Содержание
«Военная Литература»
Проза войны

10

Так, в заботах о своих солдатах, в занятиях огневой службой, тактикой, материальной частью оружия, учебных тревогах, ежедневном ожидании фронтовых сводок, вновь потекли наши дни в пади Урулюнтуй. Японцы то не подавали на границе признаков жизни, а то устраивали свои маневры почти у самых проволочных заграждений, отделявших нашу землю от маньчжурской. И тогда мы — в который раз! — поднимались всем полком, мчались на свой рубеж, занимали огневые позиции и наблюдательные пункты, ждали, случалось, по трое суток: что они предпримут? Мглистыми ночами, когда нас, даже в полушубках, пробирал холод и ноги, обутые в валенки, тоже начинали мерзнуть, нам приносили в окопы пшенную кашу со льдом и черные, сломаешь зубы, сухари — вот и вся пища тех дней и ночей. И опять давался «отбой», опять мы возвращались в занесенную снегами падь Урулюнтуй...

Я уже заметил, что как только наши дела на фронте шли хуже, как только начиналось большое немецкое наступление, скажем, в сорок втором на Сталинград или под Курском летом сорок третьего года, так японцы начинали свои провокации, держали нас на границе, изматывали нестерпимым ожиданием — вот, вот начнем! И не начинали — немцев в очередной раз отгоняли. И отгоняли так далеко, что было уже ясно — и эти, их союзнички, вряд ли полезут теперь. Кроме того, дела их на Тихом океане стала идти хуже, теперь уже наши союзники отнимали у них остров за островом, несмотря на отчаянное самурайское сопротивление. А нас все держали и держали здесь и даже улучшали наше вооружение. Если в сорок втором мы сдали все самое лучшее для западных фронтов и получили минометы совсем топорной работы, наскоро покрашенные, не вороненые в деталях, без колесных ходов, то теперь у нас каждый сержант получил желтовато-черный новенький автомат, каждому взводу дали ручной пулемет и противотанковое однозарядное ружье, которое вскоре заменили пятизарядным. Да и старые автомашины поменяли на мощные трехосные грузовики, устойчивые, просторные, на маршах надежно гудящие сверхсильными моторами, Зачем бы все это, если не для войны?

Но день шел за днем, а война отодвигалась от нас все дальше — и на западе, да, видно, и на востоке. И после каждого большого наступления, в ожидании нового, садился я за очередной рапорт — просился в Действующую. В таких стремлениях Лазарев ни разу меня не поддержал: был уверен в исключительности нашей дальневосточной судьбы и нашего предназначения и своей собственной участи — будет, непременно будет своя война, в той самой разведке.

В ноябре сорок третьего, уже после того, как наши освободили Киев, и в Москве был грандиозный салют, и был приказ — части и соединения, освободившие столицу Украины, именовать Киевскими, вскоре после этих событий я как-то вечером рассматривал карту, рассеченную линией фронта. За последние месяцы эта линия сильно подвинулась на запад, но до Берлина все еще оставалось далеко, и многие наши города еще лежали по ту сторону фронта. Однако было ясно — наша взяла, повторения сорок первого никогда не будет.

Я развернул фронтовую газету «На боевом посту». Ее название точно отражало состояние тех войск, для которых она была предназначена. Газета была интересной, ее любили читать все солдаты и офицеры. А я даже послал туда две-три заметки, их напечатали, этим я очень гордился. Но название газеты теперь мне было не по нутру. Видно, что мы стоим, стоим и стоим, хоть и на боевом посту. А то ли дело газеты называются там, на фронтах — «Суворовский натиск», «Вперед, за Родину!», «В бой на врага!». Это газеты!.. Плохо мое дело, если уж газета, ее название стало против моих интересов. Как бы там ни было, я взял эту газету, посмотрел карикатуры на гитлеровских вояк, захлебывавшихся в реке, которую накануне форсировали наши, и наткнулся на заметку. В ней сообщалось, что три лейтенанта-танкиста, служившие, видимо, где-то в наших краях, внесли все свои сбережения на строительство танка «Мститель» и обратились к Верховному Главнокомандующему с просьбой — послать их на фронт экипажем этого танка. Ходатайство офицеров-патриотов, говорилось в конце заметки, удовлетворено.

Первая мысль была — какие молодцы эти ребята, танкисты. Но сразу пришла другая: значит, по желанию отсюда на фронт нельзя. У начальства, кто-то говорил, даже есть указание — бороться с фронтовыми настроениями. А со своим танком, выходит, можно. Но моя судьба определена, я — минометчик. И на танкиста — блажь, глупость — никто переучивать меня не станет. Стоп. А если миномет купить? Но я же не командир расчета, я взводный Значит, надо купить три миномета, полный огневой взвод нового трехорудийного состава. На такое дело, пожалуй, денег можно и наскрести...

Время уже приближалось к ночи, лампочка трижды мигнула, свет стал тускнеть, через десять минут выключат. Я отложил газету, сказал Лазареву, усердно читавшему «Наставление по форсированию рек»:

— Выйдем, Костя. Дело есть. Поговорим, воздухом подышим...

— Предложение принимается, — ответил Лазарев и стал одеваться.

В кисейных облаках катилась над сопками полная луна, освещая всю нашу падь, склоны сопок, на которых чернели автомашины и орудия, голубовато-белое зданьице полкового штаба, землянки и деревянные домишки со снежными платочками, тусклыми огоньками в заледенелых окнах. Все пространство просматривалось далеко, таинственно темнели сопки, за ними открывалась степь, и где-то там, еще дальше, был наш рубеж, граница, край земли.

Мы отошли от офицерских землянок, и я сказал:

— Совершенно и особо секретно, как говорили в давние времена...

— Ты меня знаешь.

— Потому и доверяю. Так вот. Думал я о нашей судьбе. Я здесь третий год. Ты — пятый, К боям мы давно готовы. Особенно ты. А для чего, спрашивается, если никаких боев никогда в нашей жизни не будет?

— Ты не прав. Они будут. Войны на наш век хватит.

— Если дело так дальше пойдет на западе, может и не хватить. Поэтому предлагаю действовать. И действовать вместе. Хочешь?

— Что я должен делать?

— Газету вчерашнюю читал? Танкистов помнишь?

— Каких еще танкистов?

Я рассказал.

— Богатые ребята, не то что наш брат. Танк — это не стакан махорки купить...

— А минометная батарея? Шесть стволов. Один миномет наш, Телепнев говорил, всего восемьсот рублей стоит. Считай: шестью восемь — сорок восемь. Четыре восемьсот. И со своей батареей — на фронт.

