Содержание
«Военная Литература»
Проза войны

Глава 2.

Беспокойный адмирал

В кабинете адмирала Макарова сидел начальник штаба князь Ухтомский. Адъютант положил перед Степаном Осиповичем корректуру его «Морского сборника».

— Пойдет в ближайшем номере, ваше превосходительство, под названием «Броненосцы, или безбронные суда», — произнес он почтительно, с довольной улыбкой.

Макаров прочитал несколько строк.

— Воображаю, какой шум поднимется на Дворцовой площади!.. Но что ж делать? — сказал он, помедлив. — Долг наш смелее брать из жизни все новое.

— Все ли? — иронически спросил Ухтомский, относившийся в душе к своему начальнику как к удачливому выскочке из простонародья.

— Ну, конечно, то, что полезно, — ответил адмирал, продолжая внимательно просматривать корректуру. — Н-да, князь... для того чтобы чему-нибудь научиться, недостаточно присутствовать при событии, надо суметь извлечь из него нужное, основное. По этому поводу адмирал Лазарев так отозвался об одном много плававшем, но тупом офицере. Показав ему на свой сундук, он сказал: «Вот этот сундук сделал три кругосветных путешествия, а так сундуком и остался».

Порозовевший от такого ответа Ухтомский поспешил перевести разговор на другую тему.

— Привыкли мы уже к определенным типам кораблей, — отозвался он неуверенно, отводя глаза в сторону. — Да, пожалуй, для ваших новинок и конструкторов не найдем.

— Что-о? — живо переспросил Макаров. — Это в России-то не найдем конструкторов? Да ведь почти в каждом русском таится самобытная сила искания. Нет только подходящих условий, чтобы развернуться вовсю. А разворачиваться надо. Особенно в деле кораблестроения. Мы же прекрасно понимаем, что нас ожидает завтра. Сговор Японии с европейскими островитянами принимает весьма осязаемые формы.

— Значит, надо строить маленькие корабли? — произнес Ухтомский. — Миноносцы?..

— Обязательно. Быстрые, увертливые, стремительные.

Семенов одобрительно склонил голову.

Князь Ухтомский ядовито заметил:

— Да-а... но повоевать, Степан Осипович, за ваши легкие миноносцы вам все же придется. Около августейшего генерал-адмирала упорные люди сидят. Без боя не отступят.

— Что ж, повоюем! — ответил Макаров со спокойствием человека, уверенного в своей правоте.

— Желаю успеха! — откланялся с затаенной усмешкой начальник штаба, направляясь со своими бумагами к двери.

— Ну как, Владимир Иванович, есть еще кто? — спросил Макаров, когда Ухтомский вышел.

— Так точно. Какой-то очень настойчивый негоциант{3}.

— Ну, что делать, зовите.

Вошел плотный мужчина, небольшого роста, во фраке. Оглянулся неуверенно на пустое кресло и торопливо затараторил:

— Ваше превосходительство, я к вам за правдой. Нужно оградить граждан наших окраин от организованного произвола и грабежа.

— Да вы успокойтесь. Сядьте. В чем, собственно, дело?

Мужчина грузно сел в кресло, откашлялся.

— Дело мое и маленькое и большое. Под Юзовкою у меня были угольные копи. Не буду говорить как, но на них я потерял миллионное состояние и, по пословице «чем ушибся, тем и лечись», отправился в тысяча девятисотом году на Дальний Восток; посетил Порт-Артур, Дальний, Корею. Там, на далекой окраине, я убедился, что государство наше страдает многими вековыми болезнями, которые являются национальной катастрофой.

Он поперхнулся на трудном слове и взволнованно вытер платком вспотевший лоб.

— Болезни эти, — продолжал он после глубокого вздоха, — казнокрадство, хищения, продажность — охватывают всех, начиная от тайных советников до регистраторов, ибо каждый хочет питаться, но питаться не для удовлетворения голода, а в силу традиций — до пресыщения, до разврата. Ну, это дело пятое. Шут с ним. С этим мириться можно. Плохо то, что не дают хода лучшим силам государства, способным на частную инициативу, на деятельный, а не канцелярский патриотизм.

— Тэк-с, — протянул Макаров, подбирая бороду в руки и пряча в нее улыбающееся лицо.

А негоциант торопился выкладывать свои сумбурные, сбивчивые мысли:

— Корея и Манчжурия — это ведь не башкирские земли, не Черноморское побережье, которыми мы вольны распоряжаться у себя дома, разделывая их по-своему. Манчжурия как-никак все же часть — и очень большая — иностранной территории, а Корея — независимое государство.

— Как, кстати, в этих краях сейчас? Спокойно? — как бы невзначай перебил Макаров.

— На Ляодуне особых событий нет, ну, а в северной части Манчжурии китайское население неспокойно. Недовольство замечается во всех слоях.

