Содержание
«Военная Литература»
Проза войны

7

И взвод младшего лейтенанта валится на мертвую степную траву. Кое-кто начинает перематывать портянки, кто-то закуривает, остальные лежат недвижимо на спине, раскинув руки.

Я подхожу, всматриваюсь в лицо солдата, который ближе других. Это парнишка лет восемнадцати, курносый, с обветренными скулами, губы у него потрескались. Откуда он? Где ждут его? Кто заплачет о нем, если через час или раньше японская пуля попадет в это запыленное прикрытое веко? А может, он уцелеет, а сам я буду лежать вот так, под этой сопкой, когда разорвется над нами первый японский снаряд? На этой мысли — о своей судьбе — не задерживаюсь, она проходит как чужая, я возвысился над ней и думаю о других. Мне хочется подбодрить этих солдат, поддержать, как-то утешить.

— Эй, браток! — окликает меня младший лейтенант. — Эй, бог войны, артиллерист!..

Я подхожу.

— Водички, браток, не найдется?

Я рад, что могу с ним поделиться. Он пьет из моей фляги маленькими глотками. В глазах вопрос — можно ли еще?

— Пей! — ободряю его.

— Ну, спасибо, браток. Поддержал. Можно топать дальше. Тебя как звать? А я — Прибытков. Сашка Прибытков из Иркутска. Будем, как говорится, знакомы.

Я радостно удивлен:

— Погоди, я ведь тоже из Иркутска. Ты где жил?

— За вокзалом, на Касьяновской. Я — глазковский...

Глазково — предместье за Ангарой. И жили там хулиганистые глазкачи, наши лютые враги, называвшие нас, городских ребят, городчанами. Сразу за Глазковом начинался сосновый лес на Кайской горе, под ней петляла речушка Кая, а чуть поодаль, в песчаных отмелях, густо заросших черемухой, из ветвей которой получались прекрасные удилища, луки, свистульки, нес свои зеленые воды Иркут — река моего детства. Как мечтали мы вырваться из пыльного душного города туда, на Иркут, на Каю, к темной и таинственной Сенюшной горе, искупаться, позагорать, наломать черемухи, полакомиться ее глянцевито-черными, вяжущими рот ягодами.

Но на пути к этому загородному краю вставали шайки глазкачей. И плохо приходилось нам, городским. У нас отбирали небогатые наши завтраки, уложенные матерями в сумочки, отбирали вместе с этими сумочками, если были деньги — отнимали и деньги, награждали подзатыльниками и пинками. А если мы шли дружно, большой компанией, то в нас из-за калиток, из-за деревянных заборов летели камни, а сидевшие на лавочках парни постарше показывали нам кулаки и ругали скверными словами. Но и мы не оставались в долгу. Глазкачам, пришедшим в город, если даже они были старше и сильнее, можно было безбоязненно смазать по шее, по их же примеру отобрать деньги, выданные матерью на лекарство, — аптек в Глазкове в ту пору не было. Но если мы, бывало, не раз плакали от обиды и бессилья, то враги наши — помню точно! — были крепче и не унижались до слез. Они терпели наши побои молча, не пытаясь сопротивляться — находились в стане недругов, надеясь отомстить на своей земле.

Я смотрел на Сашку Прибыткова и мне даже показалось, что именно он, тогда маленький задира, отобрал у меня на берегу Иркута пончики с повидлом, испеченные мамой.

— Били мы вас, — извинительно сказал Сашка.

— Да и вашим в городе перепадало, — усмехнулся я. — А за что?

— Детство. Какими дураками были, а?

Взвод автоматчиков, как и другие пехотинцы, уже поднялся, сержанты выстраивали неровные еще ряды.

— Вперед! — махнул рукой своему помкомвзводу Сашка. — Веди, говорю! Догоню вас, друга, понимаешь, встретил!..

Он вдруг торопливо открыл свою тощую полевую сумку:

— Возьми! — протянул мне плоский сухарь. — У меня еще один есть, бери! — И сунул мне в руку.

— Спасибо, — смущенно кивнул я. — Мы ведь как поднялись, так не жравши и двинули. Начпрод, тетеря дохлая, чешется где-то...

— А у нас начпрод — человек. Душа человек! Всех горячим концентратом обеспечил, да еще сухари вот приказал выдать... Ну, будь жив!..

Мы еще успели записать номера наших полевых почт, и Прибытков побежал догонять свой взвод.

Пехотинцы все шли и шли вперед, огибая сопку, на которой находились Лазарев и комбат Титоров, шли занимать заранее отрытые окопы впереди наших наблюдательных пунктов.

