Содержание
«Военная Литература»
Проза войны

Александр Васильев.

В снежном плену

1

Выстрелов Андрей не услышал. В то самое мгновение, когда Барс вдруг бросился в сторону, резко натянув поводок, исполинской силы удар обрушился на голову и сбил с ног. Боли в первые мгновения тоже не было, и потому Андрей никак не мог понять, откуда появилось большое розовое пятно, такое красивое на девственной белизне снежного покрова. Почувствовал, что лежит, в неудобной позе, и тут же хотел вскочить на ноги, но смог проделать это только мысленно: тело осталось неподвижным.

— Барс! — позвал Андрей. Губы лишь чуть шевельнулись, и звук, не родившись, умер в груди.

В лицо, теперь уже сверху, ударил снежный заряд. Андрей пошевелил ногами. Вроде целы, но подвернувшиеся при падении лыжи держат, словно кандалы. Грудью он опирался на что-то невыносимо жесткое. «Автомат, — догадался Андрей. — Надо повернуться на бок: будет удобнее вставать, и оружие удастся высвободить». Пытаясь опереться о рыхлый снег и одновременно подтягивая левую ногу, чуть развернулся на спину. Теперь бы оглядеться: где он, что с Игорем? Попробовал приподнять голову — дикая боль будто расколола череп на две части. «Что это — ранение, травма при падении?» — вот последнее, о чем подумал. А после — забытье. Исчезла и боль, и весь этот день, и он сам.

...Странно, но снежинки вