Содержание
«Военная Литература»
Проза войны

1

Давным-давно, когда шла война, в мае тысяча девятьсот сорок второго года, я окончил курсы младших лейтенантов и получил назначение в минометный полк, в падь Урулюнтуй. Почти год мечтал я попасть на войну, а оказался опять далеко в Забайкалье, у самой маньчжурской границы. Голые рыжие сопки окружали эту падь и, расступаясь, открывали выход в плоскую пустую степь. На самом ее краю полыхали багровые закаты и каждый вечер таяло дымное облако — след поезда, умчавшегося куда-то на запад.

С утра до вечера в пади шли занятия — с огневыми расчетами, с разведчиками, связистами. И, казалось, все приближало час, когда мы погрузимся в эшелон и поедем на фронт. Но вскоре наш минометный полк из резерва Ставки передали командованию Забайкальского фронта. Нам было приказано поддерживать стрелковую дивизию и вместе с ней прикрывать границу: японцы, даже не маскируясь, выдвинули против нас части вторжения, иногда оттуда постреливали, иногда небольшие группы проникали на нашу сторону, резали линии связи, проводили топосъемки, угоняли колхозный скот, подкладывали мины, на которых потом кто-нибудь из наших подрывался.

А с фронтов приходили вести одна хуже другой. Начавшееся было стремительное наступление на Харьков захлебнулось, и наши дивизии неожиданно оказались в глухом окружении. Рухнул Крымский фронт, шла осада Севастополя, началось наступление немцев на Кавказе, на Центральном фронте, под Ленинградом. Отогнанные от Москвы прошлой зимой, они стояли все же так близко, что, казалось, могли снова достичь ее окраин за день-два.

«Оставили... Отошли... Отступили. Вели ожесточенные бои с превосходящими силами...» — вещал скорбный голос диктора из черного круга репродуктора.

И нам хотелось что-то сделать немедленно, чтобы хоть как-то помочь тем, кто держался, должно быть из последних сил, в этих ожесточенных боях и, наверное, ждал, ждал и ждал помощи. А мы, связанные угрозой японского вторжения, не могли никуда двинуться. Многие мои товарищи по школе, по институту, где я успел проучиться два года, или по тем же курсам младших лейтенантов воевали на разных фронтах. И только, казалось мне, один я все еще готовился к будущим боям: то служил на погранзаставе после призыва, то учился на курсах, а теперь вот каждый день веду учебные бои со своими минометчиками.

Сколько времени мне еще их вести? Ведь теперь я уже не тот наивный студент, побежавший год назад в военкомат с боязнью, что войны на мою долю не останется, и смутно представлявший — что же буду делать там, на войне. Правда, я умел стрелять из винтовки, метать гранату, ходить на лыжах, и, пожалуй, все. А теперь я обучен командовать минометным взводом и батареей, читать карту, вести разведку, короче — теперь я стал военным. И если нельзя отправить на западный фронт ни нашу тридцать шестую армию, ни даже наш минометный полк, то что изменится, если туда уедет один младший офицер?

Поэтому я вскоре написал рапорт с просьбой отправить меня в Действующую армию. И, довольный собой, вышел из саманного побеленного домика, где жил вместе с тремя автотехниками. Бодро я шагал мимо землянок и складов, огороженных колючей проволокой, мимо водокачки, клуба, длинных деревянных казарм, мимо единственного кирпичного дома — штаба полка, к большой землянке, в которой помещалась наша офицерская столовая. Там еще было пусто, на обед я пришел самым первым и сел на свое обычное место в углу. Все столики были покрыты бледно-желтой клеенкой, на каждом одиноко стояла консервная банка с крупной кристаллической солью. Из полевой сумки я достал солдатскую ложку, подаренную на заставе, когда я уезжал на курсы. На ее черенке было написано: «Помни пограничные ночи!»

Да разве забудешь их, пограничные ночи?

...На миг я будто вновь вижу, как в сумерках мы выходим из деревянного домика нашей заставы и бесшумно, по двое, направляемся на свои участки, охранять границу. Я чувствую на плече ремень винтовки и след в след ступаю за старшим наряда. Слева темнеет колючая проволока, натянутая на невысокие столбы, с подвешенными на ней пустыми консервными банками, и свежевспаханная земля контрольно-следовой полосы. За ними лежит Маньчжурия, чужая враждебная страна. Быстро темнеет, я оглядываюсь, вслушиваюсь в эту темноту, и в посвистывании ветра, в шуршании накрапывающего дождя мне кажется, что с той стороны к нам кто-то идет. Хочется сдернуть с плеча винтовку, крикнуть: «Стой! Кто идет?» Но старший наряда ефрейтор Лямин не проявляет беспокойства. Он служит на заставе третий год, все тут знает, и его настроение передается мне.