Досужие люди уверяют, что для ведения весьма странных дел на Дальнем Востоке стихийно возник малый департамент, не значащийся в списках никакого министерства. Чиновников этого департамента, как и строителей железной дороги, китайцы называют «машинка-капитан», производя этот титул от слова «мошенник».

— Я вижу, золотые россыпи у вас там.

— Для некоторых — да. Все крупные строительные работы на железной дороге, в Дальнем и в Порт-Артуре сдаются за крупные взятки китайскому подрядчику Тифонтаю.

— А это что за фигура?

— Самая загадочная. Бывший китайский генерал. Несомненный японский шпион. Владелец на Ляодуне опиекурилен и публичных домов. Строит в Порт-Артуре все крепостные сооружения, а в Дальнем — и порт и доки. Самолично рубит головы китайцам. Закупает в России цемент, но русский цемент достигает Дальнего Востока с подменными коносаментами{4} и направляется в Японию, а японский низкопробный цемент сбывается нам под русскими этикетками...

— Тэк-с. Чем же, собственно, я могу быть вам полезным?

— Я, ваше превосходительство, прошу вас помочь мне стать вместо Гинзбурга поставщиком угля для Тихоокеанского флота. Гинзбург ведь поставляет флоту не английский и даже не русский, а японский уголь. Разве это терпимо? Разве это патриотично?

«Уголь, уголь... — подумал Макаров. — Темный хлеб машин, извлекаемый из пасти копей. Сколько людей около него копошится! Одни честно, по-трудовому, а другие жульнически».

— Подлец Гинзбург, — вслух проговорил он. — Презрение к нему осталось у меня навсегда еще с тысяча восемьсот девяносто пятого года, когда я имел честь командовать Тихоокеанской эскадрой. Насчет вашего предложения могу посоветовать пока одно. Вопросами угля у нас занимается Адмиралтейство. Обратитесь к нему. Оно потребует от вас докладной записки. Ознакомьте меня с нею, тогда я буду говорить с вами определенно.

— Интересный субъект, — сказал адмирал Семенову, когда за негоциантом захлопнулась дверь. — Жуликов, аферистов, казнокрадов клеймит. Но мне думается, что это тоже один из дальневосточных жучков-короедов, накинувшихся на лесные концессии на Ялу. Поставь его вместо Гинзбурга, таким же мерзавцем окажется, если не хуже.

Пожилой матрос в синей форменке с боцманскими лычками на покатых плечах принял тяжелое меховое пальто, пушистую бобровую шапку с бархатным верхом, почтительно покосился на офицерский георгиевский крест в петлице гражданского сюртука посетителя.

— Как прикажете доложить? — спросил он, открывая дверь в гостиную.

— Художник Верещагин.

— Василий Васильевич, боже мой, как я счастлива! — быстро вышла из соседней комнаты Макарова, сверкая белозубой улыбкой. — Садитесь сюда. Или нет, сюда, рядом со мной. Надолго к нам? Путешествуете? — Адмиральша сыпала словами, и было видно, что она искренне рада гостю.

Отвечая, Верещагин разглядывал Капитолину Николаевну глазами профессионала-художника. Изящна, грациозна, несмотря на начинающуюся полноту. Темная волна волос подобрана с нарочитой небрежностью. Высокий лоб и свободный разлет бровей. Конечно, не сверкающая юностью «розоперстая Эос»{5}, не «властительница Принцевых островов», но все же пленительная Капочка. Сколько ей сейчас? Замуж вышла в семьдесят девятом году, девятнадцати лет, выходит, ей сейчас...

Окончательных итогов Верещагин подвести не успел. Макарова со звонким восклицанием сорвалась с кресла и бросилась навстречу новому посетителю.

Верещагин сразу же узнал Галевича, хотя и не виделся с ним лет двадцать.

Галевич на ходу целовал протянутые ему Макаровой руки; движения его были изящны, как всегда.

Он тоже узнал художника. Оба дружески улыбнулись, сердечно обменялись крепким рукопожатием и приветствиями.

— Такой коротенький день, и так много радостей, совершенно неожиданных, — растроганно звучал около них голос хозяйки. — Прямо не верю... Василий Васильевич! Владислав Францевич!.. Сколько лет, сколько зим пролетело над Принцевыми островами уже без нас, и вот мы опять вместе! Так и кажется, что раскроется дверь и впустит нашу дорогую Ритушу...

— Вы ждете Маргариту Борисовну? — спросил Верещагин.

— Жди не жди, не дождемся — она умерла, — грустно промолвила адмиральша. — Владислав Францевич, что же вы Лелечку с собой в Петербург не привезли? — укоризненно пожурила она Галевича.

— Не захотела ехать. Увлечена порт-артурскими делами, — сдержанно ответил тот.

