Содержание
«Военная Литература»
Проза войны

На земле...

Владимир Андреев.

Острый сигнал

(из романа «Мой лейтенант»)

1

Зима пришла, но не могла устояться: снег лежал на полях, и вдруг дули южные ветры и солнце светило, как в апреле. Слякоть днем, раскисшие дороги, а к вечеру и в ночь — серпастый месяц и мороз с порхающими в луче прожектора снежинками.

В холодном ночном воздухе гулко и настораживающе прозвучит команда. Звякнет оружие, разнесется размеренная поступь — на дальний объект прошла очередная караульная смена.

* * *

В эту ночь Илюшечкин долго не мог заснуть. Он ворочался на кровати с боку на бок, потом лег на спину и лежал, закинув руки за голову и уставившись глазами в чуть светящийся во мраке потолок. Вспоминались обрывки каких-то разговоров, возникало перед глазами холмистое поле стрельбища, бессвязные мысли уносили его то в класс, то в далекий город, где он жил до армии, то в казарму, знакомую ему, кажется, каждым своим уголком. Не спалось. И вчера и позавчера не спалось. С того самого дня, когда он вдруг почувствовал, что стал другим, когда понял, что прежнего Илюшечкина больше не существует. Это открытие, тревожное и счастливое само по себе, не давало ему заснуть и сейчас, потому что наполняло постоянным ожиданием, ему все казалось, что вот сейчас, сию минуту, перед ним откроется нечто такое, что в корне изменит его жизнь, и ждал, прислушиваясь к шорохам и шагам в коридоре, и вглядывался напряженно в слабо проступающие, зашторенные окна.

Перед глазами его снова возникло холмистое поле стрельбища, которое сейчас как бы чуть светилось, и он вспоминал себя в тот момент, когда докладывал о выполнении задачи. С дрожью, с досадой он подумал, что все могло произойти гораздо раньше, с первых дней службы. Все его существо сейчас негодовало, протестовало против собственной инертности. Ему вспомнились радостные глаза Колотова, он видел улыбающееся лицо Блинова, которого, конечно же, не удалось обойти на стрельбах, но каким уважением засветились их глаза! И почему же раньше он был лишен этого света? Не понимал? Как можно было не понимать простой истины: они — твои товарищи, они рады твоему успеху больше, чем ты!

Давно-давно, в раннем детстве, он тяжело заболел и целый месяц пролежал в постели. Но однажды утром (он хорошо запомнил это утро) пришло выздоровление. Он тогда испытал огромное чувство радости, будто снова народился на свет. Она, эта радость, была теперь иной, чем тогда, но чем-то и напоминала прежнюю.

Уставив глаза в потолок, Илюшечкин стал думать о Колотове, Блинове, затем об отце с матерью. Он единственный сын у родителей; он привык к всевозможным поблажкам, потачкам; его с детства избавляли от всего трудного, неприятного. В школе мать предупреждала учителей: «Петя перенес в детстве опасную болезнь!», «Пете нельзя то!», «Пете нельзя это!» Об армии не шло даже и речи, когда он провалил экзамены в институт. «Какая армия, Петя же так болел в детстве!» И вдруг его вызвали в военкомат, осмотрели и признали годным для строевой службы. Пришлось тогда матери побегать, она надеялась «вырвать» Петю, куда-то писала, к кому-то ходила, но хлопоты ее окончились эшелоном, в который серым майским утром погрузился вместе с другими новобранцами Илюшечкин.

В полку ему, конечно, не понравилось, особенно в первые недели. Но деваться некуда. Мать забросала посылками — вот бы теперь ее сюда, посмотрела бы на него. И тут же Илюшечкин вспомнил занятия по огневой подготовке — повозился с ним лейтенант, даже стыдно делается, как подумаешь. А Саруханов на него смотрел так, будто он, Илюшечкин, лично обидел его... Лейтенант Колотов очень хороший человек. Гонял его по материальной части на уроке минут двадцать, но без крика, без ехидных словечек. К следующим занятиям он кровь из носу, а пулемет будет знать не хуже Саруханова. Это точно! Он сделает все, он добьется! Все увидят, что с Илюшечкиным можно идти в разведку. Правда, попотеть придется, потому что раньше ушами хлопал. И кому только в роте не известно, что он ушами хлопал? Всем известно. А вот лейтенант отпустил его в увольнение на завтра, хотя ему тоже все известно. Хороший человек командир взвода. Для такого человека все бы сделал... Матери надо написать. Вот ахнет. Ей все кажется, Петя слабенький, у Пети здоровье, а он на стрельбище вышел — и пожалуйста: четверка. Но если бы раньше начал кумекать, мог бы и пятерку. Илюшечкин представил, как бы тогда на него посмотрели ребята, что бы сказал замполит. Полетела бы из взвода «молния»: «Следуйте примеру рядового Илюшечкина!» «Учитесь стрелять так, как стреляет рядовой Илюшечкин!»

С этими мальчишескими мыслями Илюшечкин еще повздыхал, поворочался с боку на бок и заснул, накрепко уверенный, что вскорости произойдет все именно так, как он представил, и снились ему мать и отец, и родной дом, и все то, что снится молодому солдату в первые месяцы службы вдали от родимых стен.

* * *

Утром — так было заведено по воскресным дням — роты завтракали позже обычного. Сразу после завтрака Илюшечкин стал собираться. Собирался он не спеша: чистился, гладился, прихорашивался. Потом, когда привел себя в порядок, посидел немного в ленинской комнате, посмотрел, чем закончится партия в шахматы между Блиновым и Лавриненко, посмеялся вместе с товарищами над незадачливостью побежденного Лавриненко, затем пошел одеваться.

Одевался тоже тщательно. Ремень застегнул на предпоследнюю дырочку, оправил шинель, чтоб ни единой складочки, помял шапку, приладил на голову чуть боком, на левую бровь. И бодрой походкой, любуясь блеском собственных сапог, направился к контрольно-пропускному пункту. Теперь не боязно, если командир полка или замполит встретится на пути. Бывал в наряде Илюшечкин, видел: в воскресенье Клюев или Зеленцов прохаживаются возле шоссе, наблюдают за солдатами, отправившимися в увольнение.

Ни Клюева, ни Зеленцова около КПП не было, и Илюшечкин пошагал в сторону поселка спокойнее.

Солнце на небе разгулялось, хотя ветер был холодный, резкий. Земля, припущенная снежком, гулко постукивала под каблуками.

Свое пребывание в Лужанах Илюшечкин распланировал еще в казарме. Прежде всего почта. А более конкретно — телефонный узел. Официальный повод для посещения (вдруг старшина спросит) — заказать телефонный разговор с Москвой. Пообщаться с дорогими родителями. А неофициальный (про это ни слова) — повидать Марину Светову, телефонистку.

Почта в поселке помещалась в бревенчатом здании с высоким крыльцом. Чувствуя будоражащий холодок в груди, Илюшечкин вбежал по ступенькам, открыл дверь, За дощатым барьером у коммутатора сидела незнакомая девица в белой, по-старушечьи повязанной косынке. Илюшечкин даже охнул от досады. Ну, незадача! Ну не повезет, так не повезет! Хотя с Мариной у него ничего такого не было. Приходил раза два, еще до учений, заказывал телефонный разговор. Несколько слов удалось сказать, что-то вроде: «Как работает линия? Долго ли придется ждать?» Вот и все.

Однако сегодня он собирался действовать иначе. Вначале заказывает телефонный разговор, ждет скромно очереди, потом беседа с родителями, слова благодарности Марине («Ах, прекрасная слышимость! Москва шлет привет!»), то да се, глядишь, рабочий день у Марины пойдет к концу, расскажет какую-нибудь байку, а там, может, в поселковый клуб, в кино, пригласит, может, просто до дому проводит.

Пригласил! Проводил! Такая досада охватила Илюшечкина, что он готов был повернуться и уйти. Но пристальный и, как показалось Илюшечкину, несколько подозрительный взгляд телефонистки остановил его. Спросил насчет разговора с Москвой. Она скрипучим голосом (можно представить, как такой голос звучит по проводам) ответила, что придется ждать, и если до прихода сюда Илюшечкин всю свою тактику строил на долгих часах ожидания, то теперь ему было ни к чему это, теперь ему было впору отказаться от разговора.

Илюшечкин, конечно, не отказался. Разговор с родителями его тоже интересовал. Вздохнув, он присел на деревянный диван в углу, перед которым стоял заляпанный чернилами и клеем стол (во всех почтовых отделениях можно встретить такие столы), расстегнул крючок у шинели, стал слушать, как телефонистка просила у кого-то в областном городе, чтобы ей дали побыстрее линию на Москву.

Она повернулась в его сторону:

— Придется подождать!

— Хорошо, — сказал Илюшечкин.

Она показалась ему теперь не такой сердитой, как в первое мгновение. Старушечий платок, наверно, придавал ее лицу сердитое выражение.

— А где же Марина? — будничным голосом спросил Илюшечкин после небольшой паузы.

Телефонистка писала что-то у себя на столе.

— Марина уехала.

— Как уехала! Куда?

Она продолжала писать, не подняла головы. Потом усмехнулась:

— Всех Марина интересует! Куда уехала? С кем уехала? Почему уехала?

Усмешка ее задела Илюшечкина.

