Содержание
«Военная Литература»
Проза войны

Глава 17.

«Новик» идет на помощь

Заснуть в ночь на 26 февраля адмиралу Макарову не удалось. Мозг будоражили впечатления последних двух дней, требовавшие немедленного решения и выводов на будущее. Впечатления были довольно противоречивы. Экипажи рвались в бой, хотя первые неудачи эскадры вызвали у матросов недоверие к некоторым офицерам, у многих же офицеров нетрудно было заметить чувство растерянности.

О недоверии к офицерам, честно и не боясь, признались адмиралу опрошенные им порознь у себя в каюте несколько специалистов и матросов сверхсрочной службы.

Выслушав моряков, искренно возмущавшихся невежеством некоторых своих командиров, адмирал нашел необходимым в ближайшие же дни проверить не только боевые качества офицеров, но и уровень их теоретических знаний и практических навыков. В то же время он чувствовал неловкость и раздражение: и за то, что ему предстоит произвести эту работу, и за то, что находятся люди, считающие для себя возможным служить во флоте офицерами без любви к делу, без знания дела.

Потом мысли перешли на другое: удастся ли «Стерегущему» и «Решительному» отыскать местопребывание японской эскадры?

Тревожное раздумье мешало сну. Скоро он понял, что не уснет сейчас, и встал. Перед тем как сесть за стол, взглянул в окно. Лунная ночь шла тихою поступью, не спеша. С неполным еще лунным светом соперничали лучи прожекторов с Золотой горы и Тигрового полуострова, освещавшие то рейды, то море.

В дверь постучали. Мичман Пилсудский, прибывший из штаба адмирала Витгефта, привез экстренное сообщение, что с наблюдательных постов замечены вражеские корабли, направляющиеся к рейду.

Макаров отправил Пилсудского на квартиру к капитану первого ранга Матусевичу с требованием явиться в штаб и сам отправился туда же.

Адмирал подъезжал к штабу, когда береговые батареи открыли огонь по появившимся на внешнем рейде японским истребителям.

Явившемуся капитану Матусевичу адмирал приказал выйти с миноносцами «Выносливый», «Властный», «Бесстрашный» и «Внимательный» и отогнать в море корабли противника.

Остаток ночи Степан Осипович провел в штабе.

До рассвета никаких сообщений о судьбе ушедших в море шести миноносцев не поступало. Чтобы быть готовым ко всяким случайностям, адмирал решил находиться при эскадре, подняв свой флаг на крейсере «Новик».

Солнце едва-едва золотило верхушки гор, когда адмирал приехал на Адмиралтейскую пристань. К его удивлению, он нашел на ней Верещагина и полковника Агапеева, одного из своих ближайших помощников.

— Василий Васильевич, — искренне изумился Макаров, — что вы тут делаем в такую рань?

— Наблюдаю за ходом истории. Слушал ночную пальбу береговых батарей. Просидел у окна до рассвета, ожидая, не повторится ли двадцать шестое января. А рано утром увиделся с Александром Петровичем, и полковник мне любезно разъяснил, что японцы действительно делали попытку прорваться на рейд, а наши миноносцы пошли их отгонять. Вот я и решил ввернуться в самую гущу событий.

— И пришли в такую рань? Небось и кофе не пили?

— Да ведь и вы явились не поздно, — в тон Макарову произнес Верещагин. — А что до кофе, то в Порт-Артуре я очутился, чтобы не в кофейнях сидеть, а быть участником боев.

Верещагин и Макаров дружески посмотрели друг на друга и рассмеялись.

— В порту боев много не увидите, — пошутил Макаров. — В порту больше драки происходят. Сражаются в море.

— То-то вы в море все выходите...

— Не иронизируйте, Василий Васильевич. С завтрашнего дня, ей-ей, каждодневно выходить будем.

— Почему с завтрашнего, а не с сегодняшнего? Лучше сегодня, чем завтра, — это ведь старая истина.