— Сердечными? — блеснула глазами адмиральша.

— Возраст такой, — неопределенно пожал он плечами.

— Лелечка, как я понимаю, Владислав Францевич, ваша дочь? Новое, неизвестное поколение? — вмешался в разговор художник.

— Ну, конечно, дочь, — ответила за него Капитолина Николаевна, — крестницей мне приходится. Если бы вы знали, какое очаровательное создание! Весною она была здесь, в Кронштадте, и обворожила решительно всех.

Владислав Францевич снисходительно улыбался. Расточаемые его дочери комплименты в какой-то мере льстили и ему.

— Я привез вам из Порт-Артура короб дружеских приветствий. От кого, ни за что не угадаете.

Капитолина Николаевна по-детски надула губы.

— Ну еще бы! Особенно, когда сами об этом предупреждаете... Все же рискну, погадаю. Лидия Александровна Сахарова? Мария Ивановна Старк? — полувопросительно протянула она.

— Само собой разумеется, и от них. Но наиболее интересные от других.

— Да не дразните меня, мучитель!

— Слушаюсь, не буду. Вам кланяется Александр Викторович Фок.

— Боже мой! — всплеснула руками Макарова. — «Сумасшедший мулла...» Что он там делает?

— Фок в Порт-Артуре? — в свою очередь, удивился Верещагин. — На каком же поприще он подвизается?

— Командует бригадой. Имеет в своем распоряжении четыре полка, с которыми не знает, как обращаться и чему учить их.

— Ну-ну, не злословьте. Вы всегда относились к нему пристрастно. Как он выглядит?

— Все так же. По-прежнему самоуверен и туп. Ведет себя не то буршем, не то фендриком, считается в Порт-Артуре завиднейшим женихом и нагло подчеркивает свои матримониальные{6} виды на Лелечку.

«Вот оно, где собака зарыта, отчего он Фока не любит», — подумал Верещагин.

Капитолина Николаевна, пропустив мимо ушей последние слова Галевича, мечтательно полуприкрыла глаза ресницами.

— Скажите, пожалуйста... Фок! Вот нашелся и еще один верноподданный властительницы Принцевых островов...

Галевич с любезной улыбкой перебил ее:

— Однако что же это мы все о знакомых да о знакомых, а насчет самого хозяина и не спросим. Как он поживает, как чувствует себя?

— Все тот же, — капризно произнесла Макарова. — Опять у нас новые увлечения. Степан Осипович сейчас поглощен разработкой наиболее питательных морских рационов, фантастическими опытами с кастрюлями, в которых все сваренное будет сохраняться горячим чуть ли не месяц. Вообразите, он устраивал уже несколько совещаний с хлебопеками из филипповских булочных и с достославными коками наших балтийских калош. Спрашиваю: к чему это? Оказывается, в матросском хлебе, щах и солонине он видит чуть ли не дело адмиральской чести!.. Смешно!

Капитолина Николаевна кокетливо поправила обеими руками прическу, с улыбкой спросила:

— Что в Москве? Говорят, на Пресне целый завод какого-то заводчика Шмидта взбунтовался? Революцию нам, что ли, Москва готовит?

— Мы, москвичи, провинциалы, — возразил Верещагин, поглаживая усы и бороду. — У нас самые ученые студенты и те толком не понимают, что такое революция. Нет, в нашей белокаменной тишь белостенная, китай-город. И, кажется, только я один думаю о том, что революция — это разрушение старого, отжившего, а потому мечтаю снести с Тверской улицы караван-сарай Фальц-Фейна, чтобы воздвигнуть на его месте архитектурное чудо.

— Так это и будет революция? — улыбчиво спросила Макарова. — Тогда совсем не страшно... Владислав Францевич! Господа! — перебрасывая разговор на другое, обратилась она к гостям. — Не угодно ли вам взглянуть на мой сюрприз Степану Осиповичу? Он так часто рассказывал мне, каким должен быть шкаф, где он мог бы хранить свой архив, свои дневники, чертежи и альбомы, что я, наконец, заказала подобное чудище петербургскому фабриканту и перевезла сегодня утром в Кронштадт... Как, хорош шкафик? — допытывалась она, раскрывая и закрывая дверцы и объясняя назначение многочисленных отделений, устроенных в шкафу по ее указанию.

Шкаф, когда его внесли в кабинет адмирала, оказался неожиданно широким. Пришлось перевешивать много правее большую карту России и другую, на которой разноцветными линиями был отмечен путь «Ермака» к острову Шпицберген и в полярные льды. Последнюю карту чертили выпускники Морского инженерного училища, поднесшие ее адмиралу несколько лет назад. В самом низу карты, где уже лохматились плохо подклеенные края, славянской вязью с красивыми заглавными буквами, выведенными зеленым с золотом, было написано:

«Покорена сама природа —
Всю Русь Макаров обошел,
И к сердцу русского народа
Ему не нужен ледокол».