Вдруг на той стороне вспыхивает крошечный огонек, и тут же раздается выстрел. Мгновенно мы останавливаемся, винтовка уже у меня в руках, но Лямин оружия не снял, сказал тихо: «Отвлекают, гады. Значит, где-то готовят прорыв. Но не у нас...»

Утром, вернувшись из наряда, мы узнали, что прорыв был на соседней заставе. Лазутчика обнаружили, он сопротивлялся, ранил одного из наших, но его, конечно, взяли. И таких ночей в моей жизни было не так уж мало...

На ложке, подаренной Ляминым, на другой стороне была еще надпись: «Передовому бойцу. Ешь — потей, работай — зябни!» Я усмехнулся этому призыву, видимо, довоенному — еда теперь была более чем скудной — и посмотрел в низкое окно. За ним, к солдатской столовой, строем шла наша батарея. Доносился мерный стук многих сапог и слова песни, которую выводил запевала:

Фа-ашисты-людоеды
Пошли в наш край родной,
За легкою победой,
За сытою едой...

И тут же грянул дружно подхваченный припев:

Пе-ехота, красная пехота,
Могучие полки,
У всех одна забота —
Фашистов на штыки!..

Мельком я подумал о том, что штыковому бою тоже обучен. Умею колоть штыком, бить прикладом, умею уходить от ударов. Может, это умение мне пригодится, когда рапорт рассмотрят и пошлют на войну...

В это время в зальчик из кухни, находившейся за перегородкой, впорхнула Лида Елочкина — младший сержант интендантской службы, наша повариха. Была она в накрахмаленном кителе поверх гимнастерки, в синей юбке, туго ее обтягивающей, в берете со звездочкой, с косой челкой на лбу. Лида поигрывала карими глазами, улыбалась сдержанно, зная, что, как и многим другим, мне трудно отвести от нее взгляд. Может быть, потому, что женщин в полку, да и во всей пади Урулюнтуй, почти не было, а скорее всего потому, что Лида чем-то отдаленно напоминала мою студенческую любовь Катю Позднякову, был я к Лиде не совсем равнодушен.

— Вы всегда такой тихий, товарищ младший лейтенант, — заговорила Лида. — Рассказали бы что-нибудь интересное...

Если меня просят рассказать что-нибудь интересное, то всегда кажется, что ничего интересного со мной не случалось, что ни от кого «про что-нибудь интересное» никогда не слыхал, и вообще, при такой просьбе я обычно терялся и чувствовал себя совершенным балбесом. Поэтому я напряженно промолчал и смог только пробормотать, что сейчас у меня совсем не такое настроение, чтобы рассказывать «про интересное».

— Случилось что-нибудь дома? С родителями? — сочувственно спросила Лида.

Давно уже никто так участливо не спрашивал меня о доме, о семье. Но по сравнению с другими семьями, где уже кто-то был убит или пропал без вести, у меня было все в относительном порядке. Правда, болел мой отец, но прихварывал он и раньше, да еще я не совсем представлял, что же, кроме картошки, едят мои младшие брат и сестра.

— Дома, знаешь, все ничего, — ответил я. — Живут помаленьку. А горе на фронте. Опять немцы двинули... Сводку слышала? Вот где наше горе. К Воронежу, гады, подходят...

— Да-а... Что поделаешь?

— Как что поделаешь? На фронт ехать надо.

— Не пустят...

— А ты откуда знаешь?

— Да уж как-нибудь знаю... — Она положила на обструганную дощечку мою двухсотграммовую пайку черного хлеба. — Щи сейчас принесу. Второе сразу или потом?

— Какая разница? Давай сразу, чтобы меньше ходить... — сказал я вслед Лиде.

Она тут же вернулась с эмалированной миской щей и маленькой порцией пшенной каши, на которой желтизной отливал глазок постного масла, поставила передо мной и скрылась в кухне.

Я поглощал эту скудную пищу, когда в столовую вошел незнакомый лейтенант. Среднего роста, в пригнанной по фигуре гимнастерке, со знаком «За отличную артиллерийскую стрельбу», в походных ремнях, с пистолетом и толстой полевой сумкой, он сразу чем-то заинтересовал меня. Скорее всего — какой-то отрешенностью, видимо, он был слишком занят своими мыслями. Но в то же время бросил взгляд, охвативший вокруг все, меня в том числе. Идеально отработанным движением вскинул руку к суконной пилотке и так же быстро рванул ее вниз. Все понятно: служит не первый год и прошел отличную строевую школу. Лейтенант сел в противоположном углу, достал книгу. Читал он быстро, то и дело перелистывал страницы, и мне показалось — будто он не читает, а лишь просматривает эту книгу или что-то в ней отыскивает.

