Содержание
«Военная Литература»
Проза войны

Глава шестая

I

Севастополь того времени был город, тесно сплетенный с флотом. Огромные здания береговых фортов, правда, были тогда уже возведены и поражали своими исполинскими размерами, но вооружение их не было еще закончено.

В Петербурге, в военном министерстве, заседал "ученый артиллерийский комитет", составивший новую программу вооружения крепостей, и летом для проведения этой программы приезжал генерал Безак.

Политическое положение после разрыва с Турцией было тогда уже очень тяжелым: эскадры держав-покровительниц Турции стояли вблизи Дарданелл, а "ученый комитет" старался действовать методически, систематически, стратегически — всесторонне обдуманно.

Даже Меншиков, тоже не проявлявший никаких признаков торопливости, и тот возмутился действиями Безака, который, выполняя программу комитета, прежде чем вооружать форты по-новому, приказал совершенно разоружить их.

"Севастополь лишается всех средств защиты в продолжение по крайней мере двух месяцев. Неужели к этому и стремилась новая программа? — писал Меншиков военному министру, князю Долгорукову. — Этого нельзя считать благоразумным в эпоху, когда эскадры двух морских держав находятся в таком положении, что через пять или шесть дней могут явиться перед Севастополем. Я не говорю, чтобы это было вероятно, но в случае войны считаю это дело возможным".

Однако именно то, что считал возможным Меншиков, представлялось совершенно беспочвенным в военном министерстве, и тот же генерал Безак, вновь командированный в Крым, в октябре писал в докладной записке военному министру, что для охраны Евпатории вполне достаточно одной сотни казаков, что же касается Севастополя, то, "быть может, неприятель будет стараться высадить десант, дабы действовать с сухого пути; в таком случае резервная бригада в самом Севастополе, а на Северной стороне один полк пехоты с полевой батареей, при содействии морского ведомства, кажется, достаточно охранили бы Севастополь".

Таким образом, устами своего представителя военное министерство считало, что три полка пехоты вполне способны защитить Севастополь от натиска трех европейских держав, если соблюдено будет только одно условие: "поддержка морского ведомства".

Поэтому-то гарнизонной артиллерии было всего-навсего четыре с половиной роты, а между тем, чтобы обслуживать все крепостные орудия, нужно было вчетверо более артиллерийской прислуги. Это заставило Меншикова завербовать из всякой нестроевщины сухопутного и морского ведомства в артиллеристы людей, не имевших никакого понятия об орудиях и снарядах, и приказать заняться обучением их в самом спешном порядке.

Обучали, не прибегая ни к каким сложным командам, чтобы зря не затуманивать мозги: "Подай, братец!..", "Вложи, братец!..", "Пали, братец!..", "Ядро, братец, — все равно что крутой хлеб, а бомба — пирог с начинкой..."

Подавали снаряды, вкладывали в орудия, палили, учились отличать ядро от бомбы, — поджидали нашествия Европы, надеясь на "поддержку морского ведомства". А морское ведомство действительно было и многолюдно и благоустроенно.

Морское ведомство первым приняло вызов противника; морское ведомство снарядило суда в экспедицию против турецкой эскадры; морское же ведомство — семьи матросов с Корабельной слободки и офицеров из города — высыпало в этот день возвращения русских судов в родной порт на берег и покрыло шлюпками и яликами рейд и Южную бухту.

Привезенная Корниловым весть о победе разнеслась по городу с сорокатысячным населением не больше как в течение часа, и с раннего утра двадцать второго числа на пристань и на берег к маяку спешили толпы народа.

С маяка далеко было видно море, на маяк были обращены нетерпеливые взгляды всех ожидающих победоносных кораблей. И вот перед полднем с маяка раздалось желанное:

— Есть! Видно!.. Идет наша эскадра!

Это шла "Мария" на буксире парохода "Крым", а по обеим сторонам ее — фрегаты "Кулевчи" и "Кагул".