Лазарев сосредоточенно молчал. Наконец-то, кажется, дрогнул и он, не стал возражать, думал. Конечно, как и всем нам, давным-давно ему хотелось настоящего боевого дела.

— Пожалуй, попробовать можно, — не слишком уверенно сказал он. И озабоченно добавил: — Денег вот как набрать?

— Давай считать. У меня тысяча пятьсот на книжке. Сколько у тебя?

— Мало. Рублей шестьсот, я Кате посылаю. По аттестату. И еще... Но если такое дело... Вот часы «Кировские». Это, считай, минимум тысяча. Значит, две пятьсот. Моя гимнастерка суконная, сапоги хромовые. Сколько это? Около четырех...

Не желая отставать, я немедленно вложил в общий котел шерстяной свитер и парадную гимнастерку.

— Свитер оставь, самому будет нужен. А гимнастерка принимается.

— Порядок. С получки наберем на батарею!

— Минометы еще не батарея, — возразил Лазарев, — а средства тяги? Приборы? Одна стереотруба дороже минометов потянет — оптика! Да всякая мелочь, без нее тоже много не навоюешь — личное оружие, вещевое довольствие, шанцевый инструмент...

— Основное — минометы. А мелочи приложатся. Представь только: на фронт поедем. Вместе поедем...

— Может быть, по дороге Катю увижу, — мечтательно произнес Лазарев.

А я продолжал свое:

— И к весне, к большому наступлению, будем там! Только надо действовать. Действовать!..

За неделю мы распродали все, что могли: часы Лазарева, суконные гимнастерки довоенного пошива, синие парадные галифе с красными кантами. Находилось много покупателей и на офицерские ремни с портупеями За них давали немалые деньги, но Лазарев воспротивился:

— Какой ты командир без хорошего ремня? Мальчишка с курсов? Так, по одежке, и встретят в другой части. А если человек в кожаном снаряжении довоенного образца, значит, он кадровый, значит, послуживший...

Надо сказать, что в ту пору офицерские ремни, иначе — снаряжение ценилось высоко. Их не хватало, выпуск кожаных ремней давно прекратился, а потребность возросла невероятно. Вновь испеченным офицерам выдавались ремни солдатские, узкие, без портупеи, иногда — брезентовые, с некрасивой кирзовой кобурой. Поэтому-то Лазарев и воспротивился продаже снаряжения.

— Офицер всегда должен быть одет по форме, — любил повторять он.

По форме — значит, красиво, подтянуто. И сам он был щеголеват, всегда отглажен, затянут ремнями, по фигуре он каким-то образом подгонял шинель, и она была как влитая.

Нет, ремнями Лазарев поступиться не мог. Впрочем, в этом и не было нужды: денег у нас на батарею вроде бы хватало. Мы написали письмо Верховному Главнокомандующему, пересчитали эти немалые для нас деньги, указав, что они предназначены для приобретения батареи стодвадцатимиллиметровых минометов. И что вместе с этой батареей просим отправить нас на любой фронт. С боевым комсомольским приветом!..

А чтобы в полку никто не узнал, куда мы посылаем письмо и деньги, сказали комбату Титорову, что в день самостоятельной подготовки отправимся в верховья пади, а оттуда в степь, тренироваться в ориентировании по карте.

Титоров посмотрел недоверчиво, спросил:

— Что, маленькие? Ориентироваться не умеете? Опытные офицеры — и курс молодого бойца будете повторять? Не годится! Занимайтесь лучше на миниатюрполигоне. Надо на артстрелковую нажать перед проверкой.

Я не был подготовлен к такому обороту дела, но Лазарев нашелся:

— На полигоне позанимаемся в обычный день. Можно и вечером. А ориентирование на нашем вероятном театре военных действий, вы знаете сами, требует больших практических навыков. И кроме всего, был приказ командарма — ориентированию в наших условиях придать первейшее значение. Когда же будем выполнять приказ?

Лазарев на зубок помнил приказы армейского и фронтового командования. И наш Титоров подрастерялся. Особенно когда Лазарев ввернул насчет командующего и театра военных действий. Титоров безоговорочно доверял Лазареву, полагался на его знания и в глубине души, должно быть, понимал, что Лазарев не хуже его разбирается во многих военных вопросах. Поэтому, помолчав, со значением ответил:

— Ну, если был приказ командующего, тогда — конечно. Тогда выполняйте. Откровенно говоря, подзабыл я об этом приказе. Да и по полку приказа еще не было. Ну, в этом хоть будем первыми. Не повредит. Валяйте, да сами-то не заблудитесь? На поиски посылать не придется? — И он засмеялся, довольный, что подковырнул нас.

На другой день, перевалив через сопку, мы выбрались на степную дорогу и зашагали к станции Ундур-Булак. Хорошо было идти этой далеко открытой степью, присыпанной мелким снежком, из-под которого тут и там торчали прошлогодние ломкие травинки, колеблемые встречным ветром, идти рядом с верным товарищем навстречу заветной цели, приближавшейся с каждым шагом. И не надо нам заниматься ориентированием, изучать этот театр военных действий. Нас ждет совсем другой театр, совсем другая война. Вот они, денежки, лежат-полеживают в полевой сумке Лазарева. И никто, кроме нас, не знает, что не деньги в этой сумке, нет — минометная батарея там спрятана. Судьба наша там, в этой сумке, дальняя дорога, бои и — кто ведает? — может быть, раны, увечья, скорая гибель. А может быть, эта доля обойдет нас стороной и мы еще дойдем до этого проклятого Берлина.

Лазарев негромко затянул свою любимую песню, приглашая меня подпевать:

Пропеллер, громче песню пой,
Неси распластанные крылья...

Я сразу же включился, и уже в два голоса мы продолжили:

Лети вперед, на смертный бой,
Лети, стальная эскадрилья...

На станционной почте пожилая женщина приняла деньги и письмо — мы решили отправить его заказным, — посмотрела на нас жалостливо, сказала: «Какие молоденькие», выдала квитанцию, и мы зашагали обратно, испытывая чувство облегчения: теперь сделано все. Теперь осталось ждать.

Сначала мы не говорили о нашей тайне, но дней через пять я не вытерпел:

— Как думаешь, не получили еще там, в Москве?

— Рано. Не надо об этом пока, — сердито ответил Лазарев. — Займись лучше делом, не трави себя.