В столовую стали входить офицеры. И у многих оказались к лейтенанту какие-то, как я понял, срочные дела.

— А, Лазарев, появился, — обрадованно сказал командир нашего дивизиона. — Вовремя, вовремя. Инженерное имущество, совсем новое, получено. За тобой инструктаж комсостава. Намечай, проводи. На неделе успеть надо!..

— Константин Петрович, наконец-то, — сказал начальник боепитания Телепнев. — Дело с прицелами остановилось. Кронштейны изготовили, а с гнездами — неувязочка. Так что давайте, форсировать будем!..

Места вокруг Лазарева оказались занятыми, там образовалась тесная шумная группа, все наперебой о чем-то его спрашивали. Полковой врач интересовался какими-то книгами, комсорг — материалами по наглядной агитации, которые Лазарев должен был получить в политотделе армии, а начальник связи, не выпускавший изо рта трубки, отделанной серебром, все донимал — удалось ли купить табаку, сколько и по какой цене и на что он, начальник связи, может рассчитывать...

— Это кто же такой? — спросил я соседа по столику.

— Костя Лазарев, командир взвода управления третьей батареи, — ответил сосед.

«Значит, вот он какой», — подумал я. Как раз в нашей батарее все это время отсутствовал управленец. Говорили, что был он в командировке, учился на месячных инженерных курсах в Чите. «Что же, невелик начальник. Такой же взводный, как и я...»

Правда, уравнивая себя в должности с Лазаревым, я был не совсем точен. Я командовал огневым взводом — двумя минометными расчетами, и мне подчинялось отделение тяги — семь водителей грузовых машин. Лазарев же был начальником батарейных разведчиков и связистов. Во время боя место его — на НП, рядом с комбатом, которого он должен замещать во всех случаях, предвиденных и непредвиденных. Поэтому Лазарев, можно сказать, по должности был все же чуть старше меня. И я ощутил легкий укол зависти: в полку я не успел еще ни с кем подружиться, многих просто не знал, а он тут свой, всем-то нужен этот Лазарев...

На другой день, после развода на занятия, меня вызвал комиссар полка. Пришлось поручить взвод сержанту и бежать в белый кирпичный домик, посреди нашей пади, где помещался штаб. Комиссар сидел за столом над бумагами, крупное лицо его с тяжелым подбородком было хмурым и озабоченным, он мельком взглянул на меня и совсем по-домашнему предложил, показав на стул:

— Садись-ка, потолкуем. — Заметив мое смущение, неожиданно улыбнулся, повторил: — Садись, говорю, разговор предстоит...

Изучающе комиссар осмотрел мою не новую солдатскую шинель с широковатым воротом и одним кубиком на черных петлицах, суконную комсоставскую пилотку, выданную вместе с яловыми сапогами уже здесь, в минометном полку.

— Конечно, тебя надо бы похвалить, — сказал он раздумчиво и положил на стол мой рапорт. — Молодец, что стремишься на войну. Но хвалить тебя не могу: ты не думаешь о своих боевых товарищах. Пишешь вот — отправить тебя на фронт. А разве у нас тут не фронт? Ты уедешь, я уеду — кто японцев держать будет?..

Конечно, я понимал — комиссар прав. Но сказал ему, что те, кто желают, пусть дежурят здесь, на Востоке, а мой долг быть на войне, которую ведет народ. Быть там, где решается все...

Я сказал это с вызовом. Но комиссар оставил без внимания мой тон, вздохнул, открыл ящик стола, подал мне стопку листов:

— На-ка вот, посмотри внимательно. И не думай, что один ты такой объявился...

Я стал читать рапорта однополчан — они тоже просили перевести их в Действующую армию. И у многих было куда больше прав ехать на фронт. Один писал, что фашисты сожгли его родную деревню, у другого расстреляли отца, у третьего — угнали в Германию жену и двоих детей. Просилась на фронт и Лида Елочкина. У нее погиб брат, летчик, и она писала, что должна за него отомстить. Мне стало неловко. Кто я такой, чтобы обходить этих людей? А они вставали передо мной со страниц своих рапортов, мои сослуживцы, с их горем, которое я не мог или не сумел прочесть на их лицах, так глубоко они его прятали. Наверно, решил я, тут есть рапорт Лазарева — почти половина офицеров полка была тут, но рапорта Лазарева я не нашел. И снова стал перебирать стопку листов. Комиссар нетерпеливо спросил:

— Что ты там потерял? Что?