Для встречи эскадры празднично расцвечены были флагами все суда, стоявшие на рейде: линейные корабли, фрегаты, корветы, бриги, тендеры, бомбарды, яхты, транспорты... По реям судов расставлены были матросы в парадной форме, как знак высшего почета виновникам блестящей победы. Там и здесь, на берегу и в шлюпках, ярко пестрели букеты цветов — георгин, хризантем — в руках детей и женщин. Встреча победителей всею многотысячной морской семьей Севастополя готовилась исключительно торжественная. Но... все ограничилось в тот день только тем, что кричали "ура" и приветственно махали букетами, платками, фуражками...

Достаточно оказалось только одного человека, который оледенил вдруг весь этот горячий восторг; таким человеком был светлейший князь.

Его катер появился на рейде тогда, когда приблизительно полчаса спустя после прихода "Марии" торжественно вошла с моря на рейд вся остальная нахимовская эскадра.

Да, была совершенно исключительная торжественность в этих пробитых во многих местах боевых кораблях с их парусами, изорванными книппелями и ядрами, со свежими заплатами на изувеченных мачтах! Одержав одну победу в Синопской бухте над турецкой эскадрой и батареями, они одержали и другую — над бурным морем. Вид этих кораблей, один за другим вслед за флагманским "Константином" входивших на рейд, вызывал взрывы ликования с бесчисленных шлюпок и с берега. Даже то, что первые три из них, "Константин", "Три святителя" и "Ростислав", шли на буксире пароходов, совсем не умаляло, а как будто увеличивало любовь к ним, как к живым существам: подвиг их был труден, но тем не менее он совершен.

И когда отвалил от Графской пристани и пошел на всех веслах навстречу эскадре вместительный катер князя, все приготовились к началу большого праздника, все соответственно настроились, все впились глазами в этот катер, буквально летевший вперед: гребцы-матросы старались не потому только, что везут князя, свое высшее начальство, но главным образом потому, что везут его славным бойцам навстречу...

И доставили, подошли к "Константину"; увидели, стоит на палубе "отец", Павел Степанович, около него офицеры, а за ними — длинные ряды матросов. И как ревностно исполнили они, гребцы, команду князя — подняли весла, салютуя Нахимову!..

Этим жестом Меншиков как бы действительно хотел выразить свою признательность победителю при Синопе, неутомимым выслеживанием противника в течение нескольких недель, в исключительно трудных условиях крейсерства, подготовившему блистательный успех.

Но вот он, высокий и узкий старик, с холодным взглядом сановника, взошел по трапу на палубу и... прежде чем подойти к Нахимову, гнусавым, брезгливым голосом приказал поднять карантинный флаг, так как на "Константине" были пленные турки, а именно: раненый Осман-паша и два командира сожженных фрегатов.

И только отдав этот приказ, он соблаговолил выслушать рапорт Нахимова, принять от него донесение о подробностях боя и, наконец, поздравить его с победой.

Потом, как бы вспомнив, что надо бы сделать еще и это, он поздравил офицеров и матросов, а после их обычного в подобных случаях ответа подал руку Нахимову, прощаясь, и повернулся уходить.

— Ваша светлость! — в полном недоумении обратился к нему Нахимов. — Этот флаг карантинный означает, разумеется, что никто из экипажа корабля не может сойти на берег?

— Разумеется! А что же еще он может означать! — сухо ответил ему князь.

— Значит, и на меня тоже распространяется это?

Меншиков сказал еще суше, чем раньше:

— Поскольку и вы, Павел Степанович, вернулись из Турции, неблагополучной по холере, и привезли пленных турок, то, конечно, нельзя будет исключения сделать даже и для вас.

— И что же, как долго будет поднят у нас этот флаг? — спросил Нахимов.

— А это уж я тогда дам вам знать, — ответил Меншиков, подходя к трапу.

Другие корабли он не посетил, но на всех заплескались карантинные черные флаги.

День, как по заказу для всенародного торжества, выдался теплый, тихий и яркий; тысячи людей приготовились к этому торжеству. И вот — никакого торжества не вышло.

