Содержание
«Военная Литература»
Проза войны

Глава 15.

Лицом к лицу

Плывя к «Стерегущему» на шлюпке, Кабаяси Ону с улыбкой сказал своему соседу, морскому пехотинцу:

— Сегодня я накормлю русских постным обедом. Они будут довольны.

Но тут же он досадливо вспомнил, что сказанное не его собственные слова. Их произнес янки-борец в конюшне порт-артурского цирка перед своей борьбой с неизвестным русским мичманом. Глупо вел себя тогда янки. Если не хватило сил против русского, можно было дать ему подножку, незаметную, с подрезом, как в джиу-джитсу.

Суеверно поморщившись оттого, что так неудачно вспомнил американца, потерпевшего от русского поражение, Кабаяси Ону успокаивался по мере приближения к русскому миноносцу. Не корабль, а исковерканное железо, пригодное, разве лишь для того, чтобы его сфотографировать газетному корреспонденту.

Тем не менее со «Стерегущего» шлюпку с Кабаяси Ону встретили ружейными выстрелами. Трое морских пехотинцев на шлюпке были убиты; унтер-офицер ранен.

Показывая образец ловкости, Кабаяси Ону по багру, зацепленному за поручни, влез на «Стерегущий» прежде всех. Он сразу же бросился к фок-мачте и стал перебирать руками спускавшиеся с нее концы. Он тянул их то вверх, то вниз, но флаг не спускался. Задрав голову, он увидел, что флаг прибит гвоздями. Но разве Кабаяси Ону не поклялся, что снимет его?

Привычно ловкими змеиными движениями, которыми он так недавно восхищал в цирке Боровского порт-артурскую публику, японец полез на мачту.

Но не было на мачте ни сочленений, как на бамбуке ни упоров, на которые можно было опереться. Ноги скользили, срывались. Кабаяси Ону полез к флагу «Стерегущего» медленно, как паук, проверяющий щупальцами незнакомую и от этого страшную поверхность.

За карабкавшимся к флагу японцем уже давно следили тревожные глаза Игнатия Игнатова и Ворожцова.

— Подожди, я срежу его! — гневно схватился за винтовку Игнатов. — Храбрый, сволочь. Наперед всех залез.

— Ты-ы? — пренебрежительно протянул Ворожцов. — Отставить! По уставу за флаги сигнальщики отвечают.

Смерив глазами расстояние между собою и Кабаяси Ону, Ворожцов вихрем бросился к японцу:

— Ты что же, гад, делаешь!

Бросив винтовку и высоко подскочив, Ворожцов ухватил японца за ногу и принялся стаскивать его. Кабаяси Ону свалился с мачты и сейчас же упруго вскочил. С уверенной точностью, которой его тщательно и настойчиво обучали мастера джиу-джитсу, он пригнулся, готовясь к прыжку, и увертливо достал нож.

Потом, выпрямившись, как взметывается кверху внезапно потревоженная змея, Кабаяси Ону сделал неожиданный прыжок и всей своей тяжестью упал на Ворожцова. Сигнальщик пошатнулся, но устоял. Ударом кулака он отбросил нож японца, направленный ему в грудь, и зажал врага между локтями. Не выпуская его из железных тисков, он подошел вместе с ним к борту и со страшною силою швырнул в море. В тот же миг тяжелый удар обрушился ему на голову, и сразу же все завертелось, окуталось тьмой. Видать, пришла «Стерегущему» смертельная опасность, надо было сигналить аврал. Он быстро схватился за дудку и почувствовал, как падает куда-то вниз, чему не видно ни дна, ни края.

«Никак, клеть сорвалась», — забеспокоился он, вспомнив родные донецкие штольни, памятные ему на всю жизнь. От стремительного движения клети у Ворожцова шумело в ушах, останавливалось сердце.

— Как глубоко... пожалуй, не долетишь до дна, — зашептал он уже в предсмертном бреду и, теряя последнюю искру жизни, умолк навеки.

