рыбу удить собрался, ишь как его жена упаковала! Там и харчи на два дня, и "белая головка", и подушечка-думочка... Все как положено!

- А где твои удочки, Трофимов? Забыл, что ли?

- А-а, Малинин, Малинин пришел! - сразу окликнули Малинина несколько голосов.

Как видно, его почти все знали.

- Старшой по команде пришел, значит, пора строиться, - сказал кто-то.

- А где Иконников? - пересчитав всех глазами, спросил Малинин. - Не явился?

- Не придет Иконников, - отозвался человек с корзинкой, которого называли Трофимовым. - Я заходил за ним, там команда работает, подвал откапывает... А он в подвале.

- А как они, - спросил Малинин, - дают о себе знать?

- Пока стучат, что живые.

Кто-то невесело усмехнулся, что хуже нет этих подвалов, лучше уж принимать смерть на своей жилплощади!

- Раз Иконников не придет, значит, все! - сказал Малинин.

Построились по двое. Малинин стал впереди, а Синцов оказался один в последнем ряду. Так, колонной, и зашли в просторный двор ФЗУ, мимо часового в гражданском. Он пропустил их, по-свойски поздоровавшись с Малининым:

- Здравствуйте, Алексей Денисыч!

- Здравствуй, - отозвался недовольный этим штатским приветствием Малинин.

Он оставил вновь прибывших на дворе и прошел в помещение, к комиссару батальона, доложить о прибытии.

Не возвращался он долго, минут двадцать. Наконец вернулся, еще более хмурый, чем обычно.

- Трофимов, - сказал он человеку с корзинкой, - тебя, когда отсутствую, назначаю старшим по команде. Сообщаю: сегодня назначен день занятий. В течение дня должны прибыть командиры рот. На взвод сегодня получим пятнадцать винтовок, а там видно будет. Общие занятия - начало в десять, а пока можно греться в казарме. Для нас отведена комната девятнадцать, вторая с правой руки. А ты, Синцов, - Малинин посмотрел на Синцова так, словно у него болели зубы и каждый произносимый звук доставлял ему боль, - останься. Пойдем к комиссару.

"Вон оно, начинается", - подумал Синцов.

- Привел, спрашивайте, - все так же хмуро сказал Малинин, когда они вошли к комиссару батальона.

Комиссар батальона сидел в классе за учительским столом; позади него была доска, исчерканная мелом.

Малинин присел боком за ученический стол. Синцов стоял.

Комиссар батальона был хорошо одетый человек лет пятидесяти, в толстом вязаном свитере и темно-синем костюме со старым орденом Красного Знамени. Рядом на стул были брошены кожаное пальто и пыжиковая шапка. На столе перед комиссаром лежал маузер с прикрепленной к кобуре серебряной дощечкой.

- Вы садитесь, - вместо приветствия сказал он Синцову. - Надо подумать, как с вами быть. А то я заявил - не надо нам таких, - а вот товарищ Малинин недоволен.

- Ваше дело - приказывать, при чем тут мое неудовольствие! - сказал Малинин.

- Как приказывать, я еще не вспомнил, - усмехнулся комиссар. - Вот обмундируюсь, вспомню, тогда начну приказывать. А пока давайте посоветуемся. Мне товарищ Малинин рассказал в общих чертах вашу историю, - снова обратился он к Синцову. - Но, может, вы какие-нибудь детали сами хотите добавить?

У комиссара были зачесанные на косой пробор отливающие сталью сивые волосы, узкое умное лицо, насмешливо поджатые губы и такие же насмешливые глаза за дорогими очками в золотой оправе.

- Что ж добавлять, - сказал Синцов, глядя в эти насмешливые глаза. - Только кишки мотать!

С отчаяния у него это получилось грубо, но как раз его грубость почему-то произвела хорошее впечатление на комиссара.

- Ну, уж сразу и кишки! Хоть у меня фамилия и немецкая, но я вам не немец, чтобы кишки мотать. Их вам и так уж помотали, судя по рассказу товарища Малинина. Но вот в чем мое сомнение, если вы в состоянии его разрешить - возражайте! Если бы вы были гражданское лицо, то стоял бы только вопрос доверия: товарищ Малинин доверяет вам, а я ему. Но вы кадровый военнослужащий, не получится ли, что мы вроде как бы укрываем вас у себя?