— Я, между прочим, без всякого умысла, — сказал он, нахмурясь. — Не хотите говорить — не надо. Даже странно слышать, будто секрет какой...

— Никакого секрета нет, — прервала его телефонистка и насмешливо повела бровью. — Просто отвечать надоело. А Марина уехала. Насовсем уехала. Из вашего же городка сержант демобилизовался недавно. Увез с собой.

Илюшечкину показалось, что он краснеет. Но тут же он взял себя в руки. Чего ему Марина эта далась? Встречи какие были? Нет. Ухаживал? Нет. Ничего такого не было. Посидел раза два вот тут на диване в ожидании телефонного разговора, и все. А у нее, оказывается, парень был. Интересная могла быть ситуация, если бы Марина сегодня оказалась на месте.

Он сделал серьезное лицо и постарался перевести разговор на другую тему:

— Часа полтора придется ждать? Или побольше?

— Обещали дать линию побыстрее, а как там получится — не знаю, — сказала она задумчиво.

В голове у нее, видимо, бродили совсем другие мысли, потому что, помолчав с минуту и быстро взглянув на него исподлобья, она сказала:

— В нашем поселке много хороших девчат. Есть и кроме Марины. Очень хорошие девчата.

Илюшечкин покивал головой:

— Я не сомневаюсь. Конечно, есть.

— Тут до вас тоже приходил один солдат. Спрашивал.

— Марину?!

— Ну.

Замигала зеленая лампочка на коммутаторе. Телефонистка подняла трубку, показала глазами Илюшечкину на кабину. В городе не обманули, дали линию быстро.

— Але! — кричал он в микрофон, слыша далекий, приглушенный голос матери. — Мама, это я. Я тебя хорошо слышу. У меня порядок. Нет, не мерзну. Да не беспокойся ты, в самом деле. Гуляю сейчас. Да, в увольнении. Куда? Да тут, в поселке. В клуб собираюсь, может, еще куда. Как отец? К тете Маше ушел? Ладно. Никаких мне гостинцев не надо. Носки пришлете? Ладно. Ладно, говорю... Привет передавай всем! Пока...

Щелкнуло. Илюшечкин подержал некоторое время трубку около уха, как бы ожидая, не возникнет ли в ней снова голос матери. В трубке попискивало, слышались какие-то шорохи, доносились обрывки чьих-то далеких разговоров. Потом снова щелкнуло — и наступила полная тишина.

Илюшечкин вышел из кабины, поблагодарил.

Когда он уже был в дверях, телефонистка сказала:

— В клубе сегодня кино. Итальянское...

— А как название?

— Не помню. Говорят, интересное. А после танцы.

До кино и до танцев у него была уйма времени. Он не знал, куда это время потратить. Посмотрел вправо-влево и двинулся без всякой цели по улице поселка. На углу остановился, прикинул кое-что в уме и рассеянной походкой побрел в чайную.

Он понимал, что в чайной знакомых не увидит. Так уж складывалось у него: служит здесь с весны, а знакомых не завел. С утра до вечера в городке. В первое время бывал в увольнении раза два-три, а дальше зажали. Винить некого. Вместо увольнительных наряды посыпались...

В чайной народу было мало — человек шесть.

Но это как раз и понравилось Илюшечкину. Уютно, тепло. Играла «Ригонда». На столиках бумажные салфеточки в стаканчиках, цветастая портьера над дверьми. За буфетом, уставленным бутылками и консервными банками, буфетчица в белом фартуке.

Илюшечкин, раздевшись, заказал яичницу, шпроты и две бутылки пива. Уселся за столиком около окна, чтобы хорошо видеть улицу, солнце как раз сюда светило, налил в стакан пива и, вооружившись вилкой, стал закусывать.

Хорошо, черт возьми, сидеть за столиком, потягивать пиво и глядеть в окно! Какой-то старый-престарый вальс крутит «Ригонда», под вальс этот не танцевать, а именно сидеть хочется. Илюшечкин усмехнулся: «С кем же это, интересно, Марина уехала?» Марина, телефонистка, ему нравилась. Он стал перебирать знакомых сержантов, но вдруг вспомнил, что демобилизованные уезжали в мае — июне, а он тогда только что прибыл в полк и никого не знал. Может, этот сержант с июня месяца жил тут, в поселке, а теперь уехал к себе домой и Марину увез. Разные варианты выстраивались в голове Илюшечкина в связи с женитьбой сержанта на Марине. Илюшечкин и сам не мог бы сказать, почему это занимало его сейчас. Увез — ну и что! Пусть будут счастливы! Видно, Марина ему здорово приглянулась тогда. Наверное, этим объясняются его мысли.

Вальс на «Ригонде» замедлил темп, трубы протяжно спели последние ноты. Но буфетчица была начеку, тотчас же подошла, перевернула пластинку. Сильный, с хрипотцой голос (может, пластинка старая) завел песню про рушничок. Илюшечкин наполнил стакан и выпил залпом.

«И в дорогу меня... Ты в дорогу меня провожала...» — пел баритон под аккомпанемент скрипок.

Илюшечкин уставился в окно. Подкатывала к сердцу какая-то волна, щемила, увлекая в неизвестную, незнакомую даль. Однако без горечи, без раздражающего недовольства.

В сущности, в чем заключается радость жизни? Пришел в чайную, сидит за столиком, глядит в окно?.. Нет, нет. Радость не в этом. Это как следствие, как результат. Радость заключается в том, что все у него хорошо — и в службе, и в остальном. Лейтенант разрешил увольнение, даже не спросив, куда он собирается пойти и зачем. Надо — значит надо! Мировой парень, не теребил... Уважение — отличная штука. Вон буфетчица посмотрела в его сторону, и во взгляде ее тоже уважение: зашел солдат в чайную закусить, музыку послушать.

Уж не для него ли она поставила эту пластинку: «Не плачь, девчонка, пройдут дожди...» Илюшечкину хотелось бы подтянуть, знакомая песня, хорошая, однако он не решился, понимал — не место. И продолжал с тем же добродушно-серьезным выражением на лице ковырять вилкой в тарелке и любоваться в окно улицей, наслаждаясь окружающим теплом и собственным спокойствием.

«Не плачь, девчонка...» Илюшечкин покрутил головой и рассмеялся. Вдруг вспомнилось, как его провожали весной в армию. Мать устроила проводы по первому разряду. Девчонок было навалом, девчонки к нему липли. Но ни одна из них не собиралась ждать его, Илюшечкина. Хорошие девчонки, вместе учились в школе. Целовали его без разбору все по очереди. Потом на сборном пункте толклись часа два — все чин-чинарем. Обещали писать, помнить. И тут же забыли про него. Ни одна не написала. Хорошие девчонки, чего им писать... Да он и не ждал...

«Не плачь, девчонка...» — умоляли в «Ригонде» сразу несколько голосов. Илюшечкин допил бутылку, улыбнулся и встал.

Конечно, хорошо бы посидеть и дольше, он с удовольствием бы посидел тут, выпил бы еще пива, может, даже заговорил бы с кем-нибудь из парней, что сгрудились вокруг дальнего стола. Рассказал бы, как у них на учениях — под дождем, ночью... Они, наверно, еще не были, не знают. Или на стрельбище: мишень появится — будто мигнет. Не успел — отваливай... Многое можно было бы рассказать.

Однако Илюшечкин не стал делать этого. Ни к чему нарушать правила игры. Пришел, посидел, отдохнул, и все. Он — военный человек. В этом, братцы, вся штука! Военный!

Вообще же, сущая нелепость, что у него не завелось здесь знакомства. Служить столько времени — и не познакомиться с девушкой! С красивой девушкой. Бывал тут в клубе. Участвовал в разных мероприятиях. Кидал глазами, да что толку.

Нет, не мастер он насчет девчонок.

Илюшечкин, не теряя того же добродушно-серьезного выражения на лице, расплатился и вышел из чайной.

На улице стало будто еще холодней, хотя светило солнце. Светло-оранжевые блики гуляли по окнам домов.

Он миновал дом с зеленой квадратной вывеской «Детский сад». За заборчиком было настроено много всяких развлечений для ребят. Красный крутящийся барабан, качели, причудливая лесенка, карусель и еще нечто такое, о принадлежности чего Илюшечкин не мог догадаться.

Разнесся стук шагов по утоптанному, скованному морозцем тротуару. Илюшечкин обернулся. Ну, вот и компания. К нему приближался ефрейтор Саватеев из первого взвода. Знакомство у Илюшечкина было с ним слабое, но все же он был связан с ним, в одной роте служили.

— Здорово! — приветствовал его Саватеев, рослый, красивый парень с голубыми глазами.

— Здорово! — ответил Илюшечкин.

— Гуляем?

— Гуляем.

— Правильно, — сказал Саватеев, прикрыл ладонями спичку, закурил; глаза его из-под надвинутой до самых бровей шапки вдруг глянули бесшабашно-весело. — К чувихе ходил? С утра пораньше!

Илюшечкин покачал отрицательно головой, лишь сейчас сообразив, что Саватеев изрядно навеселе.

— Не боишься? — тихо спросил Илюшечкин.

Саватеев никого и ничего не боялся.

— Хочешь, пойдем со мной? — сказал он. — У меня тут есть один кадр. Познакомишься!

— Нет, не хочу, — сказал Илюшечкин.

— Может, тогда в чайную?