А на другом краю карты рукою сына Макарова, Вадима, карандашом, чтобы легко можно было стереть, если отец не одобрит, была сделана надпись:

«Ермак» — счастливый ледолом:
С ним шел мой папа напролом».

Надпись эту адмирал, однако, не стер.

Помолчав, Галевич сказал, что «сюрприз» очень хорош и что в него можно упрятать целую жизнь. Верещагин нашел, что это великолепный переплет для дневников Степана Осиповича.

— Прекрасно, что шкаф такой большой: примета, что дневников будет впереди видимо-невидимо и жить адмиралу еще долго-долго.

Довольная похвалами, Капитолина Николаевна все же для порядка побранила фабриканта за полное отсутствие художественной фантазии.

— Здесь, например, — показала она, — могли бы быть вырезаны гирлянды дубовых листьев, обвивающие выпуклые медальоны с разными морскими эмблемами и орденскими знаками.

— Пыль, думаю, забивалась бы в листья, — хозяйственно заметил Верещагин, проводя пальцем по нестертой еще со стенок пыли и рисуя на ней голову индуса в чалме.

— Ну и что с этого! — чуть-чуть запальчиво промолвила адмиральша. — В шкафу ведь будет находиться не текущая жизнь, а прошедшая — история. Историю же всегда покрывает пыль, оседая на хартиях веками. Еще Пушкин об этом писал... Летописи Степана Осиповича тоже должны подчиняться законам природы.

В кабинете стало вдруг шумно. В комнату вбежали с отрывистыми выкриками Вадим и несколько его приятелей по Морскому корпусу, гостивших у него на рождественских каникулах. У мальчиков горели щеки и искрились глаза.

— Вадим, — укоризненно покачала головой мать, — ну, где это видано, чтобы так кричать!

— Мы все с катка, — торжественно выпалил Вадим, наскоро расшаркиваясь перед гостями. — Обогнали на коньках папины сани. Он едет домой, и с ним Семенов. Сейчас мы их встретим. Ребята, аврал! — закричал он. — Свистать всех в прихожую адмирала встречать!

Вадим бросился из комнаты, чуть не сбив с ног боцмана, появившегося в дверях с огромным подносом, покрытым до отказа телеграммами.

— Их превосходительство идут, — громко провозгласил боцман, поправляя на подносе телеграммы, сбившиеся в сторону от толчка Вадима.

Степан Осипович вошел быстро. Его лицо сияло радостной и приветливой улыбкой.

— Слышал, слышал о вашем прибытии и сам поспешил посмотреть дорогих гостей, — дружески пожимал он руки Верещагину и Галевичу. — Лучшего подарка в этот день, чем ваш приезд, вы и придумать не могли.

— Этот день? Подарок? — переспросил Верещагин. — Да вовремя ли мы попали? Какой день вы отмечаете сегодня?

— День своего рождения, милые мои друзья!

Во время поздравлений в кабинет вошла Аля, старшая дочь Макарова, хорошенькая шестнадцатилетняя девушка. Она еще не виделась с отцом и подставила ему для поцелуя щеку.

— Поздравляю, папа, — сказала она довольно равнодушно.

Адмирал нежно поцеловал ее в лоб.

Вслед за Алей появились морские кадеты. Они влюбленными глазами смотрели на адмирала, ловя каждое его движение. Пошептавшись с товарищами, один из них подошел к Степану Осиповичу и от имени всех поздравил с днем ангела.

Адмирал поблагодарил и, засмеявшись, сказал, что поздравление принимает, но по другому поводу: сегодня у него не именины, а день рождения.

Мальчик сконфузился, покраснел, в замешательстве пробормотал:

— Тогда позвольте поздравить, ваше превосходительство, с пятидесятилетним юбилеем...

— Опять промашка вышла, ваше будущее превосходительство, — покачал головой Макаров. — День рождения, как правило, не юбилей. Но если допустить здесь натяжку и считать его юбилеем, то сегодня, в какую сторону ни поверни, у меня пятидесятипятилетний юбилей. На свете я живу уже с тысяча восемьсот сорок восьмого года. А насчет того, что ты спутал именины с рождением, не беспокойся, — ободрил он совсем растерявшегося мальчугана. — Я сам доволен, что мои именины были вчера. Если бы сегодня, нарекли бы меня во святом крещении в честь сегодняшних святых или Мигдоний, или Горгонт, или Индис. И могло бы случиться, что ты, — юмористически мигнул он сыну, — именовался бы Вадим Мигдоньевич, а эта вертушка, — повернулся он к дочери, — Александра Индисовна или Горгонтовна.

Адмирал дружески потрепал по плечу кадета.