— Врага никак не нащупаем. Черт его знает, где Того прячется? Если «Стерегущий» мне сегодня сведений о Того не привезет, сам пойду в разведку на «Новике».

— Один?

— Нет, с матросами.

— А сейчас вы куда?

— Туда же. На «Новик».

— Ну, если вы на «Новик», то и я с вами. Возьмете?

— Ну, что мне с вами делать? — развел руками Макаров. — Имейте только в виду, что я намерен произвести дальнюю разведку с боем. Смотрите, как бы вам на «Новике» не пришлось пережить чего-нибудь неожиданного.

— Эх, Степан Осипович, знаем мы с вами друг друга лет тридцать, а вы все такими вещами шутите. Мой «крестик» георгиевская дума мне за что-нибудь присудила?.. И разве нам с вами в Средней Азии у ворот столицы Тамерлана или Хивы, безопаснее было?.. Мне опасности не под стать бояться — я русский.

— Василий Васильевич, — мягко сказал Макаров, — я вовсе не шучу. Я действительно боюсь за вас. Вы не просто русский, вы талантливый русский художник. Ваше бранное поле — жизнь, тогда как для нас, военных, бранное поле всегда либо жизнь, либо смерть. Для меня мой долг — бой, для вас ваш долг — кисть. Я обязан предупредить вас, что пойду на рискованное дело. Где начинается море, там может кончиться жизнь.

— Благодарю вас. Я давно знаю, что для вас, где кончается море, там кончается и жизнь. Но ведь и моя работа художника немыслима без знания жизни народа: его труда, его радостей, его страданий и его подвигов.

— Так на «Новик»? — весело блеснул глазами Макаров.

— На «Новик», — ответил Верещагин. — Какое чудесное наименование для корабля! Насколько мне помнится, так назывались в старину люди, вносившие в военное и другие дела новые начала, новые умения. Быть может, порт-артурский «Новик» тоже символ обновления Тихоокеанского флота, и ваш флаг на нем — флаг борьбы со всеми гнилыми традициями, со всем тем, на что ропщут сейчас порт-артурские моряки.

— Спасибо на добром слове, — растроганно ответил адмирал. — Беру на себя смелость сказать, что из «Новика» я постараюсь сделать корабль, свято чтущий памятные заветы Гангута, Чесмы и Синопа.

— И корабль, действующий, как «Константин», — подсказал полковник Агапеев.

Адмирал промолчал.

На «Новике» уже давно не спали. Крейсер сверкал ослепительной чистотой, палубы были выскоблены до блеска, просмоленные пазы их тщательно промыты, все медные части надраены.

У парадного трапа Макарова встретил командир крейсера капитан первого ранга Эссен. На шканцах построилась команда. Горнисты протрубили «поход», матросы вскинули винтовки на караул, офицеры, салютуя, взмахнули обнаженными палашами. Адмирал, поздоровавшись с командой, стал обходить фронт, внимательно вглядываясь в матросские лица.

Матросы в безупречно пригнанном обмундировании выглядели молодцевато.

Пройдя по фронту, адмирал отправился в командирский салон, где для него было приготовлено помещение.

— Немного прилягу, — сказал он флаг-офицеру. — Распорядитесь, чтобы командиры всех шести миноносцев, находящихся в море, немедленно по прибытии явились ко мне на «Новик» для доклада. По явке их разбудить меня сейчас же. Будите также при первой необходимости.

Верещагину и Агапееву офицеры крейсера предложили чай в кают-компании. Молодежь с живым любопытством оглядывала знаменитого живописца, которого впервые имела возможность видеть так близко.

Художник и Агапеев приняли приглашение. Верещагин извинился, что одет по-походному, в кожаную тужурку. Его извинения были приняты с добродушным смехом.

— A la guerre, comme a la guerre!{18}, — любезно сказал старший офицер.