- Э-эх, Николай Леонидович, о каком укрывательстве речь, слушать чудно! - не выдержал Малинин.

Комиссар блеснул на него очками и продолжал свое:

- Вы находитесь в кадрах и, чтобы объяснить свои прошлые поступки и вновь получить назначение на фронт, должны явиться в соответствующую организацию. По-моему, этими вопросами занимается Особый отдел, или допускаю, что вам следует явиться в прокуратуру округа, поскольку здесь вы в зоне ее действия. А помещается она - я как раз живу рядом - недалеко отсюда, на Молчановке. Вот туда и рекомендую явиться. А вашу историю я не прошу повторять, потому что это все равно не переменит моего решения. Вот так, все, - тихо, но беспощадно заключил он, и Синцову стало понятно, что вежливость и гладкость его речи всего-навсего привычная форма выражения.

- Напиши ему хоть сопроводительную, товарищ Губер, - вдруг на "ты" сказал Малинин. - А то ведь у человека документов никаких нет. Хорошо, в райкоме он на меня напал, я его в лицо помню.

- Хорошо, - коротко, без неудовольствия, сказал Губер, открыл лежавший на столе блокнот, вынул из кармана вечное перо, отвинтил его и начал писать.

- Ваша фамилия Синев? - спросил он, написав две первые строчки.

- Синцов, - поправил его Синцов, - И.П.

- "Синцов И.П.", - повторил Губер, вписывая фамилию, и, написав еще несколько строчек, расписался, дернул лист из блокнота, согнул его пополам и отдал Синцову. - Печати у нас нет - на веру! Примут на веру - хорошо, не примут... - Он пожал плечами.

- Разрешите идти? - спросил побледневший Синцов.

- Пожалуйста.

Синцов со злостью, четко, по-военному, повернулся через левое плечо и вышел, печатая шаг драными сапогами.

Губер и Малинин остались одни и молча встретились глазами. Малинин глубоко вздохнул, его душил гнев.

- Говори, Малинин, а то задохнешься, ишь, как тебя выворачивает. Говори неофициально, приказа еще нет, комиссар я пока только милостью райкома, да и мы с тобой старые знакомые...

- Формалист ты ласковый, - мрачно прохрипел Малинин. - Как ты только комиссаром бригады был, не пойму!

- Да еще в Первой Конной, заметь, - усмехнулся Губер. - Но это ведь когда было! А с тех пор у себя в главке уже десятые штаны протираю. Пятнадцать лет с иностранцами торгую, испортился... Видишь, как вопросы решаю.

- Оно и видно. Забыл душу в портфеле, а портфель дома оставил.

- Интересно это от тебя слышать, Малинин. А ты знаешь, как тебя самого зовут, за глаза, конечно?

- Знаю, - сказал Малинин. - Малинин и Буренин...

- Вот именно, - снова усмехнулся Губер. - Это за то, что у тебя двадцать лет вся райкомовская арифметика в голове и все вопросы с ответами сходятся, как в учебнике! А теперь ты вдруг широко жить решил! Война все спишет, так, что ли? Все порядки побоку? Вот уже от кого не ожидал!

- Ладно, - сказал Малинин. - Испугался того, чтоб он, - Малинин показал пальцем на дверь, словно там еще стоял Синцов, - все тебе самому рассказал, испугался, что тогда по-другому решишь, а теперь молчи! Совестно - так молчи и ко мне не придирайся...

- А что совестно? - сказал вдруг покрасневший и потерявший защитно-насмешливое выражение лица Губер. - Я поступил правильно: он военнослужащий, явится в прокуратуру, там решат так, как нужно решить.

- Все и везде сейчас как нужно решают? - прервал его Малинин.

- Ну, все ли, не все, - сказал Губер, - но в военной прокуратуре сумеют, я думаю, разобраться, и он прекрасным образом и без нас попадет на фронт.

- Ну и хорошо, ну и молчи, сделал и молчи, не объясняй, - снова махнул рукой Малинин и, поднявшись со стула, приложив руку к своей черной утиной кепке, спросил: - Разрешите идти во взвод?