— Ну как, Василий Васильевич, — обратился он к Верещагину, — нравятся вам эти новые побеги морские? На вид, по-моему, ничего. Что-то из них вырастет, какими станут?

Макаров вдруг круто повернулся к боцману.

— Бондаренко! А ты что стоишь здесь?

— Телеграммы держу вашему превосходительству.

— Ну давай их сюда... Поздравительные все, — говорил адмирал бегло просматривая телеграфные бланки. — И охота людям утруждать телеграф разными глупостями! Проволока и без них перегружена... Постоите, постойте, вот штемпель «по беспроволочному». Батюшки! Да ведь это от Александра Степановича. Ишь, как заковыривает: «Поздравляю. Надеюсь будущем году мое поздравление примете Северном полюсе. Александр Попов». Ну, спасибо на добром слове. Вот гениальнейший человечище! Подумайте, что изобрел — связь со всем миром! И просто это, как колумбово яйцо. Взял, да и сотворил чудо.

Верещагин искоса разглядывал адмирала. Какой чисто русский красавец! Так и просится на полотно высоколобая голова на широких плечах, гладко лежащие волосы с проседью, окладистая, мягкая борода, а главное — лицо с выражением мужественности и силы, с глазами, в которых светится все охватывающая внимательность и тонкая, необидная ирония человека, привыкшего к общению с тысячами людей самых различных положений и званий.

Адмирал заходил по кабинету, меряя его твердыми шагами, как ходят моряки по корабельным палубам.

— А это что же такое? — изумился адмирал, вдруг рассмотрев у стены неизвестно откуда взявшийся шкаф.

— Мой подарок тебе, дорогой друг, — кокетливо произнесла Капитолина Николаевна, ловя в глазах мужа восхищение и удовольствие.

— Ай, спасибо! Вот, умница! Подарок — лучшего и не найти! — шумно радовался Степан Осипович, целуя руки жены. — Ну, благодарю, дружок! Горю желанием перенести в шкаф и детство, и отрочество, и юность, чтобы они не загромождали мне настоящего и будущего. Впрочем, поспеется. Или, — промолвил адмирал с чуть застенчивой улыбкой, — уложу в него для хорошего почина несколько кусков прошлого, свидетелями которого были и вы, мои дорогие гости.

Не прерывая разговора, Макаров вынимал из письменного стола тяжелые, объемистые альбомы в темно-синих сафьяновых переплетах, раскрывал их, раскладывал на журнальном столе.

— Василий Васильевич, Владислав Францевич, — позвал он. — Сохранил ведь старину. Узнаете?

Склонившись над темно-синим томом, Верещагин и Галевич одновременно воскликнули: «Да ведь это Принцевы острова!..» Макаров удовлетворенно кивнул головой.

— А ведь этот этюдик я рисовал, — продолжал Верещагин. — Вот вид монастыря, где училась и плакала над хорошими книгами Капитолина Николаевна. Вот вид гавани, где ей довелось плавать на «Чесме» и доплыть до командира «Константина»...

— А вот и мы все, — перебил его Галевич, перелистав несколько картонных страниц с наклеенными фотографиями и акварельными рисунками. — Бог знает, какая старина!.. А вот Капочка и с ней моя Ритуша, — добавил он сорвавшимся голосом.

Все приумолкли.

Адмирал отошел к шкафу, с любопытством разглядывая в его стекле, задернутом изнутри синим шелком, свое изображение, маячившее расплывчато и неясно, и открыл дверцы.

«Добрый подарок, добрый!» — подумал Макаров, внимательно изучая затейливое устройство полок и соображая, как и в каком порядке расположить свои дневники. Их было множество, и они делились на «дневники событий» и «дневники мыслей». Первые представляли собою большие папки с матерчатыми карманами внутри, с вплетенными листами бумаги большого формата. Помимо коротких записей обо всем, что почему-нибудь привлекало к себе внимание Степана Осиповича, здесь же наклеивались или вкладывались в карман папки всевозможные документы, дававшие представление о прошлом: вырезки из газет, иллюстрации из журналов, интересные письма, фотографии, виды, заметки о примечательных встречах и разговорах. «Дневники мыслей» велись в записных книжках, альбомах и общих тетрадях. Особенно много было записных книжек. В них Степан Осипович намечал свои замыслы и планы, поверял им свои переживания и думы...

Семья Писаревских вошла в кабинет на правах старых, интимных друзей. Сначала впорхнула хорошенькая дочь Писаревских Тутушка, потом величаво прошумела платьем супруга контр-адмирала, а за ними появился и он сам, в сюртуке с пышными эполетами и распущенными по борту многочисленными орденами.

После приветствий и восклицаний, изъявлений восторга и признательности завязалась беседа.

Контр-адмирал Писаревский и сейчас, как всегда и на всех, производил впечатление грубой, тяжелой, неотразимой силы.