За столом разговор шел главным образом о подробностях вероломного нападения японцев месяц тому назад.

Инженер-механик с моложавым лицом, но совершенно седыми волосами пил чай, в который подливал какую-то жидкость, похожую на коньяк, принесенную с собой в аптекарской бутылке темного цвета. Сосредоточенно глядя в стакан на свою недопитую целебную микстуру, он витиевато произнес:

— Первые неудачи наши произошли оттого, что люди оказались не на высоте. Большим аршином питерское начальство и те, кто над ним, наших вельмож порт-артурских мерили. А на практике аршин оказался несоответствующим масштабу ожиданий, и, выражаясь фигурально, сатрапы наши и вице-короли предстали перед судом истории недомерками. Вот и побили их японцы. Но матросам и солдатам это не стыдно. Они еще и не начинали воевать...

Сидевший рядом с Агапеевым мичман Андреев сказал:

— Знаете, полковник, наша морская офицерская молодежь буквально ожила с приездом адмирала Макарова. Но удивительнее всего то, что в него сразу поверили и все матросы. Интереснейшее психологическое явление — это влияние личности командира на подчиненных. Особенно у нас, моряков. Уж если мы влюбляемся в кого-нибудь, так безоговорочно и до конца. В армии это происходит реже.

— Совершенно понятно, — ответил Агапеев. — Если в сухопутной войне личность главного начальника, морально действуя на подчиненных, оказывает большое влияние на общий ход военных действий, то в морской войне личность начальника имеет несравненно большее значение. И вот почему: в сухопутной войне войска не видят главнокомандующего, он где-то далеко, вне всяких выстрелов и управляет действиями отдельных частей при помощи телефонов, телеграфов и других способов. Иное дело в морской войне. Адмирал находится на корабле в условиях, одинаковых со всеми, и это известно каждому матросу. Даже больше. Там, где адмирал, неприятель всегда сосредоточивает свой огонь, и, значит, риск для адмирала гораздо значительнее, чем для простого матроса, а это, конечно, оказывает свое влияние на нижних чинов. Ну, а слава адмирала Макарова тянется со времен корабля «Константина». Много раз показывал Степан Осипович, как нужно уметь рисковать жизнью.

Полковник Агапеев излагал свои мысли не спеша, изредка останавливаясь, чтобы хлебнуть чаю.

— Ну, знаете, полковник, — снова вмешался в разговор инженер-механик, — версия о том, что адмиралам грозят большие опасности, чем другим чинам экипажа, уже устарела. Адмирал Того, например, держит свой флаг на «Миказе», на котором рубка закрыта четырнадцатидюймовой броней, совершенно неуязвимой в боях на дальних и средних дистанциях. На наших кораблях адмиралов защищают боевые рубки у передней мачты: на крейсерах с броней от трех до шести дюймов, на броненосцах — от девяти до двенадцати.

— Штабс-капитан, — полусердито, полушутливо обратился к инженер-механику старший офицер, — мне кажется, что аптекарский чай приносит вам больше вреда, чем пользы. К чему вы пытаетесь нас пугать? Мы все прекрасно знаем, что броня наших рубок тоньше, чем у японцев. Значит, Степан Осипович будет нести большую, чем адмирал Того, опасность и, во всяком случае, равную с нами всеми. Чего вы спорите?

— Я и не спорю вовсе, — обиженно возразил инженер-механик. — Я хотел сказать, что броня на крейсерах может быть снесена снарядами от восьми дюймов, но у японцев орудий восьмидюймового и выше калибра не так уж много.

— Чтоб наделать нам массу неприятностей, хватит, — сердито проворчал старший офицер.

Вошедший в кают-компанию флаг-офицер от имени адмирала пригласил к нему Верещагина и Агапеева. На ходу он сообщил, что у адмирала сейчас командир миноносца «Властный», лейтенант Карцев.