Бережно откусывая сухарь, я вернулся на огневую. И сразу меня вызвали с НП к телефону. Комбат спрашивал, как подвигается оборудование позиции и вообще, что у нас происходит. Я доложил, что окапываемся, к открытию огня готовы, спросил о японцах.

— Развернулись в боевой порядок, — ответил Титоров. — Залегли, обозы угнали, артиллерию тоже...

— Думаете, они как? Всерьез? Или на испуг берут?

— Это у кого другого спроси. А мне таких вопросов не задавай. Форсируй лучше оборудование огневой, быстрей окапывайся. Взрыватели проверь сам. Заряды тоже. Тут «второй» тебя просит...

— Слушай, — спросил Лазарев, — у тебя все готово?

Не успел я ответить, как Лазарев крикнул:

— Они пошли...

И тут же в трубке раздался голос Титорова:

— Батарея, к бою!..

Я эхом повторил эту команду.

Огневики отшвырнули лопаты, кинулась к минометам. Я передал трубку телефонисту, выскочил из окопчика, подбежал к первому миномету.

А телефонист уже кричал:

— По пехоте! Осколочно-фугасной миной! Взрыватель осколочный!

Во все горло, чтобы слышали командиры всех четырех расчетов, я повторял за телефонистом:

— Угломер... Прицел... Заряд четвертый! — и смотрел, как третьи номера расчетов навешивают на хвостовую часть мин заряды — белые, изогнутые колбасками мешочки, начиненные порохом.

«Сейчас, — думал я, — сейчас он подаст команду «огонь!», все загрохочет, взорвется выстрелами, японцы тоже откроют огонь...»

Но вместо команды «Батарея, огонь!» следует:

— Батарея...

Ничего не следует, никакой команды. Пауза. Тишина. Я слышу, как стучит мое сердце в этой леденящей степной тишине. Ну же!..

— Батарея... Зарядить!

Это уже какая-то передышка. Готовность к выстрелам моментальная, но еще не сами выстрелы. Все напряжено, все затаилось, готовое взорваться. Я не выдерживаю, прошу к телефону «второго».

— Понимаешь, — говорит Лазарев, — залегли, можно сказать, у самой проволоки. Лежат, гады, притаились, даже не окапываются. Добежали до проволоки и — на землю...

— А танки?

— Не видно танков. И артиллерию уволокли. Должно быть, на закрытые позиции. Хотя наблюдателей ихних мы пока не засекли. Думаю, ты правильно предполагал — очередная самурайская возня. Страху нагоняют. Там у вас обедом не пахнет?..

«Да ведь мы сегодня ничего не ели», — вспоминаю я, и голод так сильно напоминает о себе, что начинает даже звенеть в ушах.

— Не пахнет, — отвечаю безнадежно, и мы заканчиваем разговор.

«Где же старшина дивизиона? Куда запропастился наш батарейный старшина Смирнов, всегда такой расторопный и вдруг, — на тебе! — исчезнувший: с утра не появлялся в батарее. Где наши кухни? Что себе думает начпрод? К японцам, что ли, угнал он всех поваров?»

В это время на позиции появляется военфельдшер второго ранга Пупынин. Он невелик ростом, голова его воинственно задрана, и на всех он взирает будто командарм, не меньше. На широкой лямке через плечо висит сумка с красным крестом, рядом с пистолетом — здоровенным кинжал в расшитых ножнах, фляга на ремешке, на шее для чего-то еще бинокль, а на фуражке, над лакированным козырьком, «консервы» — солнцезащитные очки. Пупынин обожает всякую амуницию.

— Докладывай, Савин, больше заболевших нету?

«Тоже начальник выискался, докладывать ему еще. Нет чтобы спросить по-человечески — как, мол, то да се. Доклад ему необходим...»

— А что, — спрашиваю, — разве кто-то уже заболел?

— Еще не знаешь? Старшину Смирнова с утра в госпиталь отправили. Температура почти сорок, и острое катаральное состояние дыхательных путей. Пневмония по всем симптомам...

Любит Пупынин напускать медицинского туману, говорить так, чтобы научные слова его были нам непонятны. И при этом испытывает явное удовольствие — вот, мол, я чего знаю, вот в чем понимаю, не то что вы — темнота, о чем, кроме своих минометов, понятие имеете?

Сообщение Пупынина меня огорчает и злит. Огорчает потому, что по-человечески жаль Смирнова. А злюсь из-за того, что мы надолго лишились старшины, снабжение батареи теперь замедлилось, тот же самый обед доставить на позицию некому. Значит, комбат назначит временно вместо Смирнова кого-то из сержантов, и, наверняка этот сержант будет из моего взвода, скорее всего мой помощник — рассудительный и хитроватый Сухих, этот старшинские обязанности должен бы, как говорит Титоров, потянуть. А мне с кем оставаться? Я ведь лишусь лучшего командира расчета...