Что-то неприятное было в его сумрачных глазах, в его лице и фигуре. Ростом он был невысок, могучую выпуклую грудь держал колесом, ходил увальнем, вперевалку. На большой голове кудрявились черные волосы без единой сединки, такой же нетронутой чернотой отличались его бакенбарды и пышная борода веером. В ухе носил он серебряную серьгу, которую поминутно дергал то левой, то правой рукой.

Про черноморского флагмана ходила невеселая слава. Говорилось, что он крут с офицерами, жесток и неумолим к матросам, не имеет ни к кому жалости, не прощает никогда даже ничтожных проступков.

— А ты все такой же, — проговорил Макаров. — И годы тебя не берут. Не растешь и не стареешь, только волосами мало-мало поистратился. И серьга в ухе по-прежнему болтается и, кажется, та же, что и на «Константине».

— Точно так, твое превосходительство. Та же. Приросла к уху, должно быть. — Писаревский с улыбкой подергал серьгу. — А вот ты, Степан Осипович, поддаваться времени что-то стал. Виски вон совсем седые. Хорошо, что хоть борода черная.

— Это оттого, что она моложе меня на тридцать лет, — отшутился Макаров.

В эту минуту к столу с альбомами подошла Писаревская.

— Степан Осипович, — сказала она. — Я случайно приобрела в Севастополе картину моего брата Руфима. Мы с мужем решили, что владеть ею достойны только вы. Мы оставили картину в прихожей, чтобы она сразу не запотела в комнатах.

Гостей между тем прибывало все больше и больше.

Бондаренко сам провожал всех до кабинета, где шумели оживленные голоса, прислушивался, как они затихали, пока гости здоровались друг с другом, потом, втянув голову в плечи, степенно возвращался в прихожую.

— А что у тебя, Сергей Петрович, в Севастополе делается? — спросил черноморского флагмана Макаров.

— Земля у нас горит под ногами, — раздраженно ответил Писаревский. — И не только в Севастополе, а на всем Черноморском побережье. Во всех портах то вспыхивают, то потухают забастовки, словно ими кто-то дирижирует... Летом командующий флотом передал мне телеграммы от двух градоначальников — одесского и николаевского: выручайте, мол! Все забастовало, все стоит. На улицах и площадях демонстрации. Правительственные учреждения, банки, почту и телеграф охраняем войсками, настроение которых загадочно. Шлите миноносцы с надежными командами. Полицейских сил недостаточно... «Можете чем помочь?» — спрашивает командующий флотом. Отвечаю: «Ровным счетом ничем». — «Но почему?» Отвечаю: «Готов хоть сейчас делать, что прикажут: стрелять, сечь, вешать. Но один в поле не воин. Матросы за мной не пойдут. Теперь, — говорю, — моряки стали другого сорта, под линьки не положишь — зарежут. Со времени этой злосчастной всеобщей стачки матросня смотрит на офицеров зверем. Офицеры на кораблях спят в каютах не раздеваясь, с револьверами в карманах». Э, да что! — махнул рукой Писаревский, — говорить не хочется!

Макаров слушал контр-адмирала не перебивая.

Лицо его было задумчиво; серьезною строгою мыслью светились глаза.

— Барометр идет на бурю, — наконец произнес он. — Что ж, так оно и должно быть.

— Будет буря, говоришь ты? — Писаревский подергал себя за серьгу. — Что ж, померяемся с ней.

— Ах, Сергей, Сергей! — мягко заговорил Макаров. — Буря буре рознь. Помнишь, как мы делали анализы морской воды? Сейчас мне кажется, что как в капле морской воды отражается состав моря, так в каждой частице нашей флотской работы, во всех наших лучших помыслах и желаниях должна отражаться в какой-то мере наша общность с народом, от корней которого мы растем.

Под щелканье кастаньет, которыми орудовал толстячок, похожий на ежа, под звуки окарин{7} Вадима и его друзей, величественно важный Бондаренко внес картину и выжидательно поглядел на адмирала: куда поставить? Макаров показал на диван. К картине подошла Писаревская, носовым платком вытерла проступившие на холсте капли воды, а затем приблизились одновременно Макаров и Верещагин.

На них глядело большое полотно: прибрежный уголок моря, кусочек песчаного берега со вбитыми рогульками для просушки рыбачьих сетей, на пригорке белая хатка с плетнем, на котором сохли опрокинутые вверх дном кувшины. Верещагин по-профессиональному сложил руку трубочкой, чтобы удобнее было просматривать краски.

— Правдиво и поэтично, — сказал он. — Взгляните, какая на этом холсте игра воды, какие тона воздуха! Как передана прозрачность легкой волны у самого берега, как через нее просвечивают разноцветные камешки, играя переливами радостных красок. Такие полотна создаются с огромными затратами труда, таланта и лирической фантазии.