Катер светлейшего полетел к Графской пристани, и от кораблей-победителей, как от зачумленных, мало-помалу отхлынули все шлюпки, вышедшие им навстречу так радостно.

II

Бывает такая высокая степень упоенности своей властью, что даже море приказывают бичевать цепями за то, что разметало и потопило оно корабли; так, если верить древнему историку, поступил царь Ксеркс.

В Севастополе, весьма удаленном от Петербурга, вся власть была в руках Меншикова, и в глазах его море-то вело себя довольно сносно, несносен был только Нахимов, который не подождал Корнилова, чтобы передать ему и командование над отрядом и лавры победы.

Корнилов на "Одессе" пришел в Севастополь почти на сутки раньше всей эскадры, и у Меншикова было достаточно времени, чтобы узнать все подробности боя и принять то решение, какое он принял.

Корнилов был очень возбужден, когда рассказывал ему о разгроме турецкой эскадры; он переживал виденное и старался как можно ярче передать то, чего не видел сам, но что неотступно рисовалось перед ним по результатам боя. Глаза его горели, руки зябли, так что он часто потирал их одна о другую, чтобы согреть.

Закончил он теми же самыми словами, какие навернулись ему на язык при свидании с Нахимовым:

— Победа знатная! Выше Чесмы и выше Наварина!

— Но ведь Синоп, вы говорите, сожжен! — недоуменно отозвался на весь его доклад Меншиков.

— Да, половина Синопа — турецкая — сожжена.

— Это все равно, половина или больше! Важно то, что поступлено вопреки воле его величества, — это раз, и вызовет неизбежно политические осложнения — это два!

Корнилов услышал от светлейшего то самое, что говорил Нахимов, но говорить это там, в виду горевшего Синопа, было одно, слышать же здесь, в Севастополе, притом из уст Меншикова, показалось ему совсем другим — как бы незаслуженным упреком. Подумалось иронически крыловское: "Чему обрадовался сдуру? Знай колет, — всю испортил шкуру!.." И он возразил горячо:

— Павел Степанович, ваша светлость, разумеется, принял все меры, чтобы не было в Синопе пожаров от наших снарядов, но ведь в пороховом дыму невозможно точно управлять огнем, так что, конечно, несколько бомб могли произвести пожары... А главное, ветер был с моря на город и нес туда всякие пылавшие обломки с турецких судов... Так что сами же турки виноваты в пожаре Синопа: слишком уж тесно прислонились к нему спинами — вот и последствия!

— Союзники турок этого разбирать не будут, чтобы объявить нам войну, — жестко сказал Меншиков. — В сущности это даже и не победа наша над турками, а последняя грань обострения наших отношений с англичанами и Наполеоном!

— То же самое и я говорил Нахимову, — согласился с князем Корнилов.

— Ну, вот видите!

— Ту же мысль развивал мне и он: по мнению Павла Степановича, война с Европой теперь неизбежна.

— Так что, значит, и он, этот тупой человек, понял, что он такое сделал? — как бы удивился даже Меншиков. — Поздно понял!

— Может быть, ваша светлость, он понимал это и раньше, до боя, но не нашел способов поступить иначе, — осторожно вставил Корнилов.

— А раз не нашел способов, то должен был подождать вас!

— Но ведь он не был извещен и даже не мог быть извещен заранее, что я назначаюсь вами командовать его отрядом...

— Э-э, об этом умные люди догадываются сами, — презрительно ответил светлейший и поморщился, но большим усилием воли предотвратил гримасу. — А то что же он сделал? И суда ему все изрешетили турки — страшно смотреть; и потери немалые — триста человек; и, в довершение всего, мы через неделю-другую увидим с вами англо-французский флот перед Севастополем. Что же он думает, что ему полного адмирала даст государь и он таким образом станет вам начальником? Нет, не получит он адмирала!.. Георгия — да, но не повышение в чине — об этом будет сделано мною особое представление, так что вы, Владимир Алексеич, можете быть на этот счет спокойны.