Илюшечкин сказал, что он только что из чайной. Часа полтора сидел. Похвалил в доказательство пиво.

— Теперь куда?

— Надо в одно место, — ответил Илюшечкин, неизвестно для чего понизив таинственно голос.

— Ну, давай! — Саватеев подмигнул. — Давай жми! — И, толкнув ладонью в плечо, пошагал дальше.

А Илюшечкин двинулся не спеша в противоположном направлении. И когда он достиг конца улочки, Саватеев уже издали крикнул вдогонку:

— Не говори, что меня видел. Понял?

— Ладно, — крикнул Илюшечкин и помахал рукой.

Ему вдруг сделалось скучно. До кино еще долго. Куда идти? Он знал за собой одну мальчишескую слабость: добиваться чего-нибудь, переживать, а потом вдруг отступиться. Марина, которую он собирался увидеть, уехала. В самом деле, может, пойти опять в чайную? Там Саватеев треплется. Веселый парень. Только, наверно, неудобно. Да и ни к чему. Шут с ним, с итальянским кино и с танцами. Долго ждать. Илюшечкин повернулся и пошел в конец поселка, где проходила дорога в военный городок.

С морозного неба падал редкий снежок. Ветер переметал его по колеям дороги, завихрял в маленькие смерчи. Штриховал белыми пунктирами лес, крутился, извивался.

В поле ветру было раздолье. И он разворачивался здесь во всю силу.

Илюшечкин нахлобучил поглубже на голову шапку, поднял воротник шинели, шагал бойко по дороге, вдыхая полной грудью морозный воздух. И недавней скуки как не бывало.

Собственно говоря, кто сказал, что его выходной день оказался неудачным? Еще впереди столько времени, а во взводе у него теперь столько друзей!

* * *

Не думал Илюшечкин, что ровно через полчаса ему придется идти той же дорогой обратно в поселок.

Достиг контрольно-пропускного пункта — и обратно. Да еще не простым шагом, а марафонским, с частыми рывками, как во время атаки. И в пути то и дело подгонял себя окриком: давай, давай, Илюшечкин, жми, торопись!

Еще бы не торопиться — такую штуку отмочил Саватеев. В самовольную отлучку ушел. На контрольно-пропускном пункте знакомый солдат сказал об этом. Илюшечкину тогда сразу стало понятно, почему Саватеев просил никому не говорить о себе. Вот ведь какая история.

В чайной, однако, Саватеева не оказалось. Илюшечкин расспросил буфетчицу, обрисовал ситуацию. Та не сразу откликнулась. «Какой солдат? Что? Почему?» Только когда Илюшечкин, придав лицу свирепое выражение, упомянул про трибунал, заохала: «У Соньки он гостит! Второй дом по соседней улице».

Илюшечкин пулей вылетел из чайной — и на соседнюю улицу.

Вот он, дом, — крыльцо с резным карнизом, окошки, затянутые белым тюлем. На крыльце Илюшечкин постучал ногами, пошаркал, обтирая налипший снег. Саватеев, наверно, в окно увидал его, вышел: в одной рубашке без галстука, по-домашнему, руки в брюки, лицо лоснится.

— Ты что! В самоволке?! Тебя же ищут! — сказал, едва отдышавшись, Илюшечкин.

— Кто ищет? — спокойно спросил Саватеев и сплюнул через перила в снег.

— В роте ищут. Понял? Давай собирайся быстрее.

— Ты погоди! — Саватеев поморщился. — Брось пороть панику. Подожди...

— Да некогда ждать.

Илюшечкин рассказал про то, что услышал на контрольно-пропускном пункте от знакомого солдата. Кажется, обстановка была не из веселых. Но для Саватеева все было трын-трава.

— Ладно, ладно. Не пугай! Ты лучше зайди в дом... Посмотри, какие девки!

— Да ты что?! Или спятил?

— Ничего не спятил, старик. Лучшему взводу — и нельзя, понимаешь, отдохнуть? Как вкалывать, так мы первые! А погулять! — Саватеев вдруг широко и спокойно улыбнулся. — Да не бойся ты, старик! Чего ты дрожишь! Ничего не будет. Давай зайди на минутку!

Он вел себя так, будто ничего страшного не произошло. Подумаешь, самоволка! Илюшечкин даже глазам не верил: не снится ли ему все это? Ведь преступление совершил человек — и такое спокойствие. Уж не пьян ли Саватеев в дым, что не соображает!

И тогда Илюшечкин решился на крайнюю меру.

— Вот что, — лицо у него сделалось белое как мел, — одевайся, и пойдем! Через минуту чтобы был готов!

— Да брось ты!

— Я тебе говорю: собирайся, не теряй времени, иначе худо будет.

— Чего будет?

— Ничего. Иди и одевайся.

Саватеев все же, видимо, решил послушаться. Черт его знает, что выкинет этот малахольный. Можно и загреметь на втором году службы. Стиснув зубы, он двинулся к дверям. Минута, конечно, прошла не одна, а целых пять или даже больше. Наконец вышел из дверей. Не сказав ни слова, шагнул в проулок, злой, отчужденный. Потом вдруг остановился, хмуро поглядел на Ильюшечкина, проговорил медленно:

— Ты шлепай прямиком на КПП. Только запомни: меня ты не видел, а я тебя не видел. Я в обход подамся.

Не удалось Илюшечкину по-настоящему оценить маневр и сообразительность Саватеева: с тыла хотел проникнуть Саватеев в военный городок. Мимо контрольно-пропускного пункта. Очень хороший был маршрут. Проторенный. Доберется до казармы, а там наврет что-нибудь. Кто видал, кто знал? Не пойманный...

Так могло быть, на это рассчитывал Саватеев.

Но произошла осечка.

По проулку навстречу им шагал лейтенант Колотов. Он улыбался, у него было прекрасное по всем статьям настроение.

Капли пота выступили на лбу у Илюшечкина: он представил, как изменится лицо лейтенанта, когда тот узнает про самоволку.

2

Богачев ехал поездом. Можно бы и самолетом, но из-за жены: Вера не переносила высоту.

Поездом, однако, тоже было неплохо. Единственный спутник в купе, черный как негр верхолаз-монтажник, возвращавшийся с юга, пропадал часами в соседнем вагоне, где ему подвернулась веселая компания.

Глядя на этого верхолаза, Вера сетовала: едут из отпуска, а по виду не скажешь — не загорели. Муж, правда, не соглашался с ней, потому что не в одном загаре дело. Действительно, румяное лицо Веры было лучшим тому доказательством.

Они три года подряд проводили отпуск на юге: у Игоря врачи находили рыхлость гланд, требовались морские купания. На этот раз Богачев настоял на своем. Потянуло съездить на родину, повидать родителей, тем более что с гландами у Игоря было в порядке.

И что же — съездили. Старики — мать и отец — земли под ногами не чуяли от радости. Время, конечно, попалось не из лучших — осень. Но Богачев с отцом на второй день, выпив с утра по стакану крепкого чая, сели в лодку. До обеда тюкали на живца в Пахне (приток Волги). И так потом почти каждый день на реке. Погода, спасибо, стояла приличная. Игоря тоже приспособили к рыбацкому делу, хотя и без улова часто приходилось возвращаться. Но разве в улове дело? Родные места посмотрел, воздухом детства подышал!

И ведь какая сила в родных местах — ни с одним курортом не сравнишь! Будто обновление в организме происходит. А всего и делов-то: речка да старая, залатанная отцом лодка, еще плес да покосившийся дом на откосе с тропинкой к воде. Что бы он был без всего этого?!

Поезд мчал, оглушая тишину редким гудком. Мчал среди леса.

Пустынно, безлюдно было вокруг. Богачев смотрел неподвижно в окно. Рядом, прислонив голову к плечу отца, сидел Игорь. Напротив — Вера. Все молчали, сидели в тишине, как обычно сидят в молчании люди в конце большого путешествия.

А поезд набирал скорость, и лес вдоль железнодорожного полотна превращался в сплошную стену. А если тепловоз притормаживал, то стена леса раздвигалась, открывая холмистый луг, и змеилась черной лентой среди луга дорога, будя в душе Богачева смутные воспоминания. Сколько бы ни было дорог у него в жизни, но он всегда будет помнить тропинку на косогоре, где стоит родительский дом! Его будет всегда манить туда, всегда будет стоять перед глазами золотящийся на солнце плес.

Богачев улыбнулся, вспомнив отца и мать. Хорошо, что навестили стариков! Очень хорошо! Он встал и, ухватившись пальцами за шпингалеты, открыл окно. Встречный ветер туго ударил ему в лицо, взъерошил волосы. С морозцем ветер. Богачев рассмеялся, опять что-то вспомнив, и притянул к себе сына.

* * *

По приезде в городок, едва открыв дверь в квартиру и даже не передохнув с дороги, Богачев приступил к разведке. Необходимо разведать обстановку.

Ты еще не командуешь — не доложился о прибытии. Ты еще дома и, так сказать, штатское лицо, но уже присматриваешься, прощупываешь: как тут было без тебя? Чтобы потом, на докладе, быть готовым ко всему — быть в курсе. А как же иначе, какой же ты командир-единоначальник, если не будешь в курсе! Богачев и сам как-то внезапно менялся в эти часы — делался строже, суше, к нему возвращались прежние привычки.