— Да, марина{8} чудесная, подарок царский. Спасибо! — поклонился Макаров.

— Руфим почти не рисовал людей, все природу и море, — тихо промолвила Писаревская, польщенная похвалами.

— Людей, мать-адмиральша, знать надо, а мы, в сущности, знакомы с ними самую малость, — вмешался в разговор ее муж, дергая свою серьгу. — Я, например, почти тридцать пять лет прожил с матросами бок о бок, а так и не знаю, кто они. В моем сознании они все сливаются в безликую массу.

В одном я, безусловно, уверен: рано или поздно, на учении или параде, вышагнет из строя вот такой серый, безликий и либо пырнет меня штыком, либо разрядит в лицо винтовку.

Капитолина Николаевна пригласила гостей к обеду. Как всегда, когда адмирал обедал дома, в меню преобладали блюда исконной русской кухни. За столом там и тут возникали разговоры, временами становившиеся общими.

После обильного обеда кофе, ликеры и сигары для мужчин были принесены в кабинет Степана Осиповича; кофе, ликеры и конфеты для дам поданы в большой зал. Там же решили потанцевать и зажечь елку.

Щеголеватый адъютант адмирала Семенов, поглаживая холеные усы, маленькими глотками пил кофе с ликером, внимательно слушая камер-юнкера Голубова. Камер-юнкеру было лет двадцать пять, он имел красивые карие глаза, округленный, убегающий назад лоб, нос, который принято называть римским, губы немного толстые, но хорошо очерченные.

Голубов тесно соприкасался с Особым комитетом по делам Дальнего Востока. В отведенной ему небольшой комнатке здания Министерства иностранных дел у Конюшенного моста стояло несколько несгораемых шкафов, где он хранил документы и дела Особого комитета, а также пишущая машинка «Ундервуд», на которой он собственноручно переписывал нужные копии.

С семьей Макаровых камер-юнкер был знаком года два. Аля Макарова ему нравилась. Девочка переставала быть ребенком, становилась на его глазах взрослой девушкой, почти невестой. Голубов стал ухаживать за ней и не скрывал своих намерений войти в адмиральскую семью зятем.

В кабинет, заполненный клубами сигарного дыма, из зала доносились оживленные голоса, смех, женские восклицания.

За столиком, у спиртового кофейника, сидели Галевич, Писаревский и Верещагин. Ближе к окну стояли с сигарами молодые офицеры.

Макаров подошел в ту самую минуту, когда Голубов рассказывал о новой афере Безобразова, создававшего в Манчжурии, при поддержке князя Эспера, Ухтомского и других влиятельных лиц, общество разработки каменноугольных копей.

Адмирал нервно зашагал по кабинету, затем налил себе чашечку кофе и залпом выпил одну за другой две рюмки ликера. Прихлебывая кофе, он продолжал слушать Голубова, говорившего сейчас, что лесную концессию в Корее на реке Ялу, принадлежащую владивостокскому купцу, решено превратить в анонимное акционерное общество с допущением акций общества на петербургскую и московскую фондовые биржи. Вопрос в принципе решен бесповоротно, но при распределении акций между учредителями вышла заминка, не устраненная до сих пор. Соискателями «контрольного пакета», то есть пятидесяти одного процента акций, дающих право решать все дела общества тем, в руках кого находится пресловутый «контрольный пакет», выступили известный французский банкир Госкье и порт-артурский коммерсант Гинзбург, монопольно поставляющий сейчас уголь Тихоокеанскому флоту. В особом совещании были высказаны мнения, что если «контрольный пакет» попадет в руки таких неустойчивых держателей, заинтересованных главным образом в своих барышах, то не исключена возможность продажи ими своих акций даже японскому правительству, особенно в момент биржевого ажиотажа, когда цена акций возрастет в несколько раз против номинальной.

— Оставляя в стороне биржу, — заметил хмуро Галевич, — я должен сказать, что концессия на реке Ялу — такая же закваска войны с Японией, как и наше проникновение в Манчжурию.

— Почему вы считаете, что это самое, как вы изволили выразиться, «проникновение» в Манчжурию — закваска войны? — спросил Писаревский, дергая серьгу. — Ведь распространение нашего влияния на Манчжурию было начато не путем ее завоевания, а экономическим: постройкой железной дороги, организацией крупного банка. От этого Китаю стало хорошо, да и нам не плохо: получили выход к открытому морю, к незамерзающим берегам Тихого океана.

— В Петербурге или вообще в европейской России высказываемый вами взгляд вполне обоснован, — возразил Галевич, — а вот на Дальнем Востоке правоты за ним не признают. Во время войны тысяча восемьсот девяносто пятого года Япония отняла от Китая Формозу и Пескадорские острова и потребовала от него Ляодунский полуостров с Порт-Артуром, в чем, как мы знаем, ей отказали. Но притязания остались. Притязания на Манчжурию, Корею и Сахалин.