Синцов тем временем уже подходил к зданию военной прокуратуры на Молчановке. По дороге он два раза развернул и два раза перечитал бумажку, написанную Губером. Почерк у Губера был такой красивый, решительный, подпись такая солидная, что бумажка и в самом деле казалась документом, хотя на ней не стояло печати. "В прокуратуру Московского военного округа", - было написано на ней, и пониже: "Направление". "Направляется к вам тов. Синцов И.П. для изложения имеющегося у него личного заявления. Комиссар коммунистического батальона Фрунзенского района, бригадный комиссар запаса Н.Губер".

У здания прокуратуры стояла старая "эмка", и в ней дремал военный шофер. Окна здания были заклеены крест-накрест бумажными полосами, но это не помогло - половина их была выбита. Синцов толкнул дверь и вошел. Из вестибюля вели внутрь две двери; у одной стоял часовой, у другой, приоткрытой, никого не было. Синцов прошел через эту дверь в комнату с двумя круглыми столами и стульями для ожидающих и двумя деревянными окошечками в стене. На одном была надпись: "Выдача пропусков", на другом - "Прием почты", но оба они были закрыты. Синцов постучал, потом постучал сильнее. Дверь приоткрылась, и в нее заглянул часовой.

- Чего шумите? - окликнул он Синцова. - Нет тут никого, нечего и стучать.

- Мне нужно пройти в прокуратуру.

- Нет тут никого, не стучите.

- Тогда я к вам обращусь.

- Нечего и ко мне обращаться, - отрубил часовой. - Выходите из помещения! Пропуск у вас есть?

- Нет.

- Ну и нечего вам тут делать, не пущу... Уходите, ну? - угрожающе крикнул часовой, и подталкиваемый им Синцов очутился на улице.

"Эмка", в которой сидел шофер, уже уехала, улица была совершенно пуста. Синцов понял, что снова обращаться к часовому бесполезно, и решил ждать на улице. Должен же кто-нибудь из работников прокуратуры рано или поздно подъехать или подойти сюда.

Битый час, содрогаясь на холодном ветру и теряясь в догадках, почему никто не входит и не выходит из прокуратуры, Синцов ходил взад и вперед по тротуару перед ее зданием.

Наконец не выдержал и снова вошел в вестибюль; часовой посмотрел на него тяжелым, подозрительным взглядом и, словно увидев его впервые, зло спросил:

- Вам чего?

- Может, вызовете ко мне дежурного по прокуратуре?

- Не буду я вам никого вызывать. Здесь не положено расхаживать, уходите, а не то задержу!

- Задерживайте, - сказал Синцов с полной готовностью.

Но задерживать его не входило в планы часового.

- Уходите, а то оружие применю! - растерянно огрызнулся он. - И перед домом не шатайтесь: не положено!

При этих словах он даже нагнул вперед винтовку. Синцов равнодушно посмотрел на винтовку, на направленный на него штык, повернулся спиной к часовому и, не сказав ни слова, вышел. Оставалось ждать: быть может, все же кто-нибудь войдет или выйдет... Теперь он уже ходил не мимо дверей, а мерил шагами тротуар на другой стороне, наискосок от прокуратуры.

Улица словно вымерла. Синцов потерял счет времени и снова зашел в вестибюль. "Добьюсь, чтобы задержали! Нагрублю, откажусь уйти. А что же еще делать?"

Он вошел с этим решением, ожидая, что в третий раз столкнется с мрачным часовым, с которым они уже осточертели друг другу, но часовой за это время сменился. На посту стоял маленький красноармеец с девичьим чернобровым лицом.

- Товарищ боец, - сразу вынимая из кармана бумажку и идя прямо на часового, решительно сказал Синцов, - вот мое направление. Вызовите дежурного или доложите ему. У меня срочное дело.

Красноармеец принял из рук Синцова бумажку, Синцов отдал ее и сделал шаг назад. Красноармеец оценил это и, искоса смерив дистанцию между собой и подателем бумаги, стал читать ее. Несколько секунд уважение к подписи "бригадный комиссар запаса" боролось в нем с недоверием к бумаге без печати. Наконец, еще раз искоса взглянув на Синцова, он снял трубку стоявшего на тумбочке телефона.