Пупынин идет вдоль нашей огневой позиции, где окапываются солдаты, смотрит, к чему бы прицепиться, и, конечно, находит: ведро с питьевой водой стоит открытое, туда летит пыль, оседает зеленоватой пленкой.

— Почему непорядок? — строго вопрошает Пупынин.

Ну как он не понимает, что о такой ерунде никто не думает, когда минометы заряжены и мы ждем боя.

— Спрашивай со своего санинструктора, это его дело, — отвечаю ему.

— Санинструктор, сам знаешь, на наблюдательном пункте. А здесь ты за порядок отвечаешь.

— Буньков, закройте ведро! И впредь чтобы закрывали... — говорю с раздражением, только бы отделаться от Пупынина. А то ведь еще что-нибудь найдет, и заладит, и не отвяжется — будет грозить рапортом командиру дивизиона.

Еще не успел уйти Пупынин, стоит поучает солдат, как появляется сам начальник боепитания полка военный инженер третьего ранга Телепнев, деловой, торопливый, озабоченный. Если Пупынин весь увешан оружием, перетянут ремнями и ремешками, то на Телепневе не видно даже пистолета, шинель нараспашку, чтобы удобней работать, руки перепачканы смазкой. Не только мы, взводные, даже батарейные командиры Телепнева побаиваются: все оружие, оптические приборы, мины и патроны — во власти Телепнева. Заметит неисправность — берегись!

— Как оружие, Савин? На марше ничего не потеряно? Затворы проверяли? Оптика в порядке? — он с ходу забрасывает меня вопросами. — Не повредили, спрашиваю, оптику? А? Савин?

Мне даже страшно становится — как можно повредить оптику? Мы бережем, храним от ударов всю эту оптику — прицелы, бинокли, перископы. Без оптики много ли настреляешь? С готовностью отвечаю:

— В порядке у нас оптика! В полном порядке...

Но въедливый начальник сам желает проверить. Его, конечно, право. Но в такой час делать ему больше нечего, как нас, взводных, мучить? Ведь мне надо к ночной стрельбе подготовиться. И «Боевой листок» успеть бы выпустить, комиссар непременно спросит. Но Телепневу о моих заботах не скажешь. Да и никому не скажешь, у каждого свое дело. У каждого своя война, как говорит Лазарев.

Только я подумал о «Боевом листке», пришел комиссар дивизиона, интересуется — как настроение? Как моральный дух поднимаем? И сразу же находит упущение:

— Почему нет «Боевого листка»?

Я виновато молчу.

— Надо срочно выпустить. И повесить...

Комиссар вручает мне газеты — маленькую, в листок, армейскую «Вперед, к победе!» и фронтовую «На боевом посту», наказывает провести беседу с солдатами на тему «Стрелять отлично, как герои фронтовики» и собирается уходить. Но я спрашиваю:

— Как там насчет обеда, товарищ старший политрук?

— Потерпи чуток, Савин, — просит он совсем другим тоном. — Скоро привезут. — И уж совсем по-свойски, будто я не взводный, а ровня ему, рассказывает: — Понимаешь, Савин, начпрод-то наш заблудился. Это надо же, а? Не смог карту сориентировать. Командир полка послал на розыски три машины. И что ты думаешь? Нашли, конечно. А начпрод уже весь бензин израсходовал и заехал, куда Макар телят не гонял. Сам комиссар полка с ПНШ-первым{2} нашли его. Ну, стружку, конечно, сняли. Что ты, брат, весь полк без пищи оставил. Ты уж как-нибудь поддержи у солдат моральный дух. Давай, брат, действуй! А я в третью батарею схожу. Сам с утра не евши...

От его дружеского тона мне становится как-то спокойней, легче, я отчетливей понимаю — каждому тяжело. И какой толк ныть? Надо держаться, надо подбодрить солдат. Комиссар же просил меня. Но предпринять я ничего не успеваю: на огневую вкатывается машина с полевой кухней на прицепе.

Эх, и поедим сейчас! Но сначала надо позаботиться о солдатах, чтобы каждого накормили как полагается. И тут вспоминаю — да в батарее же нет старшины! А солдаты уже оставили по одному человеку возле минометов, уже строятся, смотрят вопросительно на меня, ждут разрешения идти к кухне.

— Сержант Сухих!

Он подбегает, прикладывает к косо сидящей пилотке измазанную землей руку, смотрит с готовностью к любому делу.

— Примите на время обязанности старшины.