Было уже поздно, но Богачев, пока Вера готовила ужин, послал сына к Роговику, который жил в соседнем подъезде. Пусть старшина заглянет.

Роговик не заставил себя ждать.

— Здравия желаю, товарищ капитан! С приездом. Вас также, Вера Федоровна, поздравляю. С возвращением!

Сели за стол. Разговоры вначале крутились вокруг отпуска: как да что? Роговик особенно нажимал на вопросы. Не успеет Богачев ответить на один, а Роговик уже другой подбрасывает. Как поживают родители? Неужели удалось порыбачить? Что нового в тех краях? Погода как? А дорога как, не утомила? Одним словом, Богачеву пришлось допоздна рассказывать про свое пребывание на родине, со всеми подробностями описывать. Он рассказывал, не ленился, ему это было в удовольствие.

Однако наступил такой момент — обо всем, что касается отпуска, сказано, не упущено ничего, никакая мелочь, — и теперь уже Богачев смотрит вопросительно на Роговика.

— Как дела в роте?

— Все живы-здоровы, Иван Андреич. — Роговик откашлялся, достал платок, долго вытирал лицо. — Взвод Колотова на стрельбах вышел прилично.

— А остальные?

— Остальные? — Роговик пожал плечами. — Да по-разному...

Вера, собрав со стола посуду, ушла на кухню. Игорь смотрел телевизор. Роговик оглянулся на него и выпалил:

— ЧП у нас в роте, Иван Андреич.

— ЧП?! Да ты что?! — не понял Богачев.

— Да, самоволка... В первом взводе.

— Да вы что, товарищи?! Вы что?!

Будто сквозняк прошел по комнате. Богачев, напружинившийся, смотрел в упор на Роговика. Может, думал, ослышался. Или надеялся, что старшина пошутил. Но Роговик никогда не тяготел к розыгрышам. И потом — с командиром роты?.. Нет, нет, значит, верно...

Минуту оба молчали, уставившись глазами в стол.

— Рассказывай по порядку.

Роговик рассказал, как было. Как Саватеев ушел без увольнительной, как его задержали в нетрезвом виде. Богачев хрустнул пальцами, глянул исподлобья на старшину.

— Кто первый обнаружил, что Саватеева нет в расположении роты?

— Варганов.

— А Жернаков где был?

— К Жернакову посылали, но его дома не оказалось.

Богачев потер своей крупной, в рыжеватых волосках рукой наморщенный лоб.

— В общем, не смогли без происшествий... — Он повернулся и опять посмотрел в упор на Роговика: — Может, еще что-нибудь есть? Говори прямо.

— Нет, Иван Андреич, больше ничего. Про Колотова я сказал, у Никонова тоже благополучно... Да, Саруханова приняли кандидатом в члены партии.

Он стал рассказывать, как прошло партсобрание. Богачев сидел, кивал головой, почти не слушал. Голова у него была занята только одним: ЧП в роте. Будут теперь склонять на всех перекрестках. И что самое обидное — не у кого-нибудь, а у Жернакова в первом взводе, в том самом взводе, которым Богачев гордился, который ставил в пример другим. Мерзавец Саватеев, шкуру с него содрать за такое!.. Бабник паршивый! И Жернаков тоже хорош — болтается где-то, а во взводе ЧП!

Они еще посидели с полчасика, поговорили о том о сем: что делается в других ротах, какие новости в штабе, про семейные общие заботы посудачили. Настроение у Богачева было уже не то, как в первые минуты встречи, хотя он всячески и скрывал это, старался держаться спокойно.

— Во взводе Жернакова обстановка-то, мне кажется...

— А! — махнул резко рукой Богачев, не дослушав. — Будем теперь гадать. Какая обстановка, что да как... Конечно, неладно, если самоволку допустили.

И встал, давая понять, что беседа закончена.

3

Было около шести часов утра, когда Богачев, одетый в полевую форму, строгий, подтянутый, появился в расположении роты. Дежурный по роте сержант Гусев доложил, Богачев выслушал доклад, его глаза быстро и требовательно окинули пол, стены, потолок и весь коридор.

Он зашел в канцелярию, разделся и через некоторое время вышел оттуда, держа в руках секундомер. Поджав губы, смотрел с минуту в сторону спального помещения первого взвода и, что-то решив про себя, направился в третий взвод. Вскоре прозвучала команда «подъем!». При ярком электрическом свете солдаты третьего взвода вскакивали с постелей, одевались и были, конечно, удивлены, увидев стоящего в дверях с секундомером в руках командира роты. Времени для обсуждений этого факта не оставалось. Саруханов уже кричал: «Выходи строиться!»

Картина прежняя: Илюшечкин, Беляков опаздывали. Богачев скользнул прищуренным взглядом по их мешковатым фигурам, однако ничего не сказал. Сдержался, хотя все кипело у него внутри.

Он вернулся, шагая прямо и ни на кого не глядя, в канцелярию и там увидел Варганова.

Лицо у замполита было спокойно. Это спокойствие, видимо, и возмутило Богачева. «В роте ЧП, а ему хоть бы что!»

— С приездом, Иван Андреевич! — сказал Варганов. — А я ведь ждал тебя завтра.

У Богачева действительно был день в запасе, но разве усидишь дома, когда в роте такие происшествия?

— Здравия желаю! — Богачев протянул руку. — Говоришь, ждал завтра? — И вдруг скопившееся в нем раздражение прорвалось. — А я так полагаю, что мне не сегодня, а две недели назад требовалось быть здесь. А еще бы вернее, еще бы лучше вовсе никуда не уезжать.

— Это почему же? — улыбнулся Варганов.

— Ты еще спрашиваешь?

— Объясни, Иван Андреевич.

— Не догадываешься?

Улыбка сошла с губ Варганова.

— Догадываюсь, — сказал он. — Только не понимаю, почему такая реакция?

— Очень жаль! — отрезал Богачев. — Я думал, мы друг друга понимаем!

Варганов не ответил. Что говорить с человеком, когда он в запале.

— Неужели другого выхода не было, как только идти и докладывать про Саватеева? — продолжал Богачев. — Неужели нельзя было своими силами?!

— Нельзя, Иван Андреевич, — ответил Варганов спокойно. — Если, конечно, соблюдать устав.

— Про устав я не хуже тебя знаю. Не первый год в армии! — Богачев глянул поверх головы Варганова, сделал несколько шагов по комнате. — Все знаю. Не надо учить меня.

— Тогда в чем же дело? Объясни свою точку зрения.

— А дело в том, — сказал Богачев, повернувшись к Варганову и глядя на него в упор, — что недопустимо, когда один человек марает все подразделение.

— Один человек никогда не замарает, — заметил Варганов, усмехнувшись. — Это только говорят так: один положил пятно на всех. Как же он может положить пятно на тех, кто совершенно ни в чем не виноват? Вот если бы коллектив оставил его проступок без внимания или скрыл его — это было бы пятно...

— Ну началась философия! — с досадой проговорил Богачев и принялся листать ротный журнал боевой подготовки. Он считал излишним продолжать дальнейший разговор. Не понимает его Варганов. Да еще как повернул — про устав вспомнил. Будто без него некому об этом напомнить!

За окном брезжил серый день. Не спеша, вразвалку пробивался сквозь мглу рассвет.

Богачев полистал журнал боевой подготовки, ткнул пальцем в одну из граф, покачал задумчиво головой. Показатели за прошедший месяц неплохие. Другие взводы тоже выравниваются. Даже третий взвод. Это успокаивало. Надо лишь не терять темпа. Нажимать, добиваться еще более высоких показателей. Показатели — вот что может смягчить их вину.

— Что еще за рапорт? От кого? — Богачев развернул лист бумаги, лежащий в папке срочных дел.

— Ходатайство лейтенанта Жернакова о краткосрочном отпуске сержанту Гребенюку.

— Какой еще отпуск? Он что, с ума сошел?

— Жернаков говорит, что отпуск был согласован с тобой.

— Мало ли что было раньше. А теперь ЧП. — Богачев мельком пробежал глазами рапорт, свернул и отложил в сторону. — Теперь не до этого. Надо собрать командиров взводов. Дежурный! — крикнул он в дверь. — Позовите дежурного.

* * *

С Жернаковым разговор был один на один.

— Ну что, Жернаков? Рассказывайте.

— Да вы же все знаете.

— Это ответ не командира взвода. Вы обязаны проанализировать случившееся. Обстоятельно. Я читал вашу докладную. Этого недостаточно. Это отписка... У вас было достаточно времени подумать.

Жернаков не привык, чтобы с ним так разговаривали. Раньше все дифирамбы пели: лучший взвод, сплошные отличники!

А Богачев будто подслушал его мысли: стегал по самому больному. Хорошо, что хоть перешел на «ты».

— Ты думал, так просто держать первенство?! Думал, достиг и теперь тебе все нипочем?! Первый взвод! Нюнькаться, считал, будем, в ладошки хлопать?.. — Раздражение заполыхало в Богачеве: — Зазнался? Вожжи отпустил. Самоволка в передовом взводе! Думаешь, случайно?.. А стрельбы? Да я бы на твоем месте со стыда сгорел: двое отличников едва-едва вытянули на тройку. Это как же все получается?! Молчишь! Как прикажешь понимать твое молчание?

— А что сейчас может изменить разговор? ЧП в моем взводе. Я понимаю... Разговор сейчас ничего не изменит.