Я и сам понимал, что рано, а вот не мог думать ни о чем другом. И делом, в отличие от Лазарева, заниматься не мог. Все составлявшее нашу жизнь — и огневая служба, и занятия артстрелковой подготовкой, топографией, уставами, хождениями в наряды — все это происходило призрачно, будто не со мной, а с кем-то другим. По-настоящему я оживлялся лишь по утрам, слушая фронтовую сводку. И еще после обеда, высматривая, когда покажется полковой экспедитор с письмами и газетами. И хотя газеты, слово в слово, повторяли вчерашнюю сводку, было куда надежней прочесть ее глазами, подумать над ней, отыскать на карте города и поселки, возле которых проходил фронт. Ведь мысленно я уже ехал туда и, лежа на топчане после занятий, будто слышал стук вагонных колес, вдыхал паровозную гарь, видел, как выгружается минометная батарея на разбитом прифронтовом полустанке, как на машинах мы движемся вперед, занимаем огневую позицию, и, наконец, вот оно: «По фашистам, первому, одна мина, огонь!..»

Я смотрел в обклеенный газетами потолок нашей землянки и ясно видел, как вырывается из ствола короткое острое пламя, оглушающе-звонко раздается выстрел, миномет подпрыгивает на своей двуноге, а мина уносится к вражеским позициям...

Так я подолгу грезил нашим фронтовым будущим... Лазарев же по-прежнему налегал на самоподготовку, решал на карте или планшете артиллерийские задачи, а в последние дни, раздобыв где-то школьный учебник, стал заниматься немецким. Тут я тоже спохватился, начал зубрить фразы из военного разговорника и, подключившись к Лазареву, разбирал разные варианты стрельбы батареей — когда она смещена влево от наблюдательного пункта, когда вправо, когда, наконец — редкий, но возможный случай — батарея впереди наблюдательного.

Эти занятия, конечно, отвлекали от мыслей о фронте, но недели через три мы, не сговариваясь, стали вопросительно поглядывать друг на друга — ну, что там произошло с нашим письмом? Не придет ли завтра ответ, а вместе с ним и приказ об откомандировании в Действующую?

Но ни назавтра, ни в другие дни ответа нам не было.

— Может, запросить? Вдруг деньги куда-то девались? Как думаешь? — спросил я.

— Подождем, — сдержанно ответил Лазарев.

Уже в начале января 1944 года, после занятий огневой службой, я вошел в нашу землянку, чтобы оставить полевую сумку, умыться и пойти в столовую. Лазарев неподвижно сидел за столом в шинели, в полной амуниции, даже в шапке, чего никогда себе не позволял. Я понял: что-то произошло.

— Читай, — он мрачно усмехнулся, протянул листок.

Вскрытый конверт лежал на русско-немецком разговорнике, закрывая слово «немецкий» и касаясь острым углом развернутой топографической карты.

И до сих пор будто вижу эту маленькую бумажку с большим синим штампом какого-то отдела Наркомата обороны и отпечатанные на машинке слова. Там сообщалось, что Верховный Главнокомандующий благодарит нас за заботу об укреплении вооруженных сил и личный вклад в фонд обороны, просит принять привет и благодарность Красной Армии. Дальше стояла подпись какого-то майора — заместителя начальника четвертого отдела канцелярии наркома обороны. О главной нашей просьбе — отправке на фронт — ничего сказано не было. Я заглянул в конверт — может быть, там написано что-то еще, какая-то отдельная бумага, которую Лазарев не достал. Но тонкий конверт был пуст.

— Вот и все, — произнес Лазарев.

— Не может быть!.. — воскликнул я. — Придет специальное указание...

Лазарев молчал. И такая растерянность, такая тоска была в его глазах, что мне стало стыдно. Ведь это я вовлек его в это дело.

— Вот посмотришь, — упрямо повторил я, — на днях придет! Посмотришь!..

— Ну, ладно, — отозвался он. — Поживем — увидим. Возможно, ты прав...

Он взял из-под конверта учебник немецкого языка, рассеянно полистал, решительно захлопнул и поставил в самый дальний конец книжной полки. Там стояли книги уже прочитанные или ненужные.

— Главное — не изменять себе, Витя. Главное — делать свое дело. И делать как следует, чтобы сам не имел права себя упрекнуть.

Вечером он принес из штаба новые книги. «Вооружение японской армии» — называлась первая, «Организация японской пехотной дивизии» — стояло на обложке второй.

— Ну, начнем все сначала, — сказал Лазарев, усаживаясь за стол и открывая книгу.

Я сел напротив него, позанимался по учебнику «Тактика артиллерии» и взял книгу об японской пехотной дивизии. Она захватила меня сразу. По-военному четко излагалось в ней множество сведений о нашем вероятном противнике, о его штабах, полках, батальонах, даже обозах, о вооружении, обмундировании, нормах снабжения. И хотя написано все это было суховато, со многими военными терминами, я зримо представлял себе японские батальоны на марше, видел, как идут они к нашей границе под белым знаменем, в которое влеплен красный круг восходящего солнца.

А в самом конце книги было пять-шесть таблиц. В одной, разграфленной на клетки, указывались номера японских дивизий и места их расположения. В нескольких клетках были только номера и стоял вопросительный знак — дислокация не уточнена. Именно этот знак заставил меня ощутить свою причастность к особой тайне. Наверно, таких вопросов в этой таблице было бы куда больше. Но кто-то ведь вызнал, уточнил и сумел же передать нашему командованию все эти сведения. И этот кто-то, которого я никогда не встречу и ничего не узнаю о нем, сейчас продолжает свою опаснейшую работу в каком-то маньчжурском городе, где стоят части Квантунской армии. Кто он? Наш человек заброшенный туда? Или китаец, ненавидящий захватчиков? А может быть, японец — не все же они оголтелые империалисты, есть, наверно, и такие, которые правильно все понимают. И симпатизируют нашему строю, помогают в нашей войне. Нет, вряд ли японец. Скорее всего наш, русский.

Я незаметно стал наблюдать за Лазаревым. Сидит, читает, поглощен своим чтением, все еще надеется, упрямый, что пошлют его на эту сверхопасную работу.

Тихо, чтобы не отвлекать его, я встал из-за стола, проверил чемоданчик и полевую сумку, наполнил фляжку водой, разделся и лег на свою жесткую койку, накрывшись ветхим одеялом и шинелью, сняв хлястик с одной пуговицы — шинель тогда становилась значительно шире, как второе одеяло. А Лазарев сидел еще долго, весь отдавшись делу, которым он занимался, и лицо у него было, как всегда, отрешенное.