- Товарищ дежурный по прокуратуре, докладывает часовой. Тут явился гражданин с направлением в прокуратуру от бригадного комиссара, фамилию не разбираю. Просит, чтоб вы спустились на минуту... Есть! Слушаю... Сейчас придет дежурный, - сказал он Синцову и протянул ему обратно бумагу.

Минут через пять из двери вышел военюрист третьего ранга. Молодой, худощавый, с блестевшими от воды, только что наспех зачесанными волосами и с багровым пятном на правой щеке. Кажется, военюрист, перед тем как ему позвонили, спал за столом, навалясь щекой на кулак. Он прочел бумагу, вернул ее и посмотрел на Синцова.

- Почему без печати?

Синцов ответил, что в коммунистическом батальоне нет печати. Дежурный кивнул - это простое объяснение в те дни не могло удивить его.

- Ну, а что вам, собственно, надо в прокуратуре? Почему вас направили?

- Меня направили по моему личному вопросу, - сказал Синцов и оглянулся. Что ж, вот так, здесь, стоя в вестибюле, и рассказывать все, что он должен рассказать? - Я попрошу, чтоб вы или тот, кому вы прикажете, уделили мне полчаса.

Дежурный еще раз посмотрел на Синцова. Лицо этого человека вызывало доверие - открытое, усталое, честное лицо. Одежда, правда, была сборная, не по росту и грязная, а сапоги больно уж драные. Но дежурный вспомнил, что человек пришел с бумагой из коммунистического батальона, и подумал, что, рассчитывая получить обмундирование, многие, уходя из дому, надевают что придется. Наверно, честный человек: нечестные люди в такое время держатся подальше от военных прокуратур. Но слушать то, что ему будет рассказывать этот человек, дежурный не мог, и отправить его еще к кому-то тоже не мог, и не мог объяснить причину, по которой он не может сделать ни того, ни другого.

А причина заключалась в том, что, кроме двух часовых - одного сменившегося и сейчас спавшего и другого, заступившего на пост, - он, военюрист третьего ранга Половинкин, был единственным лицом, находившимся сейчас в помещении окружной военной прокуратуры. Третьего дня, получив соответствующее приказание, прокуратура передислоцировалась в другое место, на одну из подмосковных станций. Архив был эвакуирован, а текущие дела перевезены на новое место дислокации. В прокуратуре уже вторые сутки оставались лишь пустые шкафы, телефоны, два часовых и он, дежурный, обязанный направлять по новому адресу тех, кто сюда явится или позвонит и кому будет положено сообщать этот адрес. Разговаривать с Синцовым здесь, внизу, дежурный не мог, потому что должен был дежурить наверху, у своего телефона. Брать его с собой наверх не считал возможным, потому что каждому, кто поднялся бы на второй этаж прокуратуры, стало бы ясно, что она уехала! А этого посторонним было вовсе не положено знать!

- Вот что, - сказал дежурный, обдумав сам с собой все возможности, - вы подождите тут, в комнате, в бюро пропусков. Я нахожусь на дежурстве, не могу отрываться на выслушивание вашего дела, а тем, кто сможет, я, как они освободятся, скажу. Или вызовем, или спустятся, поговорят с вами. Пусть он там подождет, - пальцем показал он часовому на комнату с двумя окошечками. - Я разрешаю...

- Хорошо, спасибо, - сказал Синцов. - Только я уже, наверно, три часа жду.

- Что ж, придется еще подождать.

Дежурный не знал, сколько придется ждать Синцову, но его предложение подождать не было лицемерным. Час назад ему позвонил с нового места один из начальников и сказал, что скоро вернется сюда с группой работников. Имея в виду эту группу, дежурный и сказал Синцову "подождите".

Он поднялся к себе, а Синцов стал ждать. Сначала он ждал нетерпеливо, считая минуты. Потом, потеряв счет, заснул, проснулся и, выскочив в вестибюль с поспешностью только что проснувшегося человека, сказал часовому:

- Соедините меня с дежурным!