Сухих польщен доверием, с плохо скрытой улыбкой отвечает:

— Есть принять обязанности!..

— Ведите людей на обед!

Кухня — вот она, рядом. Поэтому наши успевают на раздачу первыми. За ними торопятся солдаты из других батарей. Они толпятся вокруг кухни, ругают начпрода, поваров, шоферов и тут же отходят с дымящимися котелками, садятся на землю, начинают насыщаться чем-то средним между супом, кашей и похлебкой — тут и завтрак, и обед, и ужин, рассчитались за весь день. На том спасибо: могли дать один обед, а остальное, как говорят солдаты, в пользу второго фронта. И хлеба двойная порция — клейкого, мягкого, с пригорелой коркой.

Да, как же там, на НП? Надо кого-то немедленно послать туда с обедом на всех. Эх, Смирнов, Смирнов, угораздило же тебя заболеть в такое время. Был бы здоров старшина, потащил бы термос нашим разведчикам на сопку. Впору хоть самому идти туда, снимать кого-то с оборудования позиции нет расчета. Вдруг я слышу тонкий, совсем не солдатский голосок.

8

Это, конечно, она, наша Лида Елочкина. Мне хочется с ней поговорить, а о чем — не знаю сам. Но ее сразу окружают солдаты, они становятся оживленными, молодцеватыми, каждый пытается завладеть ее вниманием. А самые молодые ребята смущенно переглядываются и старательно дымят самокрутками.

Я подхожу к ним, кто-то разжег из сухой травы и щепочек маленький костер, отсветы пламени вздрагивают в карих Лидиных глазах, освещают надетый набекрень синий берет с алой звездочкой, косую черную челку, все ее смеющееся нежное лицо, такое непривычное среди грубых усталых солдатских лиц.

— Ой, товарищ младший лейтенант, вас-то по всем огневым ищу, — кидается ко мне Лида.

«Меня?» — обрадованно думаю я, но, боясь это обнаружить перед солдатами, грубовато отвечаю:

— А что меня искать? Я все время тут, в батарее.

— Кончай перекур, разбирай шанцевый инструмент, — приказывает Сухих и смотрит на меня понимающе.

Солдаты нехотя расходятся, и мы с Лидой остаемся одни в темноте, костер угас, и лишь светятся из-под сгоревшего сена красные глазки углей. Лида берет меня за рукав шинели, шепотом спрашивает:

— А где лейтенант Лазарев?.. Он придет сюда?

«Вот оно что, оказывается. А я-то уж думал...»

— Его место на НП в такой обстановке, — отвечаю ей, нажимая на «такую обстановку».

— Вот и хорошо, — неожиданно радуется Лида. — Мне как раз на НП приказано идти.

— Тебе — на НП? Кто это приказывал?

— Приказал начпрод. Всем поварам приказал — разнести пищу бойцам... Ну, которые сами не могут получить с кухни, — пояснила она. — У вас и хотела спросить — куда идти? Покажите!

Только теперь я замечаю стоящий позади Лиды переносный термос с лямками — обед для наших разведчиков, для всех, кто находится на НП. Лида умело подняла его, закинула за спину, готовая идти. Если ей приказали, значит, мне посылать никого не надо. Пусть идет. И все же я почему-то медлю, молчу. Не заблудится ли она в этой кромешной тьме?

— Вот телефонный провод, связь с НП, — говорю я, поднимая с земли тугую нить провода. — От него не отходи... Хотя постой, сейчас кое-что уточним...

Так не хочется отпускать ее одну, надо бы предупредить наших на НП. Или дать ей кого-нибудь в провожатые. Но кого? Каждый человек на счету.

— Некогда мне тут стоять, — неожиданно и резко говорит Лида. — Там, сами знаете, люди целый день не евши. У меня приказ...

И она, маленькая, в длиннополой шинели, с термосом за спиной, поворачивается и через несколько шагов скрывается в темноте.

— Старшего на огневой к телефону! — слышу я.

Что там еще? Кому я понадобился в такой момент?

— «Третий» слушает!

— У тебя все в порядке? — дружелюбно спрашивает Титоров. — Если в порядке, приходи к нам на НП. Освоиться на всякий случай не помешает. Да жми побыстрей, пока все тихо...

Со всех ног бегу я вдоль батареи, натыкаюсь на командира второго взвода, с налета говорю:

— Останешься за меня. Я — срочно на НП. Вызвали. Если что, сразу докладывай комбату. Я скоро!

— Давай, топай, — покладисто говорит взводный. — До света далеко, авось все обойдется...