На другой день он еще больше удивил меня — принес русско-японский военный разговорник и самоучитель японского языка. Ничего не поясняя, только усмехнувшись моему недоуменному взгляду, он сел к столу, полистал свои новые книги и неуверенно произнес:

— Намаэ ва нанто ии маска?

— Что, что? — не понял я. — Что ты сказал?

— Намаэ ва нанто иимаска? — повторил он. — Это значит — как ваше имя? Запишем. Что дальше? Кто командир вашей части? Ага, значит, так, — бутайтё ва нанто ии маска? Запишем. И запомним. Это не так уж трудно. А вот интересный и очень нужный вопрос: «Как пройти к этому городу?» Коно матиэномити га вакаримаска? А это немедленно надо запомнить. Слушай, красиво звучит: «Томарэ, буки о сутэро!» Знаешь, что это? «Стой, бросай оружие!» Понял? Томарэ, буки о сутэро! — воскликнул он без запинки и засмеялся.

Мне тоже почему-то понравилась эта фраза, я повторил ее и сказал:

— На испанский похоже, — хотя по-испански не знал ни слова.

А еще через несколько дней Лазарев предложил:

— Одному язык осваивать трудно. Надо с кем-то разговаривать. Кроме тебя — не с кем. Подключайся! Пригодится...

Я и сам уже иногда без Лазарева брал разговорник и пытался произносить отдельные фразы. Поэтому согласился: может, действительно пригодится.

О нашем письме Верховному, о том, что так и не пришло никакого дополнительного указания, мы, по молчаливому уговору, вспоминать перестали.

11

И еще одна весна пришла в нашу падь. Растаяли на сопках снега, робкие ручейки заструились по склонам, обнажились светлые камни, омытые вешней водой, и, едва просохло, запылали на сопках сухие травы. По вечерам, а особенно ночью, казалось, если долго смотреть на горящие сопки, что там светятся огнями дальние большие города. А по утрам и сопки, и степь — все было окутано синей прозрачной дымкой, воздух был горьковатым, и на склонах, где плясали фантастические огни, лежали выгоревшие черно-бархатные поля. А там, где падь, расступаясь, выбегала в степь, на самом ее краю, от станции Ундур-Булак по-прежнему уходили на запад поезда, волнуя возможностью отъезда. Но я уже перестал думать, что мае когда-нибудь выпадет случай уехать на запад. Стало ясно — о нас с Лазаревым просто забыли, и указание, на которое мы рассчитывали, не придет.

«В конце концов, думал я, какая разница — кто будет стрелять из наших минометов: мы с Лазаревым или другие лейтенанты? Главное, чтобы на фронте было больше орудийных стволов, больше огня поражало противника. И мы для этого что-то сделали. А стреляет Иванов или Лазарев — не все ли равно?..»

Но рассуждая столь правильно, я все же чуть-чуть обманывал себя. Именно мне хотелось стрелять по противнику. И я вновь недобрым словом вспоминал команду «02», уехавшую тогда, в сорок первом, на восток. Но, видно, нас не зря отправили сюда, поставили на краю земли и сохранили в самые тяжкие дни войны для особой цели. И в октябре 1941 года, когда немцы подошли к окраинам Москвы, и в ноябре 1942-го, когда они прорвались к Волге у Сталинграда, когда на фронт было брошено все, что можно бросить, даже тогда наши два фронта — Забайкальский и Дальневосточный, вместе с Тихоокеанским флотом были щитом Дальнего Востока, Забайкалья, Сибири.

И кто знает — не будь нас здесь, что бы предприняли японцы и кто помешал бы их Квантунской армии хотя бы тогда, в сорок втором, перейти наши границы и — вперед! — на Читу, на Хабаровск, на родной мой Иркутск... Значит, действительно у нас была своя военная судьба.

А если верить Лазареву, то война, рано или поздно, должна начаться и у нас. Поэтому я, в конце концов, принял свою военную судьбу и никаких рапортов решил больше не писать.

Но Лазарев, кажется, что-то замышлял. И на этот раз своими планами делиться со мной не спешил. Я знал: торопить его не следовало, скажет сам в свое время. Так оно и случилось. Правда, Лазарева к признанию невольно принудил Телепнев, наш доморощенный стратег, как прозвали его в полку.

...В тот вечер мы с Лазаревым пришли в землянку Телепнева, чтобы послушать его прогнозы о событиях На фронте, Телепнев, на удивление многим, умел довольно точно предсказывать, что и когда произойдет, в каких местах начнется новое наше наступление.

Едва мы сняли шинели и уселись — Лазарев на единственную колченогую табуретку, а я на койку Телепнева, над которой висела старая уже карта, расчерченная по всем правилам военного искусства синими и красными стрелами, с матерчатыми красными флажками, неудержимо теперь рвавшимися на запад и обтекавшими синие оборонительные линии противника, — Телепнев взял остро заточенный карандаш и начал:

— Вот, смотрите. Смотрите сюда, на юг! Наступать, я вам говорю, в ближайшее время будут южные армии. Почему? Да, почему? Простое дело, если подумать. На юге что? Никель! Еще что? Экономическую географию в школе учили? Не помните? Двойка! Марганец на юге. Марганец, понимаете? Компоненты, необходимые для выплавки стали. Попробуйте-ка выплавить броню без марганца. Не получится. А где взять марганец? Вот здесь! — И он карандашом показывал на юг Украины. — А здесь, в Белоруссии, у Константина Константиновича Рокоссовского? Что здесь? Лен-долгунец, конопля, трикотажные фабрики. Наступать будут, я вам говорю, южные фронты. Можете мне поверить!..

Мы молча внимали нашему стратегу, ошибался он редко. Когда прогноз был составлен и Телепнев слегка утомился, то спросил Лазарева:

— Ну-с, а как ваши шерлок-холмсовские успехи? Поймали похитителей портянок?

— Какие портянки? — возмутился Лазарев. — Вы скажете. Дело сложнее: полушубки во втором дивизионе пропадают. Но больше пропадать не будут, — пообещал он.

И рассказал, как выследил похитителей и накрыл двоих с поличным: Лазарев был у нас нештатным полковым дознавателем.

— А разузнать о сообщниках — это уже не столь сложно. Это уже, как говорится, дело техники, — закончил Лазарев.