Решительный тон подействовал на часового, тот набрал номер, вызвал дежурного и сказал ему:

- Этот, которого вы ждать оставили, просит с вами поговорить. Дать трубку?

Очевидно, ответ последовал утвердительный, потому что он протянул трубку Синцову.

- Ну что там? - послышался недовольный голос.

- Товарищ военюрист третьего ранга, - сказал Синцов, - так никто меня и не вызвал!

- Подождите, вызовут.

- Но ведь мне в часть возвращаться надо, - отчаянно солгал по телефону Синцов. - У меня самовольная отлучка будет...

Несколько секунд в трубке было молчание.

- Ладно, сядьте там внизу, раз вам так горит, напишите все, что хотели сообщить прокуратуре, и оставьте. Когда напишете, скажите часовому, он позвонит, я спущусь, возьму.

Синцов еще несколько секунд продолжал стоять, прижимая трубку к уху. Оставалось делать то, что сказал дежурный. Ничего другого не придумаешь... Доверить все бумаге, оставить здесь, а там видно будет.

"А я пойду обратно в батальон", - вдруг решительно и с облегчением подумал он.

Он нащупал в кармане ватника пачку сложенных вчетверо листов бумаги, взятых еще в райкоме у Малинина, чтоб написать письмо Маше, вернулся в бюро пропусков и нашел там ручку с погнутым, но еще годным пером. Попробовав перо и слив из двух чернильниц в одну остатки чернил, он разгладил листы, лег грудью на стол и, не останавливаясь и не задумываясь, стал писать страницу за страницей.

Когда он, дописав восьмую страницу, закончил изложение всех обстоятельств, на улице уже начало темнеть.

Он хотел перечесть все подряд, но поглядев в окно, махнул рукой и в самом низу последнего листа написал последнюю фразу:

"Среди всех своих действий считаю неправильными два: что не явился в Особый отдел части, стоявшей по месту моего выхода из окружения, а вместо этого уехал, как мною было изложено выше, и что, подходя к Москве, не обратился на КПП, а обошел его. За достоверность всех изложенных мной фактов несу всю меру дисциплинарной ответственности".

Он подписался, поставил число, потом перечел последние строчки и после слова "дисциплинарной" вписал "и партийной".

В вестибюле повторилась прежняя процедура. Синцов попросил часового вызвать дежурного, тот позвонил по телефону, и через несколько минут дежурный показался в дверях.

- Написали? - Он взял из рук Синцова листки, сперва взглянул в начало: верно ли адресовано? - потом перевернул и бегло взглянул в конец. - Где вас искать, когда ознакомятся, написали?

- Да, в начале. - Синцов показал дежурному то место, где было написано: "Коммунистический батальон Фрунзенского района в настоящее время находится по адресу: Плющиха, здание ФЗУ N_2".

Показал и, спохватившись, вытащил из кармана ту бумажку, которой снабдил его Губер.

- Товарищ военюрист третьего ранга! Напишите на моем направлении, что меня задержали до вечера, а то ведь отлучка...

Он немного прилгнул: дело было не в том, когда он вернется, ему надо было, чтоб Губер увидел, что он действительно был в прокуратуре.

- Хорошо, напишу, что находились здесь до восемнадцати часов, - сказал дежурный.

- И печать, если можно, поставьте!

Дежурный поморщился, - придется подниматься на второй этаж, снова спускаться и подниматься, - хмыкнул, собираясь отказать, но потом передумал, - сердце не камень! - забрал синцовскую бумажку, вышел и через две минуты вернулся.

- Берите! - с раздражением доброго человека, недовольного собственной добротой, сказал он Синцову.

Выйдя на потемневшую улицу, Синцов развернул бумагу.

На ней не было печати, но был маленький штамп: "Московская окружная военная прокуратура". Под этим штампом было написано: "Находился в прокуратуре до восемнадцати часов. 18.Х. с.г.". Потом стояло большое красивое "П" и уходящий вниз росчерк фамилии, так и оставшейся ему неизвестной.