Я спросил о Лазареве.

— Лазарев сознательный офицер, — сказал комиссар. — Он задачу на текущий момент правильно понимает. Поэтому рапорт не подал. Постой-ка, ты с кем квартируешь? С автотехниками? Сегодня же переходи к Лазареву, в его землянку. К вечеру доложишь о выполнении. Все, можешь идти!

Приказ есть приказ, и к вечеру я, собрав вещевой мешок, в котором половину места занимали книги, отправился на новую «квартиру».

2

В маленькой передней на стенах висели самодельные камышовые циновки, потолок был оклеен газетами, вместо железной печки, какие обычно стояли в землянках, тут дышала теплом настоящая кирпичная, побеленная, а дощатый пол был чисто вымыт. Лазарев, в гимнастерке без ремня, поднялся из-за стола, где лежали планшет, карта, командирская линейка, целлулоидный артиллерийский круг, тетради с выписками и расчетами.

— Давай, проходи! Проходи, занимай командный пункт, — Лазарев указал на пустовавшую железную койку, дружески подмигнул.

Моя настороженность сразу пропала, я почувствовал себя как дома.

— Книги? — удивился Лазарев, когда я развязал вещевой мешок. — Почитаем! — И он взял «Утраченные иллюзии». — Давно, понимаешь, до этой вещи добирался, да в Урулюнтуе разве достанешь? Конечно, при сильном желании мог бы из Читы выписать, все руки не доходят...

Я достал из вещмешка «Тихий Дон», Чехова, Куприна, томик Есенина, «Стихи тридцать девятого года» Симонова.

— Все твои? — спросил Лазарев. — Ну, брат, обрадовал! Где же ты их раздобыл?!

Я и сам не знал, откуда брались у меня книги. Но всюду, еще в школе, потом в институте и на погранзаставе, и даже в этих землянках, книги как-то сами «находили» меня.

— Возьми лучше вот эту. Здесь — война, первая мировая, жизнь артиллеристов. Тебе понравится, — и я дал Лазареву «Тяжелый дивизион».

— Я все прочитаю. Не возражаешь? Сперва только закончу расчеты для учебника. Книги на мою полку можешь поставить. У меня литература, сам понимаешь, только военная...

«Что еще за учебник!» — подумал я, но спросить не решился: таким отрешенным сразу стал Лазарев, склонившийся над столом и, видимо, забывший обо мне.

Я повесил на гвоздь шинель, каску, бинокль, взял из полевой сумки уставы и начал готовиться к занятиям со взводом, устроившись за столом напротив Лазарева. Мы занимались часа два, каждый листая свои книги, делая выписки, а Лазарев что-то еще чертил, подсчитывал на логарифмической линейке. Писал он мелко и быстро, чертил уверенно, чувствовалось — эту работу он знает и умеет делать.

Потом мы слушали сводку информбюро. Не сговариваясь, вместе стали разглядывать карту фронтов, висевшую на стене. И начался разговор о самом главном, чем мы жили: о наступлении наших войск, почему-то приостановившемся, о том, что до Берлина еще так далеко, а в сводке опять — «существенных изменений не произошло».

«Почему? — с тоской думал я. — Мало сил у нас? Немцы очень укрепились? Людей не хватает? Техники? Почему?..»

— Когда же настоящее наступление начнется? — не удержался я.

— Что значит настоящее? — спросил Лазарев. — Выражайся точнее.

— Точнее? Будто не понимаешь, о чем я говорю. Настоящее — чтобы сразу до Берлина, чтобы сразу смести с нашей земли...

— До Берлина, — усмехнулся Лазарев. — Ты дай себе труд подумать. И рассуждай как военный. Что на фронте происходит? Наступательная операция сейчас завершилась. Войска понесли потери, тылы отстали. Коммуникации растянулись. Надо закрепиться на занятых рубежах, подтянуть тыловые службы, укомплектовать войска, дать им отдых. А что это значит? Значит, надо вывести обессиленные части во второй, даже в третий эшелон, а их заменить свежими. Надо подвести боеприпасы. Много чего надо. Операция завершилась, понимаешь?

— Ну и что? Теперь что прикажешь делать?