— Слушайте, Константин Петрович, — сказал Телепнев, — из вас же прекрасный контрразведчик может получиться. А вы чем занимаетесь? Портянки, полушубки — какая разница? Самодеятельность полковая. А вам надо заниматься настоящим делом. Обидно, что серьезную разведку вы проморгали. Раньше начинать следовало. Впрочем, тут я не специалист, это не по моей части. Может, еще и не поздно. Но контрразведка по вас просто слезы льет. У вас память исключительная, наблюдательность, воля. Изобретательность, наконец, черт возьми. Почему бы вам не подать рапорт?

Лазарев усмехнулся со значением, и я что-то заподозрил.

Телепнев продолжал:

— На днях буду в штабе армии. Хотите, скажу о ваших способностях? Я там кое-кого еще по довоенным сборам знаю. Попрошу вам помочь. Или намекну кому надо. Так, мол, и так. Это же слепым надо быть, чтобы вас не заметить. Грамотных сержантов дважды отправляли в школу. А вас-то, вас как не заметить?

— А если уже заметили? — спросил Костя таинственно. — Кто его знает, особиста? У него служба такая: помалкивать...

Телепнев сразу перестал говорить. Я тоже молчал, удивленный этим намеком.

Лишь Телепнев неопределенно протянул:

— Тогда другой, конечно, разговор...

— Ну, ладно, — произнес Лазарев, решившись. — Вам кое-что сказать могу. Кио ку мицу, как говорят японцы, — совершенно секретно. Вызывал он меня. Документы заполнил. Жди, говорит, вызова. Сказал, все должно быть в порядке, свою рекомендацию, говорит, даю. И как будто туда, куда я все время хотел: набирают только офицеров. Оказывается, еще не поздно.

— Если так — поздравляю, — сказал Телепнев. — Просто рад за вас, Константин Петрович. По такому случаю надо было бы вспрыснуть это дело. Дерябнуть, говорю, полагается. Но в нашем Урулюнтуе что можно выпить, кроме хлорированной холодной воды? Или перепревшего чаю в столовой. Да, жизнь наша военная...

— Вспрыскивать пока что рановато, — сказал Лазарев. — Все может пустым номером обернуться.

— В нашей жизни и это не исключено, — произнес Телепнев. — Хотя не вижу причин, по которым бы вам отказали. Главное в нашем положении — не терять надежды. А надежда у вас, на мой взгляд, есть немалая.

— Главное в нашем положении еще и верить, — сказал я со злостью. — Верить тем, кто рядом с тобой. И, между прочим, не одни год рядом. Товарищам верить!

Телепнев и Лазарев неожиданно засмеялись — так, должно быть, непримирим и категоричен был мой тон.

— Витя, милый ты мой! Совсем зеленым бываешь иногда. Как солдат-первогодок, честное слово, а не офицер с границы. За что, впрочем, тебя и люблю. Пойми: я и сейчас не имел права ничего вам сообщать. Но есть разные права. И правила разные есть...

— Исключения из правил тоже есть, — заметил Телепнев. — На них, как я убедился, многое в жизни держится...

Возвращались от Телепнева мы поздно. Движок давно умолк, было тихо, только время от времени с дальних постов доносилось «Стой! Кто идет?» и столь же знакомое в ответ — «Разводящий со сменой»: в пади сменялись часовые. Свет в домах и землянках был погашен, лишь в штабе да еще двух-трех оконцах едва мерцали огоньки. Лазарев шел рядом со мной, и я ничего не чувствовал к нему, кроме всегдашнего им восхищения, и понимал, что у меня никогда не будет товарища дороже и лучше.

12

Через неделю после этого вечера Лазарев уезжал из Урулюнтуя. Комбат Титоров перед строем батареи сказал речь.

— Сегодня, — объявил он торжественно, — по приказу командования лейтенант Лазарев отбывает к новому месту службы. Мы все хорошо знаем товарища Лазарева как передового командира. И образованного. А также заботливого. И знаем: он много сделал полезного не только в батарее, но и в дивизионе, и в полку. Мне, как и всем, было приятно служить с лейтенантом Лазаревым. И не враз мы найдем подходящую ему замену, хотя замену он себе подготовил и вырастил совместно со всей батареей. — Тут наш комбат выразительно посмотрел на меня. — Взводом управления назначен командовать лейтенант Савин. Командир тоже знающий и требовательный. А лейтенанту Лазареву пожелаем на новом месте службы больших успехов и счастливого пути!

Лазарев пошел вдоль строя, пожимая каждому солдату руку и желая отличной службы. А солдаты желали остаться ему живым и с победой вернуться домой после войны. Сержант Старков даже прослезился, и когда Титоров дал команду «Разойдись!», он все шел за Лазаревым, пока мы не оказались на улице. Тут Лазарев попрощался со своим сержантом. Телепнев еще утром уехал в штаб армии, Титоров заступил в наряд — дежурить по части, — и я один пошел провожать Лазарева до границы гарнизона — дальше идти не разрешалось.

На дороге, проходившей под сопкой, там, где был контрольно-пропускной пункт, Лазарев надеялся поймать попутную машину до станции Ундур-Булак. А если машина не попадется — не в первый раз идти на своих двоих, да и станция почти рядом: всего двенадцать километров.

Мы поднялись на сопку. На вершине ее посвистывал ветер. Я нес чемодан Лазарева, совсем легонький, а сам он тащил аккуратно увязанный спальный мешок, сшитый им недавно из козьих шкур. Внизу, по одну сторону сопки, лежала наша падь, окруженная горами. На их склонах темнели ровики с минометами и автомашинами нашего полка. Лазарев остановился, с минуту смотрел туда, слегка качнул головой и будто сказал что-то сам себе. Редкие дымки поднимались над офицерскими землянками, над домиками командира полка и другого начальства, над штабом, перед которым выстроилась на развод наша батарея. А по другую сторону открывалась равнина, окаймленная такими же сопками, то синими, то густо-черными, то изжелта-золотистыми в лучах степного заката. Вдалеке, на дороге, ведущей от рудника к станции, показался грузовик.

— Ну, — сказал Лазарев, — давай простимся!..

Мы посмотрели друг на друга. У меня навернулись слезы. Но Лазарев этого не любил, я заставил себя улыбнуться.

— Держись, Витя! Пиши мне. И запомни, куда бы тебя ни забросила служба: Барнаул, Сизова, шестнадцать. Там всегда тебе будут рады. Даже без меня. Там знают, я писал Кате.

— И ты запомни: Иркутск, Разина, двадцать два.

— Оставайся, служи: у вас еще будет своя война...

— Будет своя война, — повторил я как пароль. Мы обнялись и постояли так несколько секунд, не выпуская из рук наших колючих шинелей.