Цепляясь за борта баграми и абордажными топорами с крючьями на концах, которые забрасывали всюду, где крюки могли за что-нибудь зацепиться, японские матросы и морские пехотинцы лезли на носовую часть палубы.

Тонкий, два Игнатовых, Харламов и Апришко частым огнем сбили в воду японцев, пытавшихся взобраться на «Стерегущий» с кормы.

Стреляя, Тонкий нет-нет, да и оглядывался, что делается на носу. Он видел, как с носа «Стерегущего» враг стал просачиваться вдоль бортов миноносца направо и налево. И хоть схватки с врагом закипали всюду, где одновременно могли задержаться пять-шесть человек, ожесточенно размахивавших во все стороны оружием, все же матросы «Стерегущего» пятились под неприятельским натиском.

— Теснят что-то наших, — озабоченно сказал Тонкий стоявшему рядом с ним Майорову. — А Ливицкий куда-то пропал.

Майоров уловил в его словах гнетущую тревогу за судьбу «Стерегущего» и сам беспокойно оглянулся назад. В это мгновение Тонкий схватил его за рукав:

— Смотри, что делается! Неужели сдрейфили!

Майоров тоже увидел, как часть матросов с винтовками в руках бросилась к баку и стала скрываться в машинном отделении. Но он сказал:

— Не такие люди, чтобы дрейфить. Чести матросской не порушат. Свое что-нибудь удумали.

— Ладно, пускай оттуда бьют, лишь бы били! — жестко бросил Тонкий. — А япошат в море, видно, мне сунуть придется. Негоже им на «Стерегущем» быть, пока на нем хоть один живой русский есть!

Майоров, подняв голову, с удивлением поглядел на Тонкого, а когда увидел его глаза, сразу почувствовал, что человек говорит не на ветер. Тонкий круто повернулся и пошел на бак.

— Держи левее, а то скосят! — крикнул ему вдогонку Майоров.

Тонкий слышал, что ему крикнули, но пошел прямо. Всем существом своим он ощущал сейчас необходимость навести на миноносце боевой порядок, объединить остававшихся в живых людей для беспощадного отпора врагу в рукопашном бою, где каждый дерется и сам за себя и за каждого локтевого с ним.

Он шел выпрямившись. Жужжавшие вокруг пули не могли заставить его ни пригнуть голову, ни вобрать ее в плечи. Между второй и третьей трубой навстречу ему стали высовываться в самых неожиданных местах фигурки японцев в коротеньких шубейках с меховыми воротниками.

Он первым бросился на вставшего перед ним японца, пытавшегося выстрелить в него. Страшным ударом приклада отбросил врага на леерное ограждение. Потом выстрелил в одну из японских фигурок и быстро прицелился в другую. В этот миг он услышал за собой крики и в пол-оборота увидел, как на помощь ему с винтовками наперевес спешили Майоров, Бондарь и еще несколько матросов. Тогда неистово закричав: «Бей их до одного!» — он перехватил ружье на руку и пырнул штыком морского пехотинца, только что швырнувшего мимо него абордажный топор.

Продолжая кричать «бей их до одного», — других слов Тонкий сейчас сыскать не мог, — он поспешил туда, где виднелись спины своих матросов, то нагибавшихся вперед, то отскакивавших назад, то взбрасывавших высоко вверх руки с зажатыми в ник винтовками. Эти люди яростно отбивались штыками и прикладами, сокрушая лезших на «Стерегущего» врагов.

Число их таяло. Упоение успехом несло Тонкого на высокой и стремительной волне, подстегивало в нем решительность, отвагу и удаль. Время для него спуталось: минуты то мелькали мгновениями, то тянулись часами. То он долго не мог поймать на мушку ни одного японца, то вмиг выпускал всю обойму, снимая выстрелами по нескольку человек, срывавшихся в воду вместе со своими баграми и абордажными крючьями.