— Ну-ну, — поморщился Богачев. — Ты брось эти штучки! Ты детский сад мне не разводи. Командир взвода! У тебя боевая единица, помни. С тебя буду спрашивать... Чтобы с этого часа как по струнке... С сержантами говорил?

— Говорил.

— Ну?

— А что они?

— Что они? — вскипел Богачев. — Сегодня вечером собрать мне сержантов!..

И пошло, закрутилось. Как на инспекторской проверке. Богачев был неутомим. Его высокая плотная фигура была видна в одной стороне коридора и через несколько минут уже в другой. То он был в классе, а спустя час его уже видели вышагивающим на плацу. Он проверял все: конспекты у офицеров и сержантов, содержание оружия, проверял порядок в солдатских тумбочках, в каптерке, где хранились комплекты защитной одежды... Проверял все, что следует проверять.

И хотя никаких особых упущений обнаружено не было, все же энергия Богачева заразила всех, оживила. Будто некий мотор дополнительно заработал.

Вечером замполит Варганов сказал Богачеву:

— Ну как, командир? Очень устал?

Они были еще молодые люди (Богачев, правда, года на три постарше Варганова), они не привыкли долго сердиться друг на друга, и утренний неприятный разговор был забыт.

— Дал ты сегодня жару всем! — заговорил опять Варганов.

Богачев улыбнулся, посмотрел с довольным видом в лицо замполиту.

— А что, плохо?

— Нет, ничего...

Они сидели и курили у себя в ротной канцелярии. Незаметно отвлеклись от текущих дел и забот, и Богачев рассказал Варганову, как рыбачил во время отпуска, как проездом два дня жил в Москве.

— Давай зайдем ко мне потом, Вера, кстати, материал на пальто купила для твоей Нади — возьмешь...

Варганов взглянул на Богачева и кивнул. Что ему нравилось в командире роты, так это открытость. Никогда не держит за пазухой зла. Отходчив. Может погорячиться, самолюбив, конечно. Но все открыто. Все на виду. И дело знает! Тут у него учиться да учиться надо.

— А мне без тебя тут досталось... Я бы тебя не отпустил, знаешь, только думал, пропадет у Ивана рыбалка, — сказал Варганов и усмехнулся. — Приехал, я очень рад. Ну, как вообще впечатление? Если, конечно, отвлечься от случая самоволки в первом взводе. Как тебе рота показалась?

— Толково, толково...

— Правда?

— Да если бы не это ЧП проклятое!

— Слушай, Иван, — Варганов потер рукой лоб, — как ты посмотришь на то, что мы решили заслушать Жернакова на партсобрании?

Богачев не сразу ответил, морщина легла через переносье. (Собрание — это дополнительные разговоры, это, как уж там ни верти, событие.)

— Вопрос серьезный, — сдержанно отозвался он. — Лишнего бы шуму не наделать.

— Какой шум? Обсудим работу, поможем, если потребуется.

— Так-то оно так, — вздохнул Богачев.

— Тебя что-то смущает?

— Как тебе сказать. — Богачев откинулся на спинку стула, достал из ящика сигареты. — Жернаков у нас числится в передовых. Ну, произошел случай. Он написал докладную. Я разговаривал с ним. Как бы не переборщить с этим разбирательством! Не многовато ли сразу?

— Да никакого разбирательства не будет, — улыбнулся Варганов. — Обычная деловая атмосфера. Ты же не станешь утверждать, что во взводе у Жернакова благополучно! Выявим причины, разберемся по-партийному открыто, прямо. Да разве впервые мы проводим такие собрания?

Богачев слушал, кивал головой. Все правильно: коллектив выяснит, коллектив поможет. Хотя, конечно, история с ЧП в первом взводе получит широкую огласку. На собрание явится представитель из партбюро батальона, а то еще и из парткома. Мороки, конечно, будет. А что сделаешь? Возражать? Будет похоже, что он боится. А чего бояться? Бояться нечего. Разговоры насчет привилегий для первого взвода? Болтовня. Хлопотал за отпуска для ребят Жернакова, хотел поддержать их. Ну и что? Что тут плохого? Разве другой на его месте поступил бы иначе? Показатели во взводе были — кого хочешь спроси! — высокие... Ребята старались. Стрельбы — это случайно, погода там и прочее. Но Саватеев, черт бы его побрал, все испортил...

— Ладно! — сказал Богачев и тяжело вздохнул. — Собрание так собрание. Согласен.

* * *

Хотя Богачев и согласился на то, чтобы заслушать Жернакова на партсобрании, тем не менее разговор с Варгановым подействовал на него удручающе. Он не любил, когда офицеров его роты обсуждали. За всеми этими разговорами ему чудился подкоп под него лично: ты, дескать, виноват... Просмотрел, не указал, не пресек вовремя.

А почему действительно он не пресек? Ведь замечал иной раз при всем благополучии показателей: не так ведется работа в первом взводе. Вернее, не совсем так. Слишком много уделяет Жернаков внимания разным поощрениям...

Видел, понимал, а разобраться не хватало времени. Руки не доходили. Да и что греха таить, очень уж хотелось, чтобы в роте был отличный взвод. Сначала, думал, пусть один будет взвод, а потом другой, третий... Летом на совещании в дивизии выступил, опытом первого взвода поделился. Взвод в самом деле имел успехи. Его похвалили. Зато после совещания пришлось взять кое-что на себя, испугался прослыть хвастуном. Начал условия создавать, обстановку. А как же иначе? Как быстрее добиться результата — сделать образец, по которому будут равняться другие?

Все это в общем не так уж существенно. Самый главный вопрос: имеет ли это отношение к самоволке Саватеева? При трезвом размышлении получалось, что не имеет. И однако Богачева точил внутри какой-то червячок, мелькала слабая мысль: имеет, имеет...

Он не заметил, как вышел из канцелярии Варганов. Прищурив глаза — яркий свет лампочки раздражал его, — зашагал взад-вперед, от окна к противоположной стене и обратно. Не слышал, как появился Колотов.

— Что у вас?

— Вы приказали принести конспекты...

— Какие конспекты?

— Утром сказали, товарищ капитан. Конспекты к занятиям...

— Ах, да! — Богачев в суете дня забыл, что решил проверить конспекты у лейтенанта Колотова. — Положите на стол.

Колотов положил и собрался уходить. Но Богачев остановил его:

— Как, привыкаете, лейтенант?

— Ничего, привыкаю, товарищ капитан.

— Сегодня у вас Илюшечкин и Беляков опоздали в строй.

— Да, я знаю.

— И какие меры приняли?

— Я с ними беседовал.

Богачев сумрачно вздохнул.

— Может, слишком много беседуете?

— Нет, не много, — ответил простодушно Колотов. — Просто еще подхода не могу найти к ребятам.

Раздражение снова накатило на Богачева. Жди от такого командира результатов! Подхода не нашел! Да пока он ищет подход, у солдата срок службы кончится. Илюшечкин — уж сколько с ним бьются! — весеннего призыва парень. А ниточка известная: сегодня опоздал в строй, завтра проспал подъем, а послезавтра самоволка...

— Вот что, Сергей Петрович! — Богачев четко выделил имя и отчество, как бы подчеркивая этим доверительность разговора. — Вы поменьше теоретизируйте. В боевой роте находитесь. Боевая готовность людей на вашей ответственности. Понимаете?..

Мигнула электрическая лампочка в матовом плафоне под потолком. Краска прилила к лицу Колотова, потом снова отхлынула. Богачев ничего не замечал, шагал взад-вперед по канцелярии и выговаривал, отчитывал...

Через несколько минут он наконец отпустил Колотова и подошел, разгоряченный, к окну. Вечерняя густая синева заливала улицу, цепочка огней висела над ней. Кто-то неторопливо шел по другой стороне улицы, отдаляясь все дальше и дальше. Не Колотов ли?

Вдруг возникло давнее, забытое. Несколько лет назад, когда он, Богачев, командовал взводом, служил у него солдат. По возрасту они были ровесники, к тому же еще и земляки. Видимо, поэтому солдат рассчитывал на поблажку. А он, Богачев, молодой, неопытный, давал эти поблажки. Нарушений солдат не совершал, но и не выкладывался, служил ни шатко ни валко, а лишь бы время шло. Тогда Богачев тоже ломал себе голову, подходы искал. Хорошо, что парня вскоре уволили в запас, а то совершенно измучился бы...

Косой свет от фонарей освещал пустынную улочку. Богачев все стоял у окна, вспоминал, сравнивал и с каким-то непонятным интересом ждал, не появится ли еще кто-нибудь в узкой улочке.

* * *

А Колотов в тот вечер, поужинав, надел ватную куртку и вышел во двор. Зажег фонарь около сарая и долго курил, сидя на березовом чурбане. В памяти возникали слова, сказанные Богачевым, закипала в груди обида, но он тушил ее, считая, что командир роты потерял равновесие. «Никогда не теряй равновесия, — наставлял его в училище майор Кривенко, — ни в разговоре с подчиненными, ни с начальниками...»