Машина уже приближалась к будке КПП. Лазарев подхватил чемодан и тючок со спальным мешком и по тропке быстро скатился вниз. Я видел, как он забрался в кузов, уселся на чемодан и, уже удаляясь, махал мне шапкой, пока машина и он сам стали неразличимы.

Закат над степью угасал, я пошел обратно. В пади шла своя жизнь, как при Лазареве. У штаба, на разводе, все еще стояла наша батарея, с песней проехал полковой водовоз, в казарму первого дивизиона шел комиссар, должно быть проводить политинформацию.

Я понимал, что остался в этой жизни с минометным полком и пройду с ним весь его путь, который кем-то и для чего-то намечен. Ибо не бывает в этом мире, как я потом убедился, ничего просто так, попусту, во всем есть определенная цель — малая или великая. Лазарев поехал навстречу своей, а я остался здесь, на своем посту.

Первое письмо от Лазарева пришло через месяц. Костя писал, что учебное заведение, куда он попал, как раз такое, о котором он мог только мечтать. «Изучаем, — писал он, — многие специальные предметы, очень интересные для меня. У человека моей будущей профессии должен быть широкий кругозор. Ребята вокруг собрались удивительные. Но мне всегда не хватает тебя. И Телепнева, и комбата, и моих солдат. Но тебя — особенно. И, знаешь, теперь я с нежностью вспоминаю наш Урулюнтуй, из которого мы так хотели вырваться. Хорошо там служилось, поверь, хорошо!.. А учиться мне тут почти год, если не сократят программу по обстоятельствам непредвиденного характера».

За тот год в моей жизни заметных перемен не произошло, если не считать, что теперь я замещал командира батареи. А наш комбат Титоров выполнял обязанности начальника штаба дивизиона, уехавшего на курсы «Выстрел».

В ту осень — осень сорок четвертого года, война, по мнению Телепнева, нашего доморощенного стратега, вступала в завершающую фазу. Фашистов изгоняли из Белоруссии, бои шли в западных областях Украины, вот-вот наши войска перешагнут новую линию государственной границы. Тогда-то и получил я второе письмо от Лазарева, самое важное.

Он писал, что с отличием закончил свое учебное заведение, повышен в звании и — тут шло иносказание — очень скоро настанет для него главный бой, к которому он готовился всю жизнь. Вместе с опытным офицером он будет отправлен на свой, особый участок нашего фронта. На листке стоял штамп: «Просмотрено военной цензурой».

Но какой цензор, какой посторонний читатель мог понять, о чем идет речь? Для тысяч молодых офицеров, обучавшихся в то время во многих военных школах, на курсах, в училищах, должен был наступить главный бой, к которому они готовились. Ну, и что из этого? Какая здесь может быть тайна, если фронт каждодневно требовал новых и новых командиров, взамен выбывших? Или фраза: «с опытным офицером отправлен на свой участок нашего фронта». Опять ничего конкретного, составляющего тайну: молодого и неопытного посылают на фронт с опытным. Населенный пункт, откуда посылают, не назван, фамилия опытного офицера тоже, куда именно посылают — не написано: фронт велик — от Белого до Черного моря.

Но я-то понял, что все это означает. А означало это, что Лазарев вместе с опытным разведчиком под чужой фамилией уйдет за линию фронта. Нашего Забайкальского фронта. И будет вести разведку противника. Будет собирать данные о вооружении и расположении вражеских частей, о их передвижении, чтобы наше командование знало все это и чтобы они никогда не застали нас врасплох. И границу он перейдет, возможно, где-то здесь, у нашего огневого рубежа, а может быть в другом месте — кто это знает? Вот это уже тайна, святая военная тайна. Но ясно — и мне было от этого радостно — Костя остался здесь, на востоке, на нашем фронте.

И пока я тут командую батареей, Костя, наверно, уже там, за едва видимыми с нашего боевого рубежа сопками — в Маньчжурии. Может быть, в Хайларе или у самого Хингана, скажем, на станции Якэши или в Бухэду — это уже на перевалах Хингана.

Я до боли в глазах всматривался в эти закордонные синие сопки, когда мы выезжали на боевой рубеж, стереотруба десятикратно увеличивала и приближала камни, рассыпанные по вершинам или сложенные кем-то в пирамидки, колеблемые ветром травы, видел даже орла, сидящего на острой скалистой вершине, но никакой тайны, связанной с Лазаревым, высмотреть не мог.

Иногда я приходил к полковой радиостанции, просил у радиста наушники, слушал эфир. Там неслась чья-то морзянка, условные тире и точки, кто-то открытым текстом просил доставить немедленно запасные части и сельхозинвентарь, потом снова сквозь писк, завывание и треск разрядов шла торопливая отчаянная морзянка. Я спрашивал радиста, что там передают? Кому? Он брал карандаш, быстро записывал, и на бумаге выстраивались колонки цифр, как в задачнике.

— Вот, товарищ лейтенант, — говорил радист, — вот что получается. Шифровка идет за шифровкой. Ключ к этим шифровкам надо, а ключа у нас нету. Кто ж его знает, какой тут ключ? Это шифровальщики в штабах знают. Секретные, надо полагать, сведения...

Да, секретные, думал я. Сверхсекретные.. И я ждал хоть какого-нибудь известия от Лазарева.

И еще раз получил его. Костя писал, что после «первого боя» он будто заново родился — столько пришлось пережить и увидеть. Но, главное, бой выигран, задание командования выполнено.

Как же мне хотелось приоткрыть эту тайну, разгадать, что за словами «задание выполнено»? Что было с Лазаревым на той стороне? Как выглядит этот город, где выполнял он свое секретное задание? Что, наконец, делал он, какие люди — друзья и враги — его окружали? И какой ценой был выигран этот незримый бой?

Но обо всем этом я мог только гадать.

Перед самым концом войны, в апреле сорок пятого года, Лазарев написал, что вновь направлен на свой участок фронта, что писать ему не следует, он напишет сам, когда позволят обстоятельства.

Передать бы ему, что я буду постоянно думать о нем, вспоминать его, желать ему переменчивого военного счастья. Что если бы мог, то вместе со всей батареей отправился ему на помощь. Теперь у нас в батарее — не то что в сорок первом году! — есть и противотанковые ружья и пулеметы, и автоматы в каждом расчете. Да, с таким сопровождением Лазареву работалось бы спокойно. Нас тут — армия, фронт, с академиками-генералами{3}, с танками, пушками, связью, с интендантами и поварами, соседями справа и слева. А ведь он там один, совсем один среди врагов. Ну, может быть, их двое или четверо — группа, как говорится в военных документах. И не поможешь им, не пошлешь даже привета. И никто не может помочь — ни я, ни командир полка, ни даже командующий фронтом. Разведчик работает один, безымянный, известный лишь тому, кто его послал.