Я кидаюсь в молчаливую ночь, слышу, как позади позвякивают о камни лопаты солдат, роющих окопы, и бегу в надежде разглядеть очертания Лидиной фигурки. Постепенно все звуки, доносящиеся с батареи, затихают, будто растворяются в ночной степи, и уже ничего не слышно, кроме моего собственного дыхания и стука сердца. Но где же Лида? Нигде никого, хотя пора бы ее погнать. Я наклоняюсь, шарю в траве, где-то здесь тянется телефонный кабель. Не нахожу. Подаюсь вправо, снова шарю по жесткой и колкой траве. Нету. И неожиданно спотыкаюсь, — вот он где, этот кабель. А куда же девалась Лида? Что-то колыхнулось как будто левее меня. Подаю сигнал тихим свистом. Прислушиваюсь. Тишина. Где-то вдалеке заработал автомобильный или танковый мотор и, удаляясь, затих. Я иду вдоль телефонного кабеля, срезаю крутой подъем и в трех шагах слышу какой-то всхлип или вздох. Осторожно подхожу и едва не падаю, наткнувшись на кого-то, сидящего на земле. Она!

— Ты почему тут уселась? Ищу, понимаешь, тебя, ищу, всю сопку обшарил...

Да она плачет, кажется!

— Ты чего? Кто тебя?..

— С-страшно, товарищ младший лейтенант, миленький. Страшно в темноте. Иду, иду. Совсем одна. Заплуталась...

— Ну, вставай, вставай! — говорю как можно мягче, поднимаю ее, все еще всхлипывающую. Девчонка же, что с нее взять? Название одно, что сержант. Надо бы успокоить ее, вся дрожит, что-то смешное бы рассказать. И я начинаю бессовестно врать.

— Вот послушай, — говорю, — в нашем полку был такой случай. Старшину Балалайкина знаешь?

— Из взвода боепитания, что ли?

— Оттуда. Передают недавно по телефону приказание: «Старшину Балалайкина — в штаб!» А в дивизионе принимающий телефонист кричит: «Всех старшин с балалайками — в штаб!»

Лида заливается смехом, и я вынужден выдержать паузу. Потом продолжаю:

— Вот переполох был! Побежали старшины искать балалайки. Кое-как насобирали штук шесть со всего полка. Построились, идут. Балалайки несут как винтовки, в положении «на плечо». Начальник штаба увидел, шел как раз им навстречу, спрашивает: «Это что за самодеятельность такая? Что за балаган?» — «А это, отвечает Балалайкин, по вашему приказанию, товарищ майор, следуем к вам в штаб!..»

— Ну надо же! — смеется Лида. — А мы в хозбатарее служим, ничего интересного не знаем. С подъема до отбоя котлы да плита. И обратно с отбоя до подъема. Ничего не поделаешь, служба такая.

Мне становится жаль ее. Вспомнил, что брата у нее убили. Наверно, был такой же лейтенант, как я, только с голубыми петлицами, летал. И любовь к Лазареву наваливалась, судя по всему, безответная. Я беру Лиду за руку, она доверчиво сжимает мои пальцы.

— Не устала? Давай-ка я понесу термос. Давай, давай...

Я помогаю ей освободиться от лямок, впрягаюсь в них сам и, ощущая на спине приятную теплоту нагретого металла и не слишком большую тяжесть, продолжаю подниматься вместе с Лидой по склону сопки. Мы идем в полной тишине, лишь трава шуршит под нашими сапогами да изредка срывается из-под ног и катится вниз маленький камень. Подъем становится круче, кажется, что небо, усеянное звездами, наклонилось в сторону. Звезды появились как-то неожиданно, чернота вверху пропала, и вот на нас смотрят вечные и бесчисленные миры, которым нет никакого дела до наших горестей, наших обид и забот, до всей нашей войны и нашей короткой человеческой жизни. Но мысль эта посещает меня мимоходом, и, вслед за ней, я практично отмечаю, что звезды мне, огневику, как нельзя кстати: при ночной стрельбе я смогу построить «веер» по звездам, возьму основную отметку угломера по Полярной звезде, вот она, стоит высоко-высоко и мигает нам синими льдистыми лучами.

— Теперь не страшно? — спрашиваю Лиду.

— Теперь-то куда с добром! А давеча испугалась, темь вокруг, не вижу ни капельки. И чую, впрямь чую, будто кто крадется ко мне.

— Такое со всеми бывает, — говорю солидно. — Тут, главное, преодолеть себя. Доказать себе: я не боюсь! И все будет в порядке. Поняла?

9

Ответить она не успевает, раздается грозный окрик:

— Стой! Кто идет?

Мы замерли на месте. Но я сразу узнал голос Шилобреева, разведчика из взвода Лазарева, громко назвал себя и Лиду.