Покурив, он тщательно затоптал окурок в землю, открыл сарай и выбросил оттуда несколько чурбаков. Полчаса махал колуном, не замечая выходившую на крыльцо бабушку Настасью, которая уговаривала его идти отдыхать. Перекидал полешки в сарай, две охапки отнес в дом. На этом «урок» не закончился. На террасе стоял цинковый бак. Открыл крышку, заглянул и, подхватив ведра, отправился на колонку. Такая зарядка была у него после разговора с Богачевым — помахал колуном, потаскал ведра с водой. Остудился...

В комнате у себя он зажег настольную лампу, машинально придвинул к себе несколько толстых книжек, в которых говорилось о том, как организовать занятие по огневому делу, чтобы оно одновременно было и физической тренировкой для солдат, и развивало разные психологические качества. Ветер шуршал по окнам. Было тихо. Он полистал книги и стал смотреть на матово отсвечивающую сквозь абажур лампу. Перечитывать труды, которые он штудировал еще в училище, не хотелось. Он встал, прошелся по комнате, достал сигарету и закурил.

Потом опять сел, продолжая глядеть на лампу в каком-то оцепенении. Повертел в руках тетрадь в коленкоровом переплете, долго всматривался в знакомые строки, затем перевернул несколько страниц и записал:

«Опять был разнос. Причина мелкая: опоздали при подъеме Илюшечкин и Беляков. Беляков — совершенно случайно, а Илюшечкин не справляется, не успевает. Я вначале обиделся за накачку... Но удивительное дело — Богачев умеет всколыхнуть всех немедленно, его слова и поступки действуют будто пружина, он подчиняет своей воле людей. За сутки было сделано столько разных дел, столько открылось прорех! Здраво поразмыслив, приходишь к выводу, что сердиться, обижаться на него нельзя».

Стены комнаты тонули в полумраке. Он передвинул лампу на середину стола и вдруг вспомнил худенькую девушку с прямым, будто чего-то выжидающим взглядом. В поселковом клубе они смотрели старый, чуть ли не довоенный фильм про старика музыканта, про его дочь и талантливого молодого композитора. Уже по дороге домой заговорили о фильме, и Галина сказала: «Сейчас так не объясняются в любви». В ее голосе прозвучало сожаление.

— А как сейчас объясняются? — спросил Колотов. Ее слова задели в нем что-то старое, переболевшее.

— Только не так, — ответила Галина загадочно.

«Откуда ей известно, как объясняются в любви сейчас?» — думал Колотов.

Он снова передвинул с места на место книги, которые не хотелось читать. Попытался сосредоточиться на завтрашних занятиях. Сила каждого урока в действенности. Не разбрасываться по мелочам. Сколько раз он напоминал себе об этом. Он должен составить модель урока, которая захватила бы всех. Легче отрабатывать детали, видя целое.

«Но солдаты такие разные, один непохож на другого. Как приспособить модель, чтобы она была интересна каждому?»

Колотов сидел за столом и думал. Ему надо приготовить конспект и провести хорошо занятия, чтобы солдаты стали действительно солдатами, он должен научить их многому, а потом, через год-два, они уедут домой, где их ждут другие профессии и дела. Затем будет новый призыв, новые строевые, новые марш-броски и учения в поле, полковые и ротные, и так до тех пор, пока не придет старость.

Солдаты, как бы хорошо они ни относились к армейском службе, они здесь временно. Они учатся стрелять из автомата, учатся пользоваться защитной одеждой, ходят в караул, отрабатывают строевой шаг, но они здесь временно. Они постоянно думают о своей довоенной жизни, размышляя о ее продолжении, о том деле, которое ждет их там или которое у них будет. Иным эти размышления не мешают, другие же считают дни, недели, месяцы... Командир обязан учитывать психологию каждого.

Бабушка Настасья давно спала, а Колотов все сидел за столом и думал.

«Я учу конкретных людей и должен считаться с характерами. Необходимо в каждом разбудить энергию поиска. Разбудить, если она спит».

Колотов подумал и записал в своей тетради следующее:

«Майор Кривенко говорил, что командир создается на первом этапе службы — на взводе. Взвод — вот где он получает опыт изучения и понимания людей. Это как бы фундамент, который учишься класть, строя большое здание».

Знать и понимать людей. Очевидно, блестящие успехи, которых достигали полководцы, были результатом их знания людей. Руководить, вести за собой — это значит знать тех, кого ведешь.

Колотов посмотрел на часы. Был второй час ночи. Он снял тапочки, сунул ноги в сапоги и, накинув на плечи все ту же ватную куртку, вышел на крыльцо. Вдохнул колючий воздух, постоял с минуту и закурил. В поселке было темно, только ближайшие дома маячили черными глыбами. Колотов стоял, курил и глядел в ту сторону, где жила Галина Сизова.

«Черт возьми, она, видите ли, знает, как теперь объясняются в любви!» — вспомнил неожиданно Колотов и тихо рассмеялся.

4

По обыкновению, Беляков первым увидел Богачева и, подбежав, сообщил Колотову:

— Товарищ лейтенант, командир роты идет!

Богачев, возвратившись из отпуска, не бывал еще на занятиях у Колотова — все в других взводах. И вот наступила очередь третьего взвода.

— Смирно! Товарищ капитан, третий взвод занимается на полосе препятствий.

Богачев поздоровался, дал команду «вольно», прошелся вдоль строя — свежий, прокаленный ветрами, щеголевато подтянутый.

— Пусть Саруханов продолжает занятия, а ты со мной побудь, — сказал он, искоса поглядывая на Колотова, сжимавшего в руке секундомер. — Чего они тут атаковали? — Он кивнул в сторону окопа.

Колотов объяснил: занятие комплексное — полоса препятствий увязывается с тактической задачей.

— Ну и как? — спросил Богачев, наблюдая за солдатами. — Как с нормативами?

— С нормативами похуже, — сказал Колотов.

— Что значит похуже? — Взгляд у Богачева вмиг стал колючим.

Однако Колотов выдержал его взгляд.

— Одно дело — преодолеть полосу препятствий из окопа, и другое — после атаки, после броска, — объяснил он. — В бою такая ситуация может сложиться. Поэтому нормативы на первых порах кое-кому не по силам.

Богачев сощурился, кашлянув, проговорил, как бы размышляя:

— Это хорошо. Только учитывай: времени у тебя на отработку приемов останется меньше. А это еще что за прыжки? — Он кивнул в сторону.

Неподалеку от рва стоял сержант Аникеев и командовал. Рядом — Илюшечкин. По команде сержанта Илюшечкин разбегался, потом у невидимой черты делал отчаянный прыжок. Аникеев подходил, измерял расстояние.

— Рядовой Илюшечкин боится рва, — объяснил Колотов. — Поэтому для него назначена дополнительная тренировка на местности, чтобы спокойнее брал ров.

Богачев хмыкнул:

— Каковы успехи?

— Иногда берет расстояние, иногда пугается, — ответил Колотов. — Неровно пока, физическое развитие слабовато.

— После подъема опаздывать в строй — это тоже физическое развитие?

— В какой-то степени тоже, — улыбнулся Колотов.

Богачев опять хмыкнул и направился к солдатам, которые стояли у окопа в ожидании команды Саруханова.

— Ну как, хлопцы? Прыгаем?

— Прыгаем, товарищ капитан.

— А мне можно с вами попробовать?

— Можно, можно! — послышались голоса.

В полку было известно: любил капитан Богачев участвовать вместе с солдатами в тренировках. Класс показывал, спортивную форму. Вот, дескать, смотрите, к тридцати годам дело двигается — и не стареем. Молодым, двадцатилетним, очко вперед даем. Ну и, само собой разумеется, азарт в такие моменты появлялся: командир роты на равных с солдатами препятствия берет! Заражались этим азартом все. Каждому хотелось не уступить капитану Богачеву в сноровке, в скорости. Однако сделать это удавалось далеко не всем.

Богачев подошел к окопу, взглянул вперед, как бы прицеливаясь, потом повернулся, проговорил с усмешкой:

— Ну, кто со мной в паре? Одному скучновато.

Между солдатами секундная заминка, разговор вполголоса. Вперед вышел Лавриненко.

— Товарищ Лавриненко! — Ротный всех знал по фамилии. — Очень хорошо. Давай поборемся. Командуй, Колотов! — И, взяв у кого-то из солдат автомат в руки, Богачев прыгнул в окоп.

Командир роты стоял в окопе, слегка приникнув грудью к брустверу. Сигнал — и, блеснув автоматом, каким-то неуловимым движением выбросив свое тело из окопа, Богачев устремился вперед. Колотов слышал упругий стук его каблуков, потом скачок — Богачев бежал уже по другую сторону рва. Некоторое время Колотов еще следил за Богачевым, а потом, захваченный азартом соревнования, стал наблюдать за действиями Лавриненко. Тоже мастер, тоже ловок — не отстает от Богачева, а порой даже и обгоняет. Двухметровый забор, во всяком случае, Лавриненко одолел первым, однако на разрушенной лестнице задержался...

Бежала стрелка секундомера. Фасад здания. На высоте второго этажа мелькнули одна за другой фигуры Лавриненко и Богачева, бросок вниз... Все.

— Ловко капитан бегает, — проговорил задумчиво Беляков. — Хорошо бегает.

— Наш Лавриненко не хуже, — заметил Блинов, довольный успехами друга.

Спустя минуты три-четыре подошел Богачев, следом за ним — Лавриненко. Богачев дышал тяжело; поворачиваясь и счищая с себя грязь, он посматривал на Колотова и на Лавриненко, потом, блестя глазами и улыбаясь, спросил:

— Как результаты?