— А теперь, — продолжал Лазарев, — исходя из обстановки, из сведений о противнике, из наличия резервов и боевых средств, в штабах составят план новой операции. Может, уже составили. И что-то уточняют. А может, время выбирают. Стараются перехитрить противника, чтобы застать его врасплох. Или обеспечить абсолютное превосходство в силах и тогда уже постараться прорвать фронт, ввести в прорыв резервы, когда войска выйдут на оперативный простор...

Ничего подобного прежде мне слышать не приходилось. На курсах нас учили быстро, по самым сокращенным программам: минометный взвод или батарея в наступлении, в обороне, на марше; учили и топографию — какой же ты офицер, если не умеешь читать карту? Был еще штыковой бой, уставы, огневая и артстрелковая подготовка...

— Откуда ты все знаешь? — спросил я. — Тебе бы не взводом, а дивизионом командовать! Или в академии учиться. Просись! Может, и возьмут, с твоими-то знаниями...

— Нет, Витя. Это не для меня. Скажу тебе по секрету: у меня есть свой план. Надеюсь, будешь держать язык на привязи.

— Если не доверяешь, — начал было я, но Лазарев не дал закончить:

— Доверяю, доверяю. Хотя сам не знаю почему. Понравился ты мне, что ли. В тебе, черт тебя знает, что-то есть располагающее. Да и трудно жить все время со своей тайной. Товарищей в полку у меня много, а друга, с которым все пополам, нету. Был, конечно. Не успею подумать — он уже догадается, о чем думаю. С ним и на войну мечтали поехать. Теперь вот его нету...

— Повздорили, что ли?..

Лазарев помолчал, ответил жестко:

— С ним нельзя было вздорить. Не такой был человек.

Погиб в разведке под Ленинградом. В прошлом году. Ребята из разведвзвода мне написали. Пошли брать «языка», он группой захвата командовал. Захватили, приволокли в свое расположение, только Севка получил два пулевых и ножевое. Фриц этот, которого брали, вояка был, так просто не дался. Приволокли Севку в расположение, он уже сознание терял. Только и успел сказать, чтобы мне написали...

Я отчетливо представил, как умирал незнакомый мне Севка, и, понимая состояние Лазарева, поделился своим: рассказал о ребятах с нашего курса, погибших осенью серок первого под Москвой. Был там и Ленька. Наши койки стояли рядом в общежитии, его зимнее пальто мы носили по очереди, мой выходной костюм тоже был на двоих. Я переживал за него на соревнованиях в гимнастическом зале, был Ленька чемпионом института, а он «болел» за меня на лыжне. Когда я выбивался из сил, доходил, что называется, «до точки», обычно такое случалось на двадцатикилометровой дистанции, вдруг из-за кустов появлялся Ленька, совал мне в руки бутылку с горячим кофе, это называлось «подкормка на дистанции». Я обретал новые силы, догонял соперников и вырывался на последних километрах в число победителей.

Вместе с Ленькой мы мечтали попасть в один танковый экипаж, насмотревшись фильма о «Трех танкистах», но когда пошли в военкомат, в строй встали, на беду, рядом. Нам приказали рассчитаться на «первый-второй» и построили в две шеренги. Кто знал, что из-за этого построения мы расстанемся навсегда? Первая шеренга — в ней оказался Ленька — стала командой «01», вторая, где был я, командой «02». А дальше как в песне: «На Запад поехал один из друзей, на Дальний Восток — другой». Я оказался в сорок первом среди пустынных забайкальских сопок на пограничной заставе, Ленька со своим стрелковым полком — сразу же в тяжелых боях. Он отступал, выходил из окружений, попал в Москву на переформировку. Написал мне оттуда, что получил Красную Звезду и младшим лейтенантом снова поехал на фронт, под Ленинград...

Я показал Лазареву фотографию Леньки. Снят он был в нашем «общем» пальто с мохнатым бараньим воротником, смотрел перед собой прямо, чуть нахмурившись, и только губы готовы были расползтись в улыбку — чувствовалось, он сдерживает смех. Военных фотографий Ленька прислать не успел.

— Да, настоящий, — оценил Лазарев. — Даже по снимку видно: с характером был, как Севка.

Я почувствовал, что с этого момента нас объединило что-то большее, чем взаимный интерес друг к другу и симпатия, которую мы испытывали с первой встречи.

— Да... Их уже нет, — тихо сказал Лазарев. — И многих других тоже нет... А войне конца не видно.

— Ты думаешь? Ведь сказано — еще полгода, ну, максимум годик, и Германия лопнет под тяжестью своих преступлений...