Когда вскоре после отбоя первой за вечер воздушной тревоги к Губеру пришел караульный начальник и сказал, что у ворот стоит человек по фамилии Синцов и заявляет, что он отлучился из казармы с его, Губера, увольнительной, а теперь вернулся и должен явиться к комиссару, Губер усмехнулся, поправил очки и сказал, чтобы этого человека пустили к нему, а заодно вызвали Малинина.

Синцов зашел к Губеру первым. Малинина еще не было.

- Ну, что, товарищ Синцов, - насмешливо сказал Губер, - военная прокуратура закрыта на ремонт, или вы не нашли Молчановки, или что еще?

Синцов вынул записку Губера и положил перед ним.

Губер внимательно прочел записку, как будто он не сам ее писал, потом повернул бумажку наискось и вслух прочел надпись дежурного по прокуратуре: "Находился в прокуратуре до восемнадцати часов".

- Что ж, выходит, разобрались с вашим делом и отправили вас обратно к нам? Так, что ли? - подняв лицо от бумажки, спросил Губер.

- Нет. Не так.

- А подробней?

Синцов рассказал об оставленном в прокуратуре заявлении.

- И там вы изложили все, что говорил мне о вас Малинин?

- Все, - сказал Синцов.

- Без утайки?

Синцов пожал плечами, и Губер сам честно подумал, что его вопрос глуп. Какие там утайки, когда, будь этот человек трусом, он вчера с легкостью бы дезертировал в глубокий тыл, а будь он ловкачом, наверно, сумел бы что-нибудь наврать о себе и прибиться к какой-нибудь части. Мало ли сейчас между Вязьмой и Москвой оказалось людей, потерявших свои части и утративших документы.

Он даже присвистнул, подумав о том, сколько их, и вдруг улыбнулся Синцову не насмешливо, как улыбался до этого, а просто так - он умел улыбаться и просто так, - и сказал:

- Садитесь, сейчас Малинин придет, посоветуемся...

Губер был в хорошем настроении. К ста шестидесяти винтовкам, что были в батальоне с утра, прибавилось еще пятьсот; теперь батальон был вооружен, по крайней мере, хоть винтовками, а главное - завтра его перебрасывали машинами поближе к фронту.

Что будет дальше, Губер еще не знал: не то все батальоны сведут в дивизию, не то будут пополнять ими другие части. Но, во всяком случае, это было уже похоже на дело, ради которого по праву старого конармейца он, Губер, выговорил себе возможность остаться в Москве, эвакуировав свой главк под командой заместителя.

Малинин вошел, увидел Синцова, по своей неприветливой привычке исподлобья взглянул на него и хмуро кивнул.

- Вот, пожалуйста... - Губер подвинул ему по столу бумажку, с трудом скрыв при этом насмешливое выражение глаз. - Один бюрократ написал бюрократическую бумажку, другой положил на ней резолюцию, а живой человек, - кивнул он на Синцова, - ходит по замкнутому кругу и не может из-за этих бюрократов попасть на фронт. Как, по-твоему, - вдруг весело спросил он, - можно покончить с бюрократизмом, записать добровольца Синцова в твой взвод - и на том прощай законность и да здравствует партизанщина?! А?

Но Малинин не принял шутки.

- Так как же решили? - сумрачно спросил он.

- Как решили? - все так же весело переспросил Губер. - Бумажка останется у меня, а он, - Губер кивнул на Синцова, - у тебя. Бумажкой в случае чего буду оправдываться я, а уж ты будешь оправдываться поведением товарища Синцова в бою!

Последние слова Губер сказал серьезно, и по контрасту с его обычным тоном они прозвучали почти патетически.

- Я оправдаю доверие, - сказал Синцов. - Можете быть спокойны!

- А я вообще редко волнуюсь, - поднимаясь из-за стола, сказал Губер своим прежним насмешливым тоном. Он был человек с романтической стрункой, но душил ее в себе. Задушил и сейчас.

- Можно идти? - угрюмо спросил Малинин.

- Если не хочешь высказываться, можешь идти.

- А чего ж высказываться? Решили бы теперь по-другому - пошел бы пожаловался на вас в райком.

- Использовал бы последнюю возможность? - съязвил Губер.

- Вот именно. - Малинин повернулся к Синцову: - Идем!

Дальше
Место для рекламы