— Пароль! — потребовал Шилобреев.

Я назвал и пароль.

— Проходите! — разрешил Шилобреев.

И мы снова двинулись было вверх по сопке, но подъем уже кончался, мы достигли гребня.

— Сюда, сюда, — донесся откуда-то снизу голос Шилобреева.

Я пригнулся, прошел еще несколько шагов, держа Лиду за руку, и увидел голову Шилобреева, в каске, торчащую из глубокого окопа.

Я спрыгнул к нему, и за спиной, в термосе, глухо плеснулась похлебка. Вместе с Шилобреевым мы приняли на руки Лиду и пошли по траншее на едва слышные впереди голоса. Путь нам преградила натянутая плащ-палатка, из-под нее, в щель, сочился тусклый свет. Я приподнял ее край, и мы оказались на НП нашей батареи.

Керосиновая лампа освещала земляные стены, прикрытые сверху жидковатым березовым накатом, склонившихся над планшетом Лазарева и Титорова. В углу, на соломе, подремывал у телефона связист, в другом — спали двое разведчиков, подложив под головы противогазные сумки. Третий разведчик подбрасывал щепье в печку, сделанную из железного ведра, Круглые консервные банки из-под тушенки, соединенные в коленца, заменяли трубу, и туда уходил дым. Старков тряпочкой протирал стереотрубу, стоящую у смотровой щели. После огневой позиции, открытой всем ветрам, после блуждания в темноте этот тесный блиндаж, где пахло ружейным маслом, махоркой, нагретым железом, разрытой землей, мне показался обжитым домом.

Не успел я доложить, как обернувшийся к нам Титоров увидел Лиду и угрожающе спросил:

— А ты зачем здесь? Кто разрешил?

— Товарищ лейтенант! По приказу начпрода младший сержант Елочкина доставила для ваших людей дневную норму продовольствия! — выпалила Лида, вскинув руку к своему синему берету.

— Продовольствие? — недоверчиво переспросил Титоров. — Ты лично?

— Она, — подтвердил я, снимая с плеч лямки термоса. — Она лично. Только на последних, можно сказать, метрах помог ей донести...

— Ну, это меняет обстановку. Спасибо, Елочкина. От лица батареи благодарю! — произнес Титоров и добавил: — А мы уже не надеялись. Кормите людей, сержант Старков! И ты, Елочкина, тоже помогай...

Лида, заметил я, смотрела на Лазарева, ждала его ответного взгляда, а он только рассеянно ей кивнул и подозвал меня к планшету.

— Вникай, — сказал он. — Вот схема целей...

— А ну, приготовиться к приему пищи! — возвестил Старков. — Подставляй котелки, доставай ложки-плошки!

Все, кто был в блиндаже, кроме Титорова, Лазарева и меня, сгрудились у термоса, с которого Лида сняла крышку.

Я смотрю на планшет, вникаю во все, что там начертано, и одновременно вижу — Титоров и Лазарев ждут, когда все солдаты получат свою порцию. Это у нас святое правило — сначала солдатам, а потом уж, когда убедимся, что каждому выдано все, что полагается, потом уж можно и о себе подумать. Хотя не раз я видел, как при раздаче пищи сначала еду получали командиры, начиная с самого старшего. Но у нас в батарее так никогда не бывало.

Лида наполнила последние два котелка, сказала Старкову:

— Передай командирам, товарищ сержант!

Некоторое время все молчали, занятые едой, я разбирался со схемой целей, схемой ориентиров, неподвижным и подвижным заградительными огнями, а когда поднимал от планшета голову, видел взгляд Лиды, направленный на Лазарева. И столько преданности, столько нежности было в этом взгляде, что я начинал злиться и на нее, и на Лазарева, делавшего вид, что он ничего такого не замечает.

— У вас тут хорошо, — произнесла Лида, будто спохватившись. — Обжились...

— Проявляем военную находчивость, — заметил Старков. — Нам, разведчикам, по-другому нельзя. Нам это по штату положено.

— А в трубу на самураев поглядеть можно? — спросила Лида.

Старков покосился на Титорова и Лазарева и, так как те продолжали молча доедать обед, ответил:

— С нашим удовольствием. Проходите, товарищ младший сержант, к окулярам, сейчас подкрутим, чтобы вам удобней было глядеть...

— Прекрати, Старков! Чего она там увидит? — скатил Лазарев. — Раньше надо было приходить, засветло...

— Возможности не было, — грустно заметила Лида. — Нас начпрод не в те сопки направил, с дороги сбились. Ему попало уже от командира полка, сама слышала, как майор его пробирал. Меня-то не заметил, я за кухней притаилась и слушаю...