Лазарев отвернулся к окну, за которым, уже в темноте, лежала наша неведомая миру падь Урулюнтуй, обозначенная лишь на топографических засекреченных картах, почти шепотом произнес:

— Сказано, чтобы ободрить народ и армию. Это необходимо, так говорить. — Он помолчал и добавил: — Вот ты говорил — в академию. Если уцелею, может, когда-нибудь и поступлю. А сейчас другим заниматься надо. Если бы меня спросил командующий: «Что хочешь делать для победы? Выбирай, хоть род войск, хоть фронт, хоть часть». Знаешь, что бы я ответил?

— Ну?

— Пошлите меня в разведку!

— Полковым разведчиком? Как Севка?

— Да нет же! Есть работа еще трудней. В разведке за линией фронта. Вот куда бы я попросился!..

— Да брось ты! Начитался еще в школе, наверно, про шпионов. Со мной тоже в пятнадцать лет было...

— Нет, Витя. Это серьезно. Еще до армии мечтал, когда в индустриальном техникуме учился. И сейчас все время думаю, только не говорю никому. Тебе — первому.

— Ты же классный артиллерист! Твой путь мне ясен: батарею не сегодня-завтра получишь. Потом — дивизион, полк, и — в генералы.

Лазарев усмехнулся:

— А война? Севка, Ленька... Сколько их под Харьковом, в Крыму, под Москвой, у Ленинграда осталось? Сколько убито вот сейчас, сегодня вечером, пока мы с тобой разговорами занимаемся...

— Такие, как ты, выходят целыми. Смелого пуля боится, смелого штык не берет. Забыл?

— Это в песне. Для укрепления морального духа, А в жизни я не заколдованный. Но у меня будет своя война. Должна быть, я знаю. И только в разведке.

— Ну, так просись в свою разведку!..

— Трудно туда пробиться. Да и опоздал: мне уже двадцать четыре. Иностранный надо в совершенстве знать. И спецподготовка у них — не наши минометные курсы. Это тебе не «Слева вверх прикладом бей!», — удачно скопировал он нашего преподавателя: оказалось, Лазарев окончил те же самые курсы годом раньше меня, перед войной.

— Выходит, дело безнадежное?

— Да как сказать... Сам стараюсь кое-чему научиться. Радиодело, автомашины, самозащиту без оружия освоил. Теперь еще подрывником, минером могу.

«Вот это военный, — подумал я. — Настоящий офицер. А что я? Что знаю, что могу? Доведись, убьют рядом со мной шофера, как поведу машину? В рациях — ни бум-бум. В рукопашной схватке надеюсь лишь на свой студенческий разряд по боксу. Конечно, моя работа — вести минометный огонь, командовать взводом или батареей. Но мало ли что? Кто знает, в какие положения может поставить меня война? И к этому надо себя готовить...»

Лазарев сосредоточенно смотрел на свои раскрытые тетради, лежавшие на столе, потом собрал их, пометил что-то на листке и сказал:

— На завтра главная задача — прицелы. Кронштейны к прицелам...

Что за кронштейны и при чем тут прицелы, я расспрашивать не стал, решив, что успеется. Тем более Лазарев зевнул, прикрыл глаза:

— Давай-ка спать будем. Устал я что-то сегодня...

3

Утром я привел свой взвод в парк на занятия огневой службой, а Лазарев пошел в артиллерийскую мастерскую выяснить, что там с кронштейнами для прицелов.

Парк — это совсем не то, что я привык представлять до службы в армии. В нашем городе был парк — тенистый сад с аллеями, посыпанными желтым песком, скамейками, там обычно сидели девушки из медицинского института с учебниками в руках, — готовились к экзаменам. Тот, городской парк был над обрывистым спуском к быстрой, прохладной Ангаре, по которой скользили лодки. А над всем этим довоенным раем плыли мелодии вальса или танго, доносившиеся с танцплощадки, и воздух пронзал запах цветущей черемухи...

Теперешний наш парк — это глухой угол пади, обнесенный колючей проволокой, и там в специальных ровиках спрятаны грузовые машины и минометы, подальше от них — штабеля ящиков с минами под охраной часовых. И пахнет тут холодным тяжелым металлом от стоящих в походном положении минометов, пушечным салом — им смазывают изнутри минометные стволы, бензином от поставленных на подпорки автомашин, загнанных в большие прямоугольные ямы — ровики.

— Минометы к бою! — подал я первую команду.