Вошедшие Верещагин и Агапеев обменялись поклонами с лейтенантом Карцевым, человеком с большой черной бородой и насмешливыми глазами. Макаров просил сесть и предложил Карцеву продолжать доклад, еще раз повторив, как миноносцы встретились с японцами.

— Слушаюсь. Так вот, как я уже докладывал, мы вышли. Допуская возможность ежесекундного столкновения с неприятелем, миноносцы имели заряженными все пушки и минные аппараты. Но неприятель исчез, словно растворился. Должно быть, напугался крепостной артиллерии. Только под самое утро южнее Ляотешаня мы обнаружили четыре вражеских истребителя и завязали бой. «Выносливый» на полном ходу открыл огонь по головному миноносцу неприятеля, но очень быстро сам получил снаряд в машинное отделение и потерял ход. Воспользовавшись этим, противник прошел, стреляя, под кормою «Выносливого». Осколками вражеских снарядов ранены командир отряда капитан первого ранга Матусевич, мичман Заев и девять матросов. Второй миноносец противника, ведя огонь, видимо, решил таранить «Выносливого», но проскочил мимо. «Выносливый» в это время исправлял машину и энергично отстреливался, а через четверть часа присоединился к нашему отряду. Мой «Властный» в начале боя вслед за «Выносливым» атаковал четырехтрубный неприятельский миноносец, намереваясь его таранить, но маневр не удался. «Властный» проскочил за кормой противника в нескольких саженях. В те мгновения, когда мы скользили мимо врага, инженер-механик Воробьев с расстояния двадцати саженей выпустил в него две мины: миноносец был утоплен. Остальные японские миноносцы обратились в бегство, а мы до рассвета держались в море. Полагаю, что враг имеет еще потери, так как...

— Ваше превосходительство, — быстро появился в салоне флаг-офицер, — прибыл раненый капитан второго ранга Боссэ с «Решительного». Просит принять, пока он в состоянии держаться на ногах.

— Просите, просите, — воскликнул адмирал и, встав из-за стола, пошел навстречу командиру «Решительного».

Боссэ вели под руки двое матросов. Лицо его было смертельно бледно, он едва держался на ногах. Слабым, срывающимся голосом он доложил:

— Имел бой с японцами. Ранен в голову, оглох. «Стерегущий» дерется с неприятелем. Не менее шести вымпелов. Кажется, тонет... Там же поблизости эскадра Того...

Боссэ поник головой, замолчал и повис без сознания на руках у подхватившего его матроса.

— Распорядитесь, — бросил адмирал короткое, отрывистое приказание флаг-офицеру, — «Новику» и «Баяну» немедленно выйти в море на помощь «Стерегущему». На «Новике» остаюсь я сам... Благодарю за службу, — поклонился он Карцеву. — Беседу мы возобновим по возвращении «Новика»... Что у вас случилось на «Решительном»? — спросил адмирал у одного из матросов, приведших Боссэ.

Матрос вытянулся в струнку, покраснел. Ему никогда в жизни не приходилось говорить с адмиралом, и он забеспокоился. Но адмирал улыбнулся ему и просто сказал:

— Только поскорее говори. Видишь, мне на помощь «Стерегущему» торопиться надо.

Ободренный ласковым голосом Макарова, матрос, волнуясь, но все же складно рассказал, как «Решительный» на рассвете внезапно натолкнулся на японские миноносцы и крейсеры, шедшие, по-видимому, с уже заряженными орудиями. Неприятель немедленно открыл огонь, стреляя залпами. Первым же залпом на «Решительном» были повреждены паровые трубы, ранен командир. Вся машинная команда бросилась исправлять повреждения. Управлялись быстро. «Решительный» даже скорости не потерял. Так полным ходом и дошел до Порт-Артура.

— Ну, а «Стерегущий» что? — спросил адмирал.

— Не могу знать, ваше превосходительство, — смутился матрос.