Корнилов сидел тогда у светлейшего как на иголках. Он достаточно уже знал своего непосредственного начальника, чтобы не видеть истинной причины его недовольства. Он понимал, конечно, что, сгори хоть весь Синоп, лишь бы не Нахимов, а он, Корнилов, вел бой с турецкой эскадрой, Меншиков не поставил бы этого ему в большую вину. Дело было только в том, что ему, князю, приходится представлять к высокой награде вице-адмирала, который был ему крайне противен.

Между тем бой прошел бы именно так, как он был подготовлен Нахимовым, если бы этот последний подождал всего какой-нибудь час, когда пароход "Одесса" открыл бы, где именно стоит русская эскадра, и бумажка о передаче командования была бы вручена по назначению.

Бой прошел бы так же точно или приблизительно так же, как он и прошел, победа русских судов осталась бы тою же блестящей победой, но о нем, о Корнилове, пошла бы в Петербург такая бумага князя, в результате которой он получил бы, наверное, не только Георгия, но еще и чин адмирала.

Несколько ничтожных как будто причин: не совсем точно взятый курс пароходов и в то же время значительная передвижка эскадры Нахимова к востоку, в сторону Синопа, сквернейшая погода утром в день боя и потому из рук вон плохая видимость, а главное, незнание того, что предрешен уже момент начала сражения, — вот в результате всего этого потерян исключительный случай вознести свое имя на большую высоту, поставить его в ряд исторических имен России.

— Да, признаться, поторопился Нахимов, очень поторопился!.. Весьма поспешил начать бой в самых невыгодных для нас условиях!.. Задержись он на час, на два, и обстоятельства сильно бы изменились... Можно было бы обсудить как следует все доводы за и против и принять наилучшие решения.

— Я говорю о том же самом, — энергично поддержал его Меншиков. — А то что же получилось, посудите сами! Ведь это называется отдубасить своими собственными боками! Вы говорите, что могут быть потерянными "Императрица Мария" и "Три святителя"?

— Очень плохи они, ваша светлость! Если дойдут благополучно в такую погоду, это будет стоить целой победы если и не в таком бою, как в Синопском, то все же в серьезном...

Точнее говоря, он нечаянно сказал это вполне теми словами, какие и были необходимы, так как о решении Нахимова оставить "Марию" на дополнительный ремонт он не знал, когда отправлялся в Севастополь.

— Вот видите!.. Недоставало еще этого, чтобы они затонули! — подхватил Меншиков. — А при вас, я вполне убежден в этом, такого недосмотра — ибо это явный недосмотр командующего отрядом — быть не могло бы! Нет, нет! Если о какой-нибудь победе можно сказать: лучше бы ее не было совсем, этой победы, то именно о Синопской!.. И все это потому, что Нахимов... он, может быть, и не плохой службист, но в морские стратеги не годится!

Этот разговор светлейшего с Корниловым показал начальнику штаба Черноморского флота не только всю глубину ямы, в которую он как бы свалился благодаря тому, что опоздал на час, на два, но также и то, как глубоко ненавистен князю Павел Степанович. Однако и он, отплывая от Графской пристани вместе с князем приветствовать благополучно, вопреки опасениям, пришедшую в свой порт эскадру, не предполагал, что князь втайне приготовил победителям такую жестокую, такую обидную встречу.

III

Обида, оскорбление — это было чувство, общее всем на судах: адмиралам, офицерам, матросам; только в первые часы смягчало его ожидание, что вот-вот подойдет снова катер с приказом Меншикова снять карантинные флаги, раз не обнаружилось ни одного холерного ни между пленными, ни среди судовых команд.

Однако шли часы, наступал уже вечер, холерных не было, но приказа снять позорные флаги не приходило.

Как ни крепился Нахимов, как ни старался он подавать своим подчиненным пример "беспрекословного подчинения приказаниям высшего начальства", — не выдержал и он, чтобы не прорваться в присутствии приглашенных им к себе адмиралов Новосильского и Панфилова и всех командиров судов.

Это было уже после вечерней зари, когда матросам полагалось спать, офицеры же имели право и бодрствовать, если хотели.