Но мы пойдем по твоим следам, Костя. Уже скоро. Об этом мы знали по многим происходившим у нас на Востоке переменам. Нам дали первую фронтовую норму довольствия. Первую, высшую — мы теперь становились вроде бы главными силами. В наши гарнизоны стали прибывать полки, отвоевавшиеся на западе. Они выгружались на глухих разъездах и уходили куда-то в сопки, поближе к боевым рубежам. На учениях, вместо надоевшей обороны, отрабатывались темы наступательного боя в горах, в пустынной местности, в населенном пункте.

И пришел день, принесший известие, в которое мы как-то не сразу поверили. Я готовился к занятиям с сержантами батареи по совершенно новой теме «Форсирование водной преграды», когда кто-то забарабанил в дверь, закричал непонятно тревожащее. И вслед за этим отовсюду послышались другие крики и началась стрельба. Бахали винтовки. Автоматы разлили свои разрывные треля. Пистолеты отрывочно били там и сям. А дверь просто разламывали.

«Ну, началось, — решил я, вскочив и затягивая ремень. — Но как-то странно началось. На нас напали? Откуда? Десант? Не иначе, воздушный десант. Сколько ни готовились, а самое начало, кажется, проморгали. Немедленно — в батарею!»

Я вылетел из землянки с пистолетом в руке и чуть не сбил с ног ефрейтора Бунькова, моего нового связного. Буньков орал во все горло что-то радостное, гоготал, размахивал руками, закатив узенькие свои глаза.

«Свихнулся, не иначе. От страха. Первая жертва в батарее».

Я схватил его за борт распахнутой шинели, дернул изо всех сил:

— Ты что? Струсил? Марш за мной, бегом!

— Товарищ лейтенант, куда марш? Зачем? Кончилась война!

— Как так кончилась? Не может быть! — сказал я уверенно.

— Только что передали. Я за вами побежал, в батарее что делается, посмотрели бы! Все стрелять стали. Салютуют.

— Значит, кончилась, говоришь? — тихо переспросил я и почувствовал, что по моему лицу текут слезы.

Где-то далеко в городах и поселках праздновали Победу, торжествовали; в мае, в июне, в июле стали возвращаться по домам отвоевавшие солдаты, а у нас к августу все было готово к новой, к нашей дальневосточной войне.

13

Наступило девятое августа 1945 года. Всю ночь мы шли через степь к новому нашему рубежу. Он был на берегу Аргуни, близ бывшего казачьего караула, а теперь большого села Старого Цурухайтуя. Никогда не видел я столько войск, сколько скопилось их тут на рассвете.

Танки, артиллерия — конная и на механической тяге, понтонные части и прожектористы, автомашины, брички и солдаты-пехотинцы пятью колоннами подходили к реке. Над нами с мерным гулом проплыла эскадрилья бомбардировщиков — девять самолетов, — пошли бомбить противника. Над переправой, охраняя нас с воздуха, ревели, носились истребители. Саперы стали наводить понтонный мост. В ожидании очереди на форсирование наша батарея развернулась на берегу в боевой порядок, чтобы открыть огонь, если появится враг. Но на другом берегу на этот раз не было видно ни одного японца.

Я спустился к реке, прохладной, в камышах, курящейся кое-где легким туманом. Из-за дальних сопок вставало солнце, отражалось, вспыхивая в реке, окрашивало тускло-серую воду в розовато-кровавый цвет.

И вдруг с того, пустынного еще берега я услышал слабый крик. Показалось? Но крик повторился. Я всмотрелся и даже без бинокля увидел двух странных людей. Сначала не понял — что в них так меня удивило? Они что-то кричали, махали призывно руками, и отчетливо я услышал:

— Перевезите! Э-э-й! Товарищи! Своих перевезите!..

Их заметили, ко мне стали подходить солдаты и офицеры, появился Титоров, недавно стал он капитаном и был утвержден начальником штаба нашего дивизиона.

— Что за люди? — спросил он.

— Сам не знаю, товарищ капитан. Перевезти просят.

— Немедленно лодку, — приказал Титоров сержанту. — И срочно позовите офицера из «Смерша». Быстро!..

Вскоре лодка с тремя автоматчиками взяла странных людей и поплыла к нам. Едва, раздвинув камыши, она ткнулась в берег, я понял, что поразило меня в тех неизвестных людях, — они были в довоенных гражданских костюмах! И среди наших защитных гимнастерок, офицерских кителей, шинелей, пилоток, фуражек выглядели на редкость странно. Захотелось их тут же переодеть, чтобы приобрели нормальный вид. Во все глаза мы разглядывали эту странную пару. Один, постарше, так уверенно выпрыгнул из лодки, будто вернулся к себе домой. Был он в темно-синем пальто с подставными плечами, модными в довоенные времена, в расстегнутой белой рубашке, давно не стиранной, обнажавшей сильную грудь, без головного убора, черные волосы его были не то кудрявы, не то специально завиты в колечки. И что-то настораживало в его лице неуловимо восточное, пожалуй, узковатые азиатские глаза, быстрые, все замечающие, как у Лазарева. Он сразу же подхватил из лодки туго набитый заплечный мешок, перекинул лямку через плечо, в руках у него оказалась арисака — японская винтовка, хорошо знакомая мне по книге «Вооружение японской армии». Но больше всего меня почему-то удивили его туфли: черные, лакированные, совсем новые, в таких щеголяли модники на довоенных танцплощадках. Ни у меня, ни у моих товарищей, живших тогда на студенческую стипендию, таких туфель никогда не было. Должно быть, этот тип надел их в лодке.

Его напарник — высокий, с белесым мальчишеским ежиком, в сером пиджаке и сильно измятых брюках, боязливо озирался, губы его мелко дрожали, то ли от холода, то ли по другой причине. Был он здоровенным, но нескладным и большие свои руки держал в карманах.

— Оружие! — приказал Титоров, как только выбрались они из лодки.

Черный дружески усмехнулся, глядя Титорову прямо в глаза, но винтовку не бросил, почему-то медлил.

«Не понимает», — подумал я и громко произнес фразу, отработанную еще вместе с Лазаревым:

— Томарэ, буки о сутэро!{4}

Черный удивленно взглянул на меня, сказал:

— Значит, и у нас появились знатоки японского? Ну, что же, бери, капитан, — и протянул Титорову винтовку. — Теперь она не нужна...