Солдаты кинулись в ровики, выкатили минометы и словно разломили их пополам — откинули тяжелые опорные плиты. С глухим металлическим звоном плиты упали на землю. А минометчики уже копнули лопатами раз и другой землю и намертво уложили туда эти круглые плиты, соединили их со стволами, стали вращать ручки подъемного и поворотного механизмов, выравнивая минометы. Наводчики достали из футляров, выстланных бархатом, прицелы, закрепили их в специальных гнездах.

— Второй готов! — доложил командир расчета. И эхом, через секунду-другую:

— Первый готов!

Я подошел проверить — действительно ли первый готов? Осмотрел прицел и наводку, взглянул, не бегает ли «глазок» в уровнях — вертикальном и горизонтальном, пошатал двуногу-лафет и, убедившись, что команда выполнена хорошо, тут же разломал всю работу расчета, приказав:

— Отбой!

И правильно сделал: в бою, в настоящем бою, а не в учебном, придется, как нам не раз говорили на курсах, мгновенно менять позицию, если нас засекут вражеские артиллеристы, или уходить от прорвавшихся танков, прятаться в траншеи от бомбардировщиков. И солдаты должны управляться с минометом за одну минуту.

Исполняя мой приказ, они вновь привели минометы в походное положение, а я опять скомандовал:

— К бою!

Солдаты молча принялись за дело, лишь командиры расчетов подавали короткие возгласы: «Стяжку, стяжку давай!», «Топи двуногу!», «Уровни выгоняй, уровни!», «Наводи!»...

Когда доложили о готовности, я указал на голую сопку с темневшей на склоне грудой камней и объявил:

— Цель: вражеский пулемет на высоте с отметкой шестьсот пять. Подавить!

Сержанты прикинули расстояние до цели, посмотрели на таблицы для установки прицела, и началась, всегда вызывавшая у меня досаду, условная стрельба.

— По пулемету! Осколочно-фугасной миной! Взрыватель осколочный... Угломер... Заряд... Прицел...

После команды «Первому, одна мина, огонь!» заряжающие поднесли к дульным срезам мины. Не те страшные мины, окрашенные в зловеще зеленый цвет, что лежат до времени в ящиках в углу парка. А мины условные, вытесанные из березовых чурок топором. Третьи номера расчетов сделали фальшивое движение руками — будто устанавливали взрыватели, а наводчики, после команды сержантов, дернули за спусковые шнуры. Нет, оглушительного выстрела, сопровождаемого грохотом и пламенем, не раздалось. Мы услышали всего лишь металлический щелчок: металл звякнул о металл в стреляющем механизме, но считалось, что выстрел произведен и вражеские пулеметчики если и не лежат еще замертво, то вот-вот будут уложены.

С какой яростью стрелял бы я по настоящим врагам, которые заняли Украину, стоят под Ленинградом, неподалеку от Москвы, отогнанные от самых ее пригородов прошлой зимой. Туда бы сейчас меня с моим взводом, на любой фронт, на любое направление, и настоящими бы полупудовыми минами стрелял бы я по траншеям, в которых засели фашисты, по дорогам, где идет их пехота...

Но дать команду на поражение цели взводом я так и не смог: командир второго миномета «засел» с установкой прицела — прицел — хоть разбей его! — упирался в ствол миномета.

Ох уж этот ствол!.. Еще на курсах с ним было мороки. У любой пушки панорама поворачивается на всю окружность. Поэтому огонь можно вести без помех. А у нашего полкового миномета — наверно, конструкторы что-то недодумали — кругового вращения прицела не получалось, он упирался в ствол. И, хочешь не хочешь, приходилось мудрить с вычислениями угломера. Из-за этого темп стрельбы снижался даже у самых умелых огневиков.

Я взглянул на цифры, выгравированные на окружности прицела, стал помогать сержанту в вычислениях. Потом приказал повернуть миномет к цели, к вражескому пулемету. Получилась полная нелепица: минометы теперь смотрели в затылок один другому. Хорошо, что никто еще из других подразделений не увидел. Позор, засмеют, такая артиллерийская безграмотность! И сколько крови прольется понапрасну из-за такой вот ошибки...

— Немедленно разверните минометы по фронту! — скомандовал я.

И вовремя: к нам шел Лазарев в сопровождении оружейного техника из артмастерской.

— Воюешь? — спросил Лазарев.

Я ответил что-то неопределенное, стараюсь, мол, готовлю взвод.

— Ну и ладненько, — сказал Лазарев. — А мы тут кое-что придумали. Давай-ка примерим на твоих самоварах. Не возражаешь?