В городе весело горели огни, хотя на глаз и не казалось, чтобы этих огней было больше, чем всегда; Синопская победа не праздновалась и в городе, — не отдавалось такого приказа светлейшим. Да и странно было бы праздновать победу, в то время когда виновники торжества сидели в карантине.

Нахимов засветло побывал на всех судах своей эскадры, поздравляя виновников еще и другого торжества — торжества над бурным морем, не только над сотнями турецких орудий, береговых и морских. Раненые суда, как и раненые матросы в судовых госпиталях, очень волновали Павла Степановича теперь, когда он сидел в кают-компании "Константина" со всеми приглашенными на ужин.

— Бедному Майстренко с "Ростислава" выжгло взрывом оба глаза, — говорил он. — Страдает, мучается, хотя и терпит... Его бы теперь же в госпиталь на берег — там у лекарей больше средств утихомирить боль; а вот на поди, — нельзя отправить на берег! Терпи, матрос!.. И сколько их там, на "Ростиславе", положительно вповалку лежат; однако и для них не сделал исключения князь!.. Признаться, не понимаю-с... Совершенно не в состоянии понять-с... Матросы-то чем же оказались виноваты? За что на них наложили взыскание?.. А вы, Владимир Иванович, какого редкостного штурмана лишились, — обратился он к Истомину. — Какая потеря для всего флота — этот штабс-капитан Родионов!

— Он держится бодро, хотя, конечно, страдает, — отозвался Истомин. — Главное, что его мучает, — как жена его встретит, безрукого... И что замечательно, говорит, руки по самое плечо нет, а чувствую все время, что пальцы на этой самой руке очень болят и их вроде как сводит судорогой...

— Чем же ему оторвало руку? — справился Панфилов. — Ядром или...

— Ядром... Мичман Ребиндер с верхней батареи кричал Родионову на ют: "Укажите направление батарее!.." За дымом с нижних деков Ребиндеру не было видно, куда стрелять, а береговая батарея лепила в нас ядро за ядром... Родионов Ребиндера все-таки расслышал, и ему с юта было, конечно, гораздо виднее, но тут вдруг ядро попадает в катер, от катера щепки летят прямо в лицо Родионову... Он левой рукой обтирал кровь с лица, а правую протянул, чтобы дать направление мичману, и вот тут-то как раз ядро и ударило в эту руку — оторвало прочь... Так что сначала рука Родионова упала на шканцы, а потом и он сам... Да, веселый такой человек всегда был, что как-то даже не верится, что больше уж ему не придется служить во флоте... И мичман все тоскует. "Если бы не я, говорит, со своим глупым вопросом, ничего бы такого не случилось!"

— Да, вот-с, ждет жена и не знает, что случилось с мужем, ждут жены матросов и тоже не знают, — и с той стороны и с этой напрасные только волнения, вот что-с, — сказал Нахимов. — И хотя бы князь приказал доставить нам лес для починки судов, однако же и этого нет... А что, если неприятельский флот подойдет к Севастополю, а? Как мы тогда? Ведь мы его в таком состоянии и встретить не можем, вот что-с! Вот это будет тогда позор так позор, когда нам придется прятаться от противника за свои форты-с!

— Не в этом ли и заключена причина карантинных флагов? — спросил его Новосильский. — Есть такая украинская поговорка: "Круты, та не перекручуй!" Вот это, мне так кажется, Павел Степанович, нам и хотел внушить князь: "Перекрутили, мол, шельмецы!.." Послали, дескать, вашу свору только заполевать оленя, а вы его слопали совсем с требухой.

— Хорош олень! — засмеялся Панфилов, который хотя и не был сам участником боя, но по "Марии" мог судить о силе турецкого огня.

— Да ведь у князя об этом звере свое понятие, а в Петербурге он, может быть, кажется и совсем ручным, — объяснил Новосильский.

— Мы наказаны, это очевидно, — сказал Кутров. — Карантинные флаги — просто дисциплинарная мера!