— В «Стерегущего» японец тоже дюже палил, ваше превосходительство, — сказал второй матрос. — Сначала «Стерегущий» отстал от нас. Потом сам стал сильно стрелять и потопил японский миноносец. А тут японец опять его своей артиллерией накрыл, сбил зараз ему три трубы и флаг...

— Нет, зачем флаг? — перебил его первый матрос. — Флаг на месте остался.

— Так то на «Стерегущем» второй подняли. А первый в воду упал. Сам видел, — настаивал матрос. — Со вторым флагом «Стерегущий» и в атаку два раза ходил.

В дверях появился командир «Новика».

— Ваше превосходительство, «Новик» к выходу в море готов, — отрапортовал он, вытягиваясь по-строевому.

— Ну, спасибо, братцы, за службу, — сказал адмирал матросам, — спасибо за то, что сохранили «Решительный». Ну-с, Николай Оттович, будем двигаться, — повернулся адмирал к Эссену.

— Ваше превосходительство, разрешите доложить, — начал Эссен. — Из опросов экипажа «Решительного» выясняется, что на море сейчас едва ли не вся эскадра Того. Не сочли ли бы вы более удобным, в целях безопасности, перейти на бронированный «Баян», чем подвергать себя риску на небронированном «Новике»?

— Капитан! — вспыхнул Макаров. — Кто дал вам право давать мне подобные советы?

Разгневанный Макаров поднялся на мостик. Эссен сконфуженно следовал за ним, досадливо думая:

«Черт меня дернул за язык. Хочется деду быть храбрее меня, пусть будет».

Поглаживая свою густую бороду, адмирал задумчиво глядел на оставшуюся на внутреннем рейде густо дымившую эскадру, на сумрачную, неприветливую панораму Порт-Артура, как бы дрожавшую в задымленном воздухе.

«Как неожиданно и причудливо изменилась жизнь за какой-нибудь месяц! — подумал Макаров. — Ровно месяц тому назад был в Кронштадте, завтракал дома в семейной обстановке, собирался к Авелану, а вечером к Менделееву поздравить с семидесятилетием со дня рождения, и вот сейчас уже в Порт-Артуре... Воюем, идем выручать миноносец; свистит в ушах ветер, летят морские брызги, и маятник жизни отмеривает новые, неведомые часы. Какими-то они будут?»

Расторопный сигнальщик, сверкая в радостной улыбке белозубым ртом и поглядывая на адмирала преданными глазами, подал записку Верещагина. Художник просил разрешения подняться на мостик. Адмирал приказал просить.

— Жалуйте, жалуйте, Василий Васильевич, — приветствовал Макаров появление художника на мостике.

Верещагин, в меховом пальто и шапке, нес в руках большой альбом для рисования.

— Какое величие, какая красота! — восхищенно проговорил он, любуясь морским простором.

— Неправда ли? А вот мы, моряки, часто не замечаем этой красоты. Привыкли к ней, как к домашнему уюту, на который тоже не всегда обращаешь внимания. Впрочем, для моряка в море — значит, дома, — усмехнулся адмирал.

Они замолчали, думая каждый о своем.

Глазом художника оглядывал Верещагин морские просторы, по которым нес его «Новик». Вот они, моря-океаны, сказочные пути человечества, где люди, стремясь уйти от самих себя, ищут нового. Вот они, водные глади, спокойствие и бури, далекое и близкое, знакомое и неизведанное.

— «Нелюдимо наше море...», — шутливо, на мотив известного романса пропел Макаров и вдруг помрачнел. — Да, нелюдимо. А вот сейчас обогнем Ляотешань и, наверное, увидим обратное. — Неожиданно зычным голосом он крикнул вахтенному начальнику: — Посматривать на дальномере!

— Есть посматривать на дальномере! — отозвался вахтенный, и сейчас же лейтенант Порембский побежал взбираться на фок-марс, чтобы лично следить за горизонтом.

Дальше
Место для рекламы