В кормовой кочегарке, после того как один из японских снарядов разорвался в угольной яме, образовалась пробоина против котла № 3. Кочегары Хасанов и Осинин быстро задраили пробоину, но в угольной яме, где, кроме угля, были дрова и пакля, вспыхнул пожар. Трюмному машинисту Василию Новикову, подоспевшему на помощь товарищам, удалось пустить в дело помпу, и огонь своевременно был потушен. Машинные квартирмейстеры Бухарев и Бабкин сейчас же отправились осматривать повреждения котлов: не удастся ли возвратить жизнь кораблю? Бухарева особенно беспокоила вода, кое-где уже подступавшая через мелкие пробоины к топкам. Закончив осмотр, оба они сошлись вместе и безнадежно посмотрели друг на друга.

— Э-эх, Рассеюшка наша, сколько муки за тебя народ принимает! — вполголоса произнес Бухарев. Отводя от товарища глаза в сторону, он говорил, понижая голос, все тише и тише: — Грусть берет, Михал Федорыч, в рассуждении будущего. Семейный я, мальчонки у меня подрастают. Трое. Глаз отцовский во как им нужен. Мать, она что! Мальчишке, скажем, оплеуху надо влепить за баловство, а она приголубит. «Дитятко, мол, мое...» Мальчонке доблесть внушать нужно, а мать ему сайки печет... Смотришь, вместо заправского матроса какая-нибудь цибулька и выросла.

Бабкин поглядел на Бухарева с сомнением.

— В резон не возьму, Иван Михайлович, почему такая забота вас одолела. Мальчонки мальчонками, им своя мысль дадена, живи и действуй. Казна им обязательно способие за вас отпустит, возьмут их в фельдшерскую или пиротехническую школу, и амба. Тут дело ясное. А вот насчет «Стерегущего» к какому мы с вами рассуждению придем?.. Если не сейчас, так через час японцы нас на буксир возьмут.

Бухареву казалось, что Бабкин говорит не то, что ему, Бухареву, в данный момент нужно. «Стерегущего», конечно, из головы не выкинешь, только племя свое в смертный час тоже не забудешь. Жена моря не любит, сыновей обязательно из морского в штатское сословие произведет. Где это Бабкину понять, если в роду у него и духа морского не было, а Бухаревы — все военные моряки: дед в Севастополе на Малаховом кургане убит вместе с Нахимовым, отец вместе с Макаровым турецкие мониторы взрывал. И сам он, Бухарев, от своей морской судьбы не отказывается, хоть и не рядовым матросом числится, а в звании машинного квартирмейстера первой статьи состоит. Чего уж тут с Бабкиным о семейных делах рассуждать, если моряка только моряк понимает. И Бухарев замолчал, притаил свои мысли, но они уже шли по другому курсу: «Если даже японцы и возьмут «Стерегущего» на буксир, далеко не уйдут. Нагонит их Макаров и отобьет «Стерегущего». Не такой человек адмирал, чтобы на третий день своего приезда позволить японцам похвастаться хоть самым малым успехом над русскими. Надо, значит, додержаться до прихода Макарова, отбиваясь от неприятеля ружьями... Ну, а если бог попустит несчастье, часто он, старикан, чудит, то...»

— Мое рассуждение насчет «Стерегущего» такое: в остатную минуту, если она придет, откроем в машинном кингстоны. Слово мое свято.

— Это уж, конечно, — согласился Бабкин, крепче сжимая винтовку, на которую опирался, и посмотрел на Бухарева внимательно, приязненно и даже весело, всем сердцем ощущая, что нашел в нем единомышленника, одинаково с ним понимающего необходимость предстоящего шага.