— Эскадра пришла и с приходу посажена под арест вся в целом, — уточнил его слова Кузнецов, а Микрюков дополнил:

— Особенный гнев князя вызвал, конечно, капитан Барановский, тем, что переломил себе обе ноги мачтой!

— Да, вот, господа, потерял наш флот очень хорошего штаб-офицера! Жаль, весьма жаль! — покачал головой Нахимов. — Говорил мне Земан, что одну ногу придется, пожалуй, отрезать; и куда же он тогда, бедный? Хотя бы смотрителем в какой-нибудь лазарет взяли.

— Земан говорит одно, а в нашем госпитале на берегу, может быть, сказали бы и другое, — заметил Истомин. — Ведь раны такого свойства не могут ждать, когда карантинные флаги прикажут снять с судов. Не снять ли с "Марии" Барановского этой ночью, да не отправить ли его в госпиталь?

Нахимов отозвался на это не совсем определенно, однако для всех понятно:

— Князь, Владимир Иваныч, не Осман-паша... С Османом мы сладили, а тут... — И он поиграл пальцами по столу и добавил: — На Османа князь даже поглядеть не захотел, так боялся получить от него холеру... Но довольно все-таки об этом... Что же, как говорится, всякому свое: кому сражаться с турками, кому с турецкой холерой. Но я не политик, господа, я моряк и в политике смыслю мало-с, да-с, очень мало-с... Ловуш-ка? — вдруг раздельно и несколько даже фальцетно выкрикнул он. — Кто это мне — кажется, Владимир Алексеич — сказал: "А что, если это нам Англия ловушку поставила в Синопе, а мы в эту ловушку и втюхались с головой!.." А совсем бы не надо?.. Погорячились? Дурака сваляли? Вот как-с? Дурака... А если бы нас побили, тогда бы мы оказались умники? Так, что ли-с?.. Однако князь поздравлял же с победой, пусть и не от чистого сердца... Поздравил и поспешно нас оставил, и — в карантин-с!.. Да, трудно, трудно тут что-нибудь понять-с, господа! Поэтому напрягать мозгов не будем напрасно, а приступим своими силами и средствами к ужину.

Нахимов, обращаясь к флагманам и командирам судов своего отряда с последними словами, старался показаться бодрым, боевым — именно боевым, — как будто предстоял всем третий бой, но уже не с турками, не с бурным морем, а с непосредственным начальством, противником, наименее постижимым и совершенно непобедимым, какую бы доблесть ни проявили командиры и команды.

И хотя по адресу Меншикова было сказано в этот вечер на "Константине" достаточно едких словечек, но все-таки ничего не оставалось делать, как сойтись на мнении, что утро вечера мудренее, что утром на другой день, когда окончательно будет установлено, что ни одного случая холеры на судах, пришедших из Синопской бухты, не наблюдено, карантинные флаги будут, разумеется, сняты и победа будет отпразднована в Севастополе так звонко, как только можно.

А между тем по приказанию светлейшего эскадра-победительница была оцеплена кордоном мелких сторожевых судов, с которых должны были зорко следить, чтобы никто, даже сам Нахимов, не вздумал отправиться на катере на берег: нечего было и думать свезти в морской госпиталь ни капитана 2-го ранга Барановского, ни старшего штурмана Родионова, ни матроса Антона Майстренко с выжженными взрывом глазами.

Холерные законы пришлись как нельзя более кстати, чтобы доказать победителям, что их, вопреки известной поговорке, судят.

IV

Настало утро. Меншикову передано было, что "ни одного случая холеры на прибывших судах не обнаружено"; ждали, что придет ялик с одним из адъютантов князя и привезет распоряжение о снятии карантина, однако ждали, как оказалось, напрасно.

Порядок же дня на судах начался обычный, будничный, введенный Нахимовым в своей пятой дивизии и принятый во всем Черноморском флоте.