Его товарищ вынул из кармана кольт и, держа за ствол, отдал мне.

— Кто такие? Откуда? — властно спросил Титоров.

— Разведчики, — устало сказал черный. И добавил: — Я такой же капитан, как ты, только другой службы. Прикажи, прошу тебя, доставить нас на ближайшую погранзаставу.

— Разберемся, какие вы разведчики, — с недоверием сказал Титоров. — Что в мешке?..

— Пожалуйста, смотрите, — вежливо произнес черный и вытряхнул из мешка бельишко, какую-то одежду, среди которой я успел заметить синий китайский халат, пару войлочных туфель, несколько пачек заграничных сигарет, никогда нами прежде не виданных, и коробочку красного цвета, испещренную иероглифами.

Коробочка Титорова заинтересовала.

— А это что? — спросил он.

Черный стремительно схватил коробочку, спрятал в карман:

— А это, товарищ капитан, я могу показать только своему начальству. Вам показать не имею права.

— Ну и ладно, — мягко сказал Титоров, впервые дружески улыбнувшись. Видно, поверил, что перед ним наш разведчик, и добавил ободряюще: — Теперь у вас все будет в порядке!..

— Какой там порядок, — горько сказал разведчик. — Было нас четверо. Трое погибли, остался один я. Он-то, — разведчик кивнул на своего напарника, — он-то из русских эмигрантов. На нас работал. Больше нельзя было ему оставаться там. К нам вот пришел, боится еще: столько вокруг людей — и все красные. Не бойся, Коля, плохого тебе не сделают. Тут все свои...

Солдаты, окружавшие нас, молча, с любопытством смотрели то на этих двоих, то на Титорова, все еще сомневаясь, не зная, верить или нет.

А пришедший из-за границы Коля никак не мог унять дрожь, видно, сильно замерз в камышах, на том берегу.

Подошел офицер из «Смерша», спросил:

— Эти? Чем докажете, что наши разведчики? А если вы оттуда разведчики?

Черный повторил требовательно:

— Доставьте нас на ближайшую погранзаставу. Я такой же капитан, как и вы. Кому положено знать, тот подтвердит. Все мои товарищи погибли. — И опять, как во сне: — Нас было четверо...

— Хорошо, — спокойно согласился офицер. — Пойдемте со мной.

И они пошли, за ними солдат с винтовкой системы арисака.

Тут меня будто иглой пронзило страшное предположение. Я кинулся им вслед, догнал, с налету спросил разведчика:

— Лазарев с вами был?. Скажите! Лазарев Константин Петрович. Это мой друг...

Я увидел усталые глаза разведчика, в самой их глубине мелькнула какая-то затаенная мысль, губы его дрогнули:

— Лазарев? Не знаю такого. Со мной были Петров и Константинов. Эх, какие были ребята!..

Ничего больше я спросить не успел, сзади раздалась команда:

— Вторая батарея на форсирование!

— Савин! Где комбат Савин? — услышал я голос Титорова и побежал к нему. — Давай, быстро, батарею на форсирование!

Начинался новый этап нашей жизни, и меня поглотили новые заботы.

Я вскочил в кабину грузовика, где в кузове сидели разведчики взвода управления, которым когда-то командовал Лазарев, сказал Обжигину:

— Давай вперед! Держи к переправе...

Обжигин лихо вырулил и по накатанной уже колее повел машину к понтонному мосту, который колыхался поперек реки. Я приоткрыл дверцу, оглянулся, высунувшись из кабины. Вся батарея вытягивалась в колонну вслед за нами. В стороне стояла полевая кухня. Я увидел Лиду. Вместе с хозяйственным взводом она тоже готовилась перейти реку в арьергарде нашего полка. У самого моста меня задержал регулировщик, дав знак остановиться: пропускали роту автоматчиков. Впереди шел невысокий старший лейтенант, чем-то знакомый. Я вгляделся и узнал Сашку Прибыткова, моего земляка. Кажется, здесь были все, кто долгие годы служил в наших пограничных гарнизонах, ожидая этого часа, — все шли на войну с японцами, и только Лазарева не было с нами.

Когда мы оказались на чужом берегу, я едва не выскочил из машины и не побежал обратно, к погранзаставе, куда увели разведчика с его напарником. О чем же я — дурная голова! — спрашивал? Да ни один разведчик не посылается на задание под своим именем! У них имеп,! чужие и биография, так называемая легенда, тоже чужая, придуманная или у кого-то взятая, для маскировки. Какой же мог быть на той стороне Лазарев? А Константинов? Или Петров? Скрытое, затаенное сходство было в этих фамилиях, в их тайной близости Константину Петровичу Лазареву, ушедшему раньше нас за эту пограничную реку, к тем дальним сопкам, на которых, я уже знал, укрепились самураи. По этим сопкам нашей батарее предстояло вскоре открыть огонь, а роте старшего лейтенанта Прибыткова пойти на их штурм...

...Когда я вернулся с той короткой и стремительно-победной войны — она вошла потом в историю Великой Отечественной как Маньчжурская наступательная операция, — то сразу же стал искать Лазарева. Из города Барнаула не пришло никакого ответа. Военные архивы и штабы, куда я обращался, неизменно отвечали, что сведениями о Лазареве не располагают. Наконец, через несколько лет, судьба привела меня в Барнаул. Дом номер шестнадцать на улице Сизова я не нашел, его снесли давным-давно, домовая книга в архиве горкомхоза не сохранилась. Из Лазаревых, интересовавших меня, в городе никто не проживал. И сколько я потом ни искал Лазарева по разным городам — не нашел до сих пор.

Остается добавить, что каждый год в День Победы, когда наступает Минута Молчания и мы стоим рядом с отставным инженер-полковником Телепневым, устремленные в прошлое, я вижу зааргунские степи, по ним идет — нет, не наш полк в составе огромной армии, а крошечная группа из четырех человек. В ней Константинов и Петров, очень похожие на Лазарева, сам Лазарев и наш начальник штаба, бывший комбат Титоров, убитый под городом Хайларом при штурме высоты Обо-Ту. Какие это были ребята!.. И рядом с ними, улыбаясь мне из дальнего далека, стоит в своем синем берете со звездой Лида Елочкина. Ее сразил осколок снаряда, когда она с термосом за плечами пробиралась на наблюдательный пункт нашей батареи.

Примечания
Место для рекламы