— Отличное время, — сказал Колотов. — У обоих.

— С ним, брат, не шути. Семь потов с меня согнал, — кивнул Богачев на Лавриненко.

— Скажете, товарищ капитан, — засмущался Лавриненко.

— Скажу, скажу! — подмигнул Богачев.

У командира роты было явно хорошее настроение. Он бросил какую-то шутку Саруханову, потом опять подошел к Колотову, поглядел на солдат, бежавших по бревну — это были Гаврилов и Блинов, — увидел, что действуют правильно, поводил широкими плечами, вдыхая глубоко воздух.

— Конспекты твои я посмотрел. Мне понравились.

— Я очень рад, — сказал Колотов.

— Насчет комплексного обучения ты правильно. Вводные интересно найдены, главное — они неожиданны. В общем, продолжай в том же духе, — заключил Богачев и переменил тему: — Саруханов твой молодец. — Колотов покраснел от удовольствия; раньше в разговоре Саруханова отделяли от него, а теперь «твой»! — С таким помощником, между прочим, можно и повыше обязательства брать. Понял?

Несомненно, у Богачева было сегодня хорошее настроение. Колотов ответил в тон командиру роты:

— Мы уже пересмотрели некоторые пункты. Будем стараться!

— Хорошо, хорошо, — ответил Богачев и, козырнув, пошел к себе.

Солдаты и Колотов смотрели ему вслед. Капитан Богачев шагал свободно, с тем тяжеловатым изяществом, которое присуще высоким, крупным мужчинам. Он будто догадывался, что за ним наблюдают. Ни одного лишнего движения, ни малейшего напряжения в осанке.

«И конспекты мои понравились, и на занятиях ни одного замечания, — думал Колотов. — Интересный мужик!»

Колотов не знал — да и откуда было ему знать (такие вещи держатся в секрете), — что не далее как сегодня утром Богачев был вызван в штаб и с ним разговаривал полковник Клюев. Беседа была сугубо деловой и касалась непосредственно Богачева: его повышали в должности, ему предстояло в скором времени командовать батальоном.

Приказа по полку еще не было. Ни одна душа не ведала о приближающихся переменах. Но Богачев уже мысленно примерялся к новой работе.

Вот откуда у командира роты было хорошее настроение.

5

Партгруппа собралась через два дня.

За минуту до того как Роговик открыл собрание, пришел подполковник Зеленцов.

Появление Зеленцова было неожиданностью для всех, однако на Жернакова оно подействовало удручающе.

«Ну вот, пришел замполит. Значит, обсуждению придается особое значение... Может, еще выставят в качестве примера... В качестве отрицательного примера», — Жернаков нервно перекладывал на столе заранее приготовленные листочки с отчетом.

Наверное, подполковник Зеленцов догадался о самочувствии Жернакова. Чтобы дать ему время прийти в себя, он стал рассказывать про отчеты в других батальонах. Какую пользу они принесли, как заинтересованно и доброжелательно велось там обсуждение.

Присутствующие оценили замечание Зеленцова: ничего чрезвычайного, никаких сенсаций — обычная партийная работа. Не вздумайте перегибать палку.

Наконец Роговик дал слово Жернакову. Тот откашлялся и, как всегда принято в отчетах, начал с общей характеристики взвода: сколько человек с полным средним образованием, сколько с неполным, откуда эти люди, каков уровень военной подготовки, что представляет собой сержантский состав.

Докладывал он несколько торопливо, видимо, волновался. После общей части, опять же следуя принятому шаблону, заговорил об успехах, скрупулезно перечисляя показатели в летний период и на контрольной проверке, когда взвод добился наивысших результатов.

— Солдаты с большой ответственностью подходили к каждому занятию, — вычитывал Жернаков по бумажке. — Сержанты проявляли требовательность и показывали пример. Все это позволило нам включиться в соревнование за лучший взвод полка. По летним показателям, — снова напомнил Жернаков, — взвод занял в батальоне первое место.

Он сделал паузу, чтобы присутствующие могли лучше прочувствовать: первое место в батальоне не шутка. И, воспользовавшись этой паузой, Варганов подал реплику:

— Вот так бы и продолжали работать.

— Мы и продолжали, товарищ старший лейтенант, — ответил Жернаков.

— Тогда почему же вдруг срывы?

— Дело в том... — И Жернаков начал называть причины некоторых срывов: на стрельбище не учли погодных условий, сержанты ослабили контроль за дисциплиной — на последнее обстоятельство Жернаков особенно нажимал. — Большая доля вины лежит и на мне, — продолжал он, перебирая в руках листки. — Надо было принять меры, настроить людей...

Зеленцов, сидевший в стороне, вздохнул:

— Разумное решение. Почему же не приняли мер? Что мешало?

— Да вот, — Жернаков пожал плечами, на лбу его собрались складки, — я старался избежать взысканий... Люди взрослые, образованные; я думал, сумеем договориться, поймем друг друга...

Жернаков вздохнул и, поглядев в листок, стал докладывать дальше. Столько-то выпущено боевых листков, такие-то беседы проведены с сержантами. Сообщил торжественным тоном о поощрениях: это ведь тоже характеризует взвод с положительной стороны. Он перечислил фамилии солдат и сержантов, которые за успехи в учебе и за дисциплинированность получили краткосрочные отпуска и побывали дома.

Закончил Жернаков свой отчет критикой в собственный адрес («Многое зависело от меня... Я не сумел...»), зачитал план мероприятий на ближайший месяц, выразив надежду, что товарищи помогут усовершенствовать этот план и вообще укажут ему на недостатки с целью их полного искоренения.

Он поглядел вокруг и сел.

— Докладчик закончил, — сказал Роговик. — Будут вопросы?

Собрание молчало. Роговик посмотрел на Варганова, на Зеленцова и предложил перейти к прениям. Первым взял слово лейтенант Никонов.

— Прежде всего про сам отчет! — начал он резко. — Мне он не понравился.

Слова эти неожиданно вывели Жернакова из равновесия, и он, волнуясь, негромко крикнул с места:

— А я и не собирался тебе нравиться!

Никонов внимательно посмотрел на Жернакова. Потом отвел глаза.

— Тут говорили про срывы в первом взводе, — продолжал он спокойно. — Почему произошли срывы? Какие причины? На мой взгляд, Жернаков ушел от прямого ответа. Странно было слышать его рассуждения: понадеялся на сержантов, рассчитывал на сознательность... Нет, причина, по-моему, в другом. Жернаков видел недостатки, но боялся испортить общую картину благополучия. Меня, например, очень удивляет случай с Саватеевым. Ведь Саватеев был во взводе на хорошем счету. Недавно ему в качестве поощрения дали краткосрочный отпуск. Жернаков не упомянул про это в докладе. Вот я и думаю: как же так, почему получилось, что человек, которого считали хорошим, которому выдали такое большое поощрение, совершил тяжкий проступок?

В комнате тишина стала напряженной. Было слышно, как далеко в коридоре кто-то ходил.

Никонов обвел присутствующих взглядом и продолжал:

— Почему так получилось, что первому взводу создавались подчас условия для занятий лучшие, нежели второму или третьему? Примеры приводить не буду — вы хорошо знаете их. Но все же почему? Откуда такое различие? А какой взвод чаще всего посылается на хозяйственные работы? Третий взвод лейтенанта Колотова, мой взвод пореже. Но взвод Жернакова вообще освобожден от таких нагрузок. Не потому ли и начались там непорядки, что людям показалось, будто они на особом положении? И виноват здесь, давайте говорить открыто, не один Жернаков. Хотя я никак не могу понять его в чисто человеческом плане: как можно было мириться с тем, что его взводу создают наиболее выгодные условия? Какая же тут заслуга, если соревнование ведется не на равных? Другого бы это обидело. А Жернаков делает вид, что ему ничего не известно. Я однажды попытался поговорить с ним по душам, так он оскорбился и неделю со мной не разговаривал.

Никонов помолчал немного, как бы собираясь с мыслями.

— Жернаков наверняка и сейчас обижается на меня. Напрасно обижается — я отношусь к нему с уважением. Я считаю его способным офицером. Талантливым офицером. Потому и говорю. Он многого достиг. Только вот беда — не поделится своим достоянием, не подскажет, не посоветует в нужный момент. Его взвод должен быть первым, до остальных ему дела нет. Почему?

Тишина наступила в комнате. Такая тишина, что через стенку было слышно, как дежурный по роте командовал: «Выходи строиться!» Дежурный повторил эту команду сначала в глубине коридора, потом ближе и ближе... Сегодня суббота — в клубе кино. Рота направлялась в клуб.

* * *

Собрание продолжалось уже два часа. Один за другим вставали коммунисты, проходили к столу, говорили о воспитательной работе во взводе Жернакова, о стиле взаимоотношений между командиром и подчиненными.

Богачев сидел слушал. Лицо его было спокойно. Только блеск глаз из-под мохнатых насупленных бровей выдавал: нелегко давалось ему это спокойствие. Отчет отчетом, но в словах некоторых выступавших, и особенно у Никонова, прозвучал явственный упрек ему, командиру роты. Богачев это почувствовал, хотя фамилия его не называлась. Он понимал, что другие тоже знают, в кого метил Никонов, рассуждая об особых условиях для взвода Жернакова, о непорядках с назначением на хозяйственные работы.