До восьми утра матросы мыли свое белье и койки. Потом, после завтрака, началось, как всегда, обучение рекрутов, хотя и сдавших уже свой боевой экзамен. "Что такое казенная часть орудия и что — дульная часть?.. Что такое "брюк" и к чему служит?.. Для чего банник? Для чего пыжовник? Как посылается ядро — прежде пыжа или после?.. Для чего комендор затыкает запал затычкой? Когда банят и какие от небрежения сей должности могут быть последствия?.. Для чего ведро при орудии? Для чего швабра?.." Эти и много других подобных вопросов задавались, и требовались точно заученные ответы.

Как ни велико было недоумение матросов, но они старались припоминать и, не сбиваясь, отвечать, зная по опыту, что "от небрежения сей должности" могут быть последствия очень плохие.

В этом на судах кое-как прошло время до обеда. Нахимов ждал, что хотя бы в обед получится распоряжение князя, но берег, хотя и продолжал салютовать флагами, безмолвствовал относительно снятия карантина.

— Но ведь если нам и сегодня не дадут леса для починки подводных пробоин, "Мария" и "Три святителя" могут ночью затонуть на рейде! — возмущался Нахимов и приказал после обеда собрать все дерево, какое еще оставалось на судах, и заняться починкой того, что было расшатано штормом.

В стане победителей вместо празднования раздался рабочий стук и не прекращался до темноты.

— Ну, еще ночку потерпим, а там — на берег! — говорили друг другу матросы и офицеры, укладываясь спать после этого трудового дня.

Утром доложено было Меншикову: "Ни одного случая холеры на прибывших из экспедиции судах обнаружено не было".

Меншиков не отозвался на это ни словом. Карантинные флаги продолжали красоваться на судах и в этот день; и так как дерево было уже истрачено до последней доски, оставалось только докучать матросам будничными вопросами: "Для чего бомбы? Для чего пустое ядро? Для чего брандскугель? Какое ядро далее хватает: пушечное, полупушечное или каронадное?.. Когда употребляется фитиль?.."

Чем дальше тянулось учение, тем больше темнели лица матросов. Следующий день был воскресенье. Ожидания всех устремились именно к этому дню: ради праздника, дескать, прикажут, наконец, снять ненавистные флаги. Увы! Праздник был в городе, праздник был на судах, не выходивших с рейда, но в нем отказано было и в этот день судам-победителям!

Нахимов приказал выдать матросам по чарке водки в обед. После обеда на судах играла музыка, пелись песни... Меншиков гримасничал, когда ему докладывали об этом, но запретить этого не нашел возможным, как трудно было бы запретить яликам из города приближаться шагов на полтораста к судам.

Только на четвертый день по прибытии судов в родную бухту получен был от светлейшего приказ снять карантин, и команды наконец-то получили возможность сойти на берег.

Но, сославшись на нездоровье, Меншиков не явился в морское собрание на чествование офицеров флота. Однако в окна собрания все могли видеть, как он из своего Екатерининского дворца верхом, окруженный адъютантами, тоже на конях, поехал куда-то за город.

Впрочем, это была не просто прогулка.

Вполне безошибочно, конечно, решив, что после разгрома турецкой эскадры в Синопском бою западные державы непременно придут на помощь Турции и соединенный флот их появится в виду Севастополя, Меншиков на всякий случай отпустил из казенных средств ровно двести рублей на устройство полевых укреплений на подступах к городу. Теперь он выехал определить на глаз, как именно должны были идти эти укрепления по линии ни мало ни много как в семь верст.

Одному из его адъютантов показалась очень скаредной та сумма, какую князь отпустил на оборонительные работы с суши, но светлейший ответил на это вполне убежденно:

— Да ведь инженеры кто? Хапуги и воры. Отпусти им двести рублей или двести тысяч рублей — все равно украдут. Так лучше уж пусть украдут только двести, чем двести тысяч.

Среди адъютантов князя не было одного только подполковника Сколкова: он был уже отправлен в Гатчину к императору Николаю о донесением Меншикова как "очевидец" боя.

Уезжая, он не сомневался в том, что вернется в Севастополь полковником.

Дальше
Место для рекламы