— Майор, он, конечно, человек правильный, — говорит Старков. — Он солдата понимает. Куда ему без солдата, кого навоюешь?

Я опустился на корточки погреться возле печурки, подумал, а что солдаты говорят обо мне? Какой я человек в их глазах? Правильный или нет? Я стараюсь быть похожим на Лазарева, на Титорова. Но не скоро, наверно, стану таким командиром, как они. Верно говорит Лазарев — мало у меня жизненного опыта...

Лида с любопытством, прикусив губу, наблюдает, как Лазарев наносит на командирский планшет цели, соединяет их линиями-стрелками с огневой, с наблюдательным пунктом, измеряет углы при помощи артиллерийского целлулоидного круга, сверяется с картой, куда тоже нанесены цели — японские огневые позиции, траншеи, места расположения пехоты — все, что было увидено в стереотрубу и засечено с наблюдательного пункта.

Телефон тоненько запищал, солдат с трубкой, привязанной к уху бинтом, нажал клапан, отозвался непроспавшимся голосом:

— «Амур» слушает! «Первого»? Даю... — и протянул трубку Титорову.

Комбат доложил обстановку, выслушал кого-то и отчеканил:

— Есть! Будет исполнено! — И к нам: — Командир дивизиона звонил. Приказал подготовить заградительный огонь. По трем рубежам. Если они на рассвете двинут, чтобы сумели накрыть незамедлительно. Сразу дивизионом. Понятна задача? Обещал сам прийти, — Титоров выразительно смотрит на меня.

— Разрешите пойти на огневую? — спрашиваю.

— Идите. И прихватите младшего сержанта Елочкину.

Мы поднялись, Лида вскинула на плечи опорожненный термос.

— Я немного их провожу. Разрешите? — спрашнвает Лазарев.

— Давай, — соглашается Титоров. — Только не до самой батареи, — подшучивает он.

Я первым выбрался из траншеи в ночную темь, стряхнул шинель, прислушался. Тихо было вокруг. Слились г. черноте ночи и небо, усеянное холодными звездами, и сопки, и степь, в которой, за пограничной проволокой, притаились наши враги — ждут, выжидают. Что-то будет на рассвете? И вдруг не то чтобы вижу, а скорее чувствую, в темноте происходит какое-то движение. Кто-то не то крадется, не то переползает. Всматриваюсь до боли в глазах, делаю вперед несколько неслышных шагов. Нет. никого. Неужели померещилось? Ведь я так ясно чувствовал это движение и даже шуршание травы, и колебание воздуха. Неплохо бы вспугнуть, если кто здесь притаился.

— Гу-гууу! — подвываю я, стараясь воспроизвести крик филина.

И тут же, в каком-то шаге от меня, с клекотом, с фырканьем, обдав меня ветром, едва не задев, поднялся в воздух большой, темный, показалось, даже косматый клубок и полетел, издавая жуткий крик.

— Орел, черт бы его побрал, — выругался я негромко. — Птичка божия на мою голову, Хорошо хоть этот орел. а не кто-нибудь двуногий из-за пограничной проволоки... А где же они, Лазарев с Лидой? Почему не пошли за мной?

Я прислушался. Снизу, из траншеи, донесся их тихий разговор, но что они там говорили, разобрать было нельзя Ревность кольнула меня — значит, между ними все-таки что-то есть? Я почувствовал себя не то обиженным, не то обманутым.

— Побудь пока тут, — громко сказал Лазарев. — Поговори с Шилобреевым, а то он совсем на посту заскучал. Иди. Он там, в конце траншеи. А у меня к младшему лейтенанту разговор есть, секретный...

Лазарев окликнул меня, выбрался наверх, мы отошли на несколько шагов, он спросил так, будто я перед ним провинился:

— Ты что, не мог оставить ее на огневой? Не мог вместо нее кого-нибудь прислать? Друг называется!..

— Подожди, — растерянно произнес я. — Мне в голову не пришло заменять ее. Да и как я мог — начпрод послал, а у меня — ты что, не знаешь? — каждый солдат на счету. Кто копать будет? Да и вообще, чем ты недоволен?

— Эх, Витя... Не понимаешь, что ли?.. Вот пришла она. А мне все это ни к чему, только из колеи выбивает, душу переворачивает...

— Знаю. Любит она тебя. Все для тебя отдать готова. А ты? Да я бы ради нее... И сколько других ребят на нее смотрят...