Батманов, только что возвратившийся в машинное отделение с верхней палубы, возился у плохо захлопнутой двери, поминутно хватаясь за раненую ногу. Звеня железом, он громоздил друг на друга бесформенные обломки металла, складывая из них баррикаду. Кочегары Осинин и Кузьма Игнатов, которого в отличие от другого Игнатова команда звала не по фамилии, а просто Кузьмой, безразлично присматривались к его работе и, осторожно придерживая заряженные винтовки, отрывисто разговаривали между собой. От холодного металла руки Батманова застывали, пальцы сводило судорогой. Он с самого утра работал с металлом: давеча заделывал пробоину, сейчас закладывал дверь. Работа у него не спорилась. Иззябшее, израненное тело настоятельно требовало покоя. Кузьма, приглядевшись к морщившемуся от боли Батманову, вдруг крикнул, вытаскивая из кармана смятое и мокрое полотенце:

— Эй ты, башкир уфимский, на, завяжись! У тебя кровь из ноги хлещет!

Батманов недоуменно посмотрел на него, провел рукой по своему мокрому насквозь бушлату, потрогал набрякшую кровью штанину.

— Верно, — удивился он. — Где это меня наградили? Должно, у вельбота, когда со старшим офицером стоял. То-то я смотрю, мне вдруг на японцев наступать несподручно сделалось, сюда стрелять потянуло.

В его голосе слышалась явная досада. Он отодвинулся в сторону от неоконченной баррикады и ловко поймал брошенное ему Кузьмой полотенце.

— Утиральник? — удивился он, рассматривая полотенце, вышитое узорами из петухов, клюющих зерна, инициалами «И. К.» и украшенное кружевом. — Откеда взял такое?

— В Уфе мне зазнобушка одна вышивала, когда на службу шел. Наказывала: «Вытирайте свое светлое личико, Кузьма Захарыч, если заплачете когда, меня вспоминаючи. А вернетесь, над иконой венчальной повесим. Буквы на нем наши одинаковые...» Ирина Коновалова ее зовут, а меня Кузьма Игнатов. Значит, что вышитое «К. И.» одинаково нам с нею приходится.

— Ну, спасибо, земляк, — дрогнувшим голосом сказал Батманов, перетягивая на ноге полотенце мертвым матросским узлом. — Видать, крепко я ранен, силенок у меня что-то не стало. — И Батманов улыбнулся Кузьме слабой, извиняющейся улыбкой, словно ему было стыдно, что он растерял свои силы.

— Ничего, ничего, — ободряюще сказал Кузьма. — Ты покрепче перетяни ногу-то утиральником, тогда обойдется. Кость в тебе, видать, цела.

Осинин строго и осуждающе поглядел на них: «Нашли время лясы точить, словно в лазарете сидят! Какие тут разговоры, если «Стерегущему» конец приходит!»

Всего несколько минут назад пронзила его горячая пуля в ногу и от взрыва шимозы лопнула барабанная перепонка уха. От сверлящей боли в голове, от недоуменного ожидания, что будет дальше, хотелось кричать о помощи, бежать к Алексееву, у которого были йод и бинты, вообще делать, что делают люди, попавшие в бедственное состояние, а вот он молчит и, стиснув зубы, сидит с винтовкой в руках.

И, гордый своим терпением, выносливостью, он выжидающе оглянулся на возвратившихся из обхода Бабкина и Бухарева.

— Эка чего нагородил! — усмехнулся Бухарев, увидев баррикаду Батманова. — Помрешь тут, так и душе вылететь некуда.

— Через котлы душа ваша в рай попадет, — буркнул Хасанов.

— А твоя через что?

— Мне рай без надобности, грехов много — не пускают.

— Ну, братцы-кочегарцы, что делать будем? — спросил Бабкин.

— Кто его знает, — ответил один только Кузьма, недоуменно пожав плечом.

Разговор не клеился. Его вели просто так, для видимости. Произносимое слово никак не вязалось с тем, что прочно уже засело у всех в мыслях: умереть вместе со «Стерегущим».

Дальше
Место для рекламы