Ну что ж! Действительно, создавал, освобождал... Верно. Челюсти у Богачева закаменели, напряглись... Но ведь и требовал, черт возьми! На занятиях! На учениях... Если кто приезжал из начальства, кого он вытаскивал демонстрировать военную науку? Кого заставлял показывать классность? Да все тот же первый взвод. Отправлял других на хозяйственные работы? Но ведь неизвестно, где было лучше: на станции, при разгрузке вагонов с кирпичом, или на полигоне, где появился проверяющий из штаба дивизии? Может, спасибо надо было сказать ему, Богачеву, за то, что отправил. С глаз долой. Избавил от нервотрепки, от упреков и замечаний. Кому не известно, что быть на глазах у проверяющего — штука не из приятных. Хотя вслух про это не скажешь. Вслух нельзя.

Неожиданно острым оказалось выступление прапорщика Газаева. Тот без обиняков выложил все. Оказывается, ради краткосрочного отпуска Саватеев выкладывался как мог, а вернулся в часть — и его будто подменили. Чего теперь стараться? Теперь жди, когда домой насовсем отправят. Да что Саватеев — внутри взвода возникали споры: почему этому отпуск, а этому только увольнительная?..

Багровый сидел Богачев за столом, чувствуя, как в него летит каждое слово, бьет наповал.

Но на этом не остановился Газаев. Он, как и Никонов, заговорил о характере самого Жернакова. Кто ближе солдату, как не командир взвода! Жернаков держится с ребятами суховато. Общается больше с сержантами, через них руководит. Недавно взвод нес караульную службу. Солдаты обижались. Невесело, говорят, у нас. Лейтенант в караульном помещении взял книжку на английском языке (образованный Жернаков офицер, кто же об этом не знает!), уединился и все свободное время просидел за книгой. Бодрствующая смена, значит, сама по себе, лейтенант сам по себе. Сунулся кто-то из солдат к командиру с вопросом — тот ответил сухо, послал к Гребенюку. И все. Пустяковый случай, а характеризует.

Под конец своей речи Жора Газаев сделал вывод: любить надо солдата, быть ближе к нему, а разными конфетными сладостями вроде отпуска прельщать ни к чему — унижает это. А если действительно человек добился успеха, заслужил по-настоящему, а не факир на час — тогда ему и поощрение. Тогда это для всех будет радость.

И снова в комнате была тишина. Не только от того, что было сказано, но и от того — кем. Прапорщик Жора Газаев, улыбчивый парень, которого привыкли видеть в комбинезоне около машин, — не из разговорчивых, на собраниях и не помнят, чтобы он выступал. Да от него порой слова не добьешься. И вдруг такая речь. Вот тебе и Жора Газаев! А еще говорили, будто глаза у него, кроме болтиков да гаечек, ничего не видят. Все разглядел. Во всем разобрался.

Председательствующий Роговик спросил: «Кто еще желает выступить?» Капитан Богачев посмотрел вокруг: похоже, ему теперь надо брать слово. Без его выступления не обойдется собрание. Значит, надо будет отвечать на поставленные вопросы, хотя они и не были обращены непосредственно к нему. Отвечать надо — от этого не уйдешь. Богачев нахмурился, соображая, как лучше, как спокойнее начать такой разговор, и уже приподнялся, чтобы попросить у председательствующего слова. Но его опередил Варганов.

Его голос прозвучал в комнате молодо и как-то даже весело:

— Разрешите мне, товарищ Роговик!

Богачев взглянул исподлобья на Варганова и тут же отвел глаза в сторону.

Конечно, замполиту полагается выступить на таком собрании, нельзя не выступить, тем более что говорить ему будет сейчас легко: долгое время отсутствовал в роте из-за болезни, о многом не знал, не догадывался. Может вообще причесать командира роты, чтобы в будущем был покладистее.

— Обсуждение отчета лейтенанта Жернакова проходит у нас, на мой взгляд, по-деловому, — начал Варганов. — Заинтересованно. Откровенно. И товарищу Жернакову, и всем нам, коммунистам роты, есть над чем подумать. Срывы, о которых здесь говорилось, не случайны, они результат ослабления нашего влияния, ослабления воспитательной работы. Элементы делячества — это острый сигнал, мимо которого нельзя пройти, это чуждые нашей работе методы, по ним следует бить, их необходимо выжигать каленым железом. Что произошло с Жернаковым? Мне кажется, ответить на этот вопрос однозначно нельзя. Надо коллективно помочь Жернакову разобраться в том, чего он действительно не понимает, и строго спросить с него за явные нарушения. Надо отмести несущественное, наносное, что уводит в сторону, и обратить внимание на существенное.

Богачев поднял глаза. Откуда берется в человеке умение вносить спокойствие и ясность? Или это заложено природой в характере?

Четыре года назад он, Богачев, приехал сюда, в далекий военный городок, и принял роту. Четыре года — срок немалый. Весной и осенью приходили ежегодно новобранцы и уходили закончившие службу. Среди них встречались трудные парни, с которыми пришлось попортить много крови и нервов. Иные так и уходили, отслужив, трудными. Но чувства ошибки или промаха Богачев не испытывал. Он не успевал подумать об этом. Жизнь мчалась вперед, и перед ним вставала новая цель, приходили новые люди, которые требовали к себе внимания, а старое как-то само собой забывалось и не будоражило.

Варганов был не такой. Он всегда тяжело переживал, если события опережали его и что-то не удавалось, если не успевал довести до конца начатое. Он сокрушался в таких случаях, думая о будущем трудных парней. И была бы его воля, он, пожалуй, задерживал бы в роте тех, кто отстал или слишком медленно продвигался в своем человеческом, гражданственном становлении. Варганов был прирожденный воспитатель, любивший свое дело до самозабвения, он был одержим мечтой о человеке, гармонично сочетающем в себе мужество, нежность, силу, ответственность. И никакие ошибки, никакие промахи и горчайшие разочарования не могли поколебать его надежд. Он был до краев заполнен своей верой в человеческое добро.

Сейчас Варганов верил в Жернакова.

— Что характеризует каждого человека? Дело, дело...

И Варганов рассказывал о первом взводе. На минувших недавно учениях — а учения — это бой! — какие задачи выполнял первый взвод? Труднейшие. Кого не щадили, бросая с фланга на фланг, заставляя нести двойную нагрузку? Первый взвод. Справился он тогда со своей задачей? Справился. Благодарность от командования получена заслуженно? Да. Значит, боеспособная единица? Боеспособная.

Вот так, спокойно, вносил Варганов ясность в положение дел. Нарушения, ошибки были. Да мы и собрались здесь, чтобы указать на просчеты, помочь изжить их. Человек живой организм. Нельзя видеть только одну сторону и закрывать глаза на другую. И у Жернакова не одни только ошибки да недостатки. Есть кое-что и другое...

— По поводу разговора о поощрениях, — сказал Варганов. — Это острый сигнал. Тут налицо деляческий подход к решению важных вопросов нашей жизни. За это надо строго спросить с Жернакова. Однако намеки на то, что командир роты чуть ли не способствовал этому, я отметаю...

Богачев прищурился, чувствуя, как жар заливает его щеки. Вот он, его черед. Варганов еще продолжал говорить, но Богачев уже не слушал. Ему вдруг вспомнился запах солнца на крутом волжском откосе. Узкая тропинка, бегущая с косогора. «Нет оснований для наказаний», — завертелась в голове глупая фраза. Если выступил Варганов, то необязательно держать речь ему. Запах солнца и извилистая тропинка, терявшаяся в блеске воды. Хорошо, когда они светят... Можно, конечно, промолчать, хотя будут недоуменные, а то и насмешливые взгляды: струсил, подумают, командир роты... Но все постепенно забудется. Все в жизни в конце концов уходит из памяти, заслоняясь другими, более важными событиями, у него будет новая должность. Работа (а он умеет работать, умеет выложиться) обладает способностью сглаживать прошлые промахи. У кого их не было. Есть даже поговорка: «Кто старое вспомянет, тому глаз вон». Варганов сказал все, он даже похвалил Жернакова, заставив взглянуть на него иначе. Правильно сделал. Молодец Варганов! Командиру роты теперь добавить нечего, да и ни к чему, пожалуй. Он (Зеленцов, конечно, знает об этом) уже отрезанный ломоть. Его рота уже как бы и не его. Его офицеры также не его. Жернаков способный человек, только очень торопится. И Никонов, и этот новенький тоже отличный парень, хотя и с заскоками, — Колотов. Его офицеры уже как бы не его. Странно об этом думать, хотя это так. Жернаков все же беспокоит. Что будет с Жернаковым после собрания? О чем он сейчас думает? Опустил голову и думает... Может, ждет? Ах, добрый неугомонный Варганов, спасибо за веру, за высоту взглядов! Нельзя, чтобы ты ошибся... Как хорошо бывало смотреть с высоты волжского откоса...

Богачев встал.

— Здесь говорили правильно. Не один Жернаков виноват в том, что во взводе сложилась такая обстановка... Ему создавались условия...

Поглядел сухо в широко раскрытые глаза Варганова и, отвернувшись, добавил безжалостно:

— Я в первую голову виноват во всем. Я создал условия. Я обеспечивал отпуска...

Дальше
Место для рекламы