— Ты же знаешь — я женат. И обижать девчонку не в моем характере. Люди эти, которые на нее пялятся, о себе только думают. А кто о ней подумал? — Он помолчал, сказал совсем тихо: — Мало ты обо мне знаешь. У меня дочка растет. Не родная дочка, понял? С ребенком я Катю взял. Едва оттаяла, поверила мне. Три года меня ждет! И никто, кроме нее, не нужен мне... Ладно, заболтались мы, пора по местам!

Шилобреев развлекал Лиду байками о вятских — мужиках хватских, которые в проруби заваривали кисель, а потом ныряли проверять — куда делась заварка?

Лида, все еще смеясь, протянула нам с Лазаревым руки, мы выхватили ее наверх, а Лазарев тут же спрыгнул к Шилобрееву, бросив нам, медлившим с уходом:

— Давайте, ребята, шагом марш! Время...

Весь обратный путь Лида была молчалива, мне тоже не хотелось ни о чем говорить, и я обрадовался, когда мы подошли к огневой позиции. Она направилась дальше, туда, где в укрытиях стояли полевые кухни, а я к своим минометам, заряженным и готовым к открытию огня.

...Но ни той тревожной ночью, ни наступившим вслед за ней утром огонь открывать не пришлось. Едва рассвело, позвонил Лазарев:

— Ты знаешь, — сказал он весело, — самураи-то смылись! Ни одного на той стороне не видно, понял? Опять на испуг брали, гады ползучие!..

И сразу схлынуло ночное напряжение. С минуту я сидел оглушенный этой новостью, счастливо глядел на своих солдат. Человек шесть, половина взвода, спали возле минометов на голой земле, подняв воротники шинелей, глубоко надвинув пилотки, закрыв руками головы. Другие все еще продолжали копать, земля вылетала из ходов сообщения, уже довольно глубоких, соединивших минометные площадки.

После завтрака нам дали команду «отбой».

— Разрядить! — приказал я.

В разряжании минометов есть элемент опасности. Не дай бог совершить неловкое или ошибочное движение! Оно может стоить жизни всему расчету. Поэтому солдаты с особой осторожностью наклоняют тяжелые стволы минометов к земле. Я стою рядом, заглядываю в глубину минометного ствола, отливающую серебристо-тусклым металлом, вижу, как оттуда ползет заостренный корпус мины с обнаженно-голым устрашающим взрывателем. Наводчик и заряжающий схватывают мину мгновенно, едва вылезла ее головная часть. Она выползает с еле слышным шипением, держать ее становится трудно, Сухих, командир расчета, подхватывает корпус мины. И вот она вышла вся, тяжелая, поблескивая зеленоватой краской. Ее кладут на брезент, вывинчивают взрыватель и надевают на него колпачок. Теперь все, теперь мина как мина, ее укладывают в деревянный ящик и закрепляют распорками.

Другие расчеты делают то же самое, на огневой позиции все в движении, все торопливо собираются, укладывают на машины ящики с минами, лопаты, кирки, вещевые мешки, все торопятся, но торопливость сейчас совсем другая, чем та, когда мы собирались по тревоге. Тогда все были в предельном напряжении, в неведении о нашем близком будущем, не сулившем ничего хорошего. Сейчас мы собираемся в таком же быстром темпе, но свободно, весело, с шутками-прибаутками, эти сборы нужны каждому из нас. Чем скорее соберемся — это понимает любой — тем скорее дадут отдохнуть, отоспаться в тепле казармы, под крышей.

Мы погрузились на машины, с НП пришли комбат Титоров и Лазарев, связисты смотали телефонные провода, и полк стал вытягиваться в походную колонну. Я опять сижу рядом с Обжигиным, машины идут по степи, идут домой, в падь Урулюнтуй. Домой ли? Да, хочешь или нет, а там, где служишь, всегда твой дом. Пусть временный, пусть привал на одну ночь, пусть землянка или шалаш, но все равно — дом. А вот и показался наш дом — падь Урулюнтуй, над которой возвышается крутая светло-зеленая высота. А в пади видны казармы. Длинная деревянная, с двумя входами по краям — нашего полка. И за ней двухэтажные, одинаковые, тоже длинные — казармы артиллеристов. На пригорке выстроились домики полкового начальства, видна и офицерская столовая, в которой я впервые увидел Лазарева и Лиду и многих других людей, без которых сейчас трудно представить мою жизнь.

Все эти мысли, возникшие при виде Урулюнтуя, отошли под нашествием многих сиюминутных дел. Теперь надо, чтобы все имущество взвода сгрузили, разложили, расставили, протерли, смазали, чтобы все солдаты под командой Тимофея Сухих отправились в казарму, чтобы все они получили еду, поспали и, главное, сохранили полную готовность вновь встать заслоном на границе, если прикажут.

Дальше
Место для рекламы