Он развернул промасленную тряпицу, и я увидел металлические кронштейны странной формы. Один конец их, с медной напайкой, был приспособлен для насадки прицела. Другой, клинышком, для закрепления на самом миномете.

Солдаты столпились вокруг, рассматривали невидаль. Лазарев приладил кронштейн к миномету, насадил, закрепил прицел и стал поворачивать его по окружности вправо и влево, наводя то вперед, то назад. Мы не поверили глазам: ствол теперь совершенно не мешал.

— Понял, в чем фокус? — спросил Лазарев. — Круговая наводка обеспечивается мгновенно.

— Сам придумал? — недоверчиво спросил я.

— Какая разница? Главное, дело сделано. И, пожалуй, неплохо сделано. Как по-твоему?

— Неплохо... Скажешь тоже. Гениально! В жизни я бы не додумался. Тебе конструктором оружия надо быть.

— Брось, — усмехнулся Лазарев. — Любой техник такую штуку может сделать. Даже получше. А эти экземпляры опытные, надо еще на боевых стрельбах испытать.

Лазарев снял кронштейны, снова завернул их в промасленную тряпицу, заговорщицки подмигнул мне и ушел вместе с оружейным техником. А мы покурили едкого самосада и опять принялись за свое. Тренировались на ведение огня по пехоте, по закрытой цели. Я внезапно выкрикивал, что прорвались танки, идут к нам, на огневую. Солдаты прятали минометы в ровики, хватали связки гранат, конечно же деревянных, ложились в неглубокие окопчики, выставляя на танкоопасном направлении пулемет Дегтярева для стрельбы по вражеским автоматчикам, которые должны бы идти за танками.

Я уже изрядно охрип, а солдаты устали, перепачкались землей — четыре часа подряд они окапывались и ползали по-пластунски, подносили мины под воображаемым огнем врага, и вот подошло желанное обеденное время. Но прежде чем разрешить помкомвзводу вести солдат в столовую, я подал команду «воздух!». И опять они прыгнули в траншею, подняли оттуда вверх и пулемет, и винтовки — приготовились стрелять по самолетам. Я осмотрел каждого прильнувшего к своему оружию, прижавшегося к спасительной земле. Все как будто правильно, все как предписано боевой инструкцией. Но на войне, внушали нам на курсах, бывает всякое, непредвиденное. Надо быть готовым ко всему.

— Газы! — отчаянно выкрикиваю я.

В траншее все зашевелились, задвигались, минута — и уже никого не узнать: на каждом резиновая маска с круглыми стеклами и гофрированным хоботком, исчезающим в холщовой противогазной сумке.

— По самолету! Высота пятьсот! Упреждение на три корпуса! Беглый огонь!

Щелк! Щелк! Щелк! — ударили из винтовок.

— Пулемет! Почему пулемет не слышу?

Тр-р-р! Тр-р-р! Тра-та-та! Тр-р-р... — это пулеметчик стал вращать деревянную трещотку.

Теперь, кажется, все. Теперь я с чистой совестью командую:

— Отбой! Всем отбой!

Противогазы сняты, солдаты построены в две шеренги, я выслушиваю доклад помкомвзвода и начинаю речь, заключающую занятия. Отмечаю, что все действовали слаженно и умело, только пулеметчик запоздал открыть огонь. А это, говорю, в боевой обстановке может стоить жизни вашим товарищам. Ясно? И когда мне отвечают, что «ясно», разрешаю вести людей на обед и сам отправляюсь в нашу офицерскую землянку-столовую.

Лазарев был уже там. Лида, в белой курточке поверх гимнастерки, кругленькая, румяная, с ямочками на раскрасневшихся щеках, так и сияла, подавая Лазареву обед. И подавала ему не в алюминиевом котелке, как некоторым, даже не в эмалированной миске, а — будто командиру полка — в тарелке с цветочками, поставленной на другую, плоскую. Тут же она сбегала в раздаточную, принесла второе блюдо — пшенную кашу с кусочком селедки.

— Вот, товарищ лейтенант, — чуть не пела Лида, — кушайте. Каша вкусненькая, с маслицем. Селедку я вымочила. Щец вам горячих можно подлить еще, если желаете. Вот, хлебца порезала...

Ей трудно было скрыть свои чувства к Лазареву, да она и не пыталась это делать, нет, пусть все видят, что значит для нее лейтенант Лазарев, пусть говорят что хотят.

Лазарев в ответ слегка улыбался, пошучивал и, едва закончив обед, ушел с торопливостью занятого человека, провожаемый тоскливым Лидиным взглядом.

Дальше
Место для рекламы