— Вас просто страшат япошата, — с едкостью в голосе произнес Писаревский, — а вот мы и за неприятеля их не считаем. Просто шапками закидаем.

— Страшат? — переспросил Галевич. — Да, так. Но что же тут позорного? Вы ждете легкой победы, а мы там, на Дальнем Востоке, опасаемся серьезной войны. Вы поймите: для японцев великая честь победить Россию, а для нас разгромить государство, меньшее нас в пятьдесят семь раз, — никакой. Японцы будут драться как черти. Военный дух Японии — ее сила. Сейчас это военная держава. Ее правительство дисциплинированно. Весь народ — войско. Армия и флот готовы к выступлению каждую минуту.

Крылов, офицер в сюртуке морского образца, с глазами, в которых светился ум, с энергичным, приятным лицом, опушенным коротко подстриженной бородой, слушал Галевича сочувственно.

Пользуясь возникшей внезапно тишиной, он сказал:

— Позвольте и мне молвить словечко. Владимир Францевич во многом прав. Я только что вернулся из Порт-Артура, где по поручению морского министерства знакомился с состоянием судов порт-артурской эскадры. Но пока я скажу не о них, а о крепости. Там все не закончено и все недостроено. Сооружаются форты, а орудий для них не завозят. Строители крепостных укреплений — китайцы. Других рабочих в Порт-Артуре нет. Сколько среди настоящих китайцев находится поддельных — офицеров японского генерального штаба, один аллах ведает! Японию мы, конечно, недооцениваем, как и того факта, что она уже заключила договор с Англией и получила в Америке огромный заем. Об этом очень развязно пишут английские и американские газеты, валяющиеся, между прочим, в изобилии на столах библиотеки Морского собрания и никем, как водится, не читаемые. Поэтому в Порт-Артуре мы ходим, заломив шапки, и любуемся на свои кулаки: «сим победиша»... Ведь даже крепостные мужики в тысяча восемьсот двенадцатом году вооружались надежнее — рогатинами и вилами.

— Это оттого, что война никогда не была для русских ремеслом, — заметил Верещагин. — Мы вооружаемся, когда на нас нападают.

— Да... И попадаем нередко в тяжелое положение, из которого выцарапываемся с большим трудом, — с горечью проговорил Макаров. — К войне нужно быть готовым. «На земле мир и в человецех благоволение» — к этому идеалу еще не пришла наша планета. Мы должны помнить войну каждую минуту и иметь волю ее вести, если она станет необходимостью! — пылко заключил адмирал.

В двери кабинета вбежала Аля; остановилась, разыскивая глазами Голубова, затем подошла к нему грациозной, плавной походкой.

— С каких это пор дамы должны первые приглашать кавалеров на танцы? — с напускной строгостью упрекнула она камер-юнкера, поправляя прическу и чуть заметно улыбаясь чему-то, известному и понятному им одним. — Извольте встать, подать мне руку и отвести меня в зал.

— Правильно, правильно! — поддержал ее Писаревский. — Всю молодежь немедленно в зал: занимать девиц, танцевать... А мы, старики, пойдем полюбуемся на вас.

— Да, господа, это лучше, приятнее, чем заниматься здесь разговорами о войне, — подхватил Верещагин.

Елка, когда мужчины вошли в зал, уже сияла гирляндами разноцветных электрических огней. На хорах музыканты играли «Приглашение к танцам» Вебера.

Семенов подошел к хорам, похлопал в ладоши.

Сейчас же полились звуки модной «Лесной сказки», и по паркету одна за другой поплыли вальсирующие пары.

— Боже мой, смотрите, смотрите, — воскликнула одна из сидящих рядом с хозяйкой дам с сильным вырезом на обильно напудренной груди, — сам адмирал в пляс пустился!

Действительно, Степан Осипович кружился с Тутушкой Писаревской. Его движения были спокойны, полны грации. Он крепко держал за талию Тутушку и все ее повороты подчинял медленному ритму своих. Их пара вальсировала по-особому степенно и плавно, приковывая к себе взгляды всех не танцующих, особенно дам, расположившихся на канапе и банкетках.

После полуночи гости стали разъезжаться.

Степан Осипович вернулся в кабинет, взбил в маленьком алькове подушку на кровати, поправил простыни и одеяло. Видно было, что он привык делать все это сам, без помощи слуг и близких.

На письменном столе монотонно тикали часы. Адмирал прошелся по кабинету, потом принес из столовой спиртовый кофейник и заварил кофе. После стакана крепкого, горячего напитка, который всегда возвращал ему бодрость, он вдруг по-детски весело улыбнулся, подошел к шкафу и стал раскладывать свои папки, альбомы и дневники по новым полкам.

Дальше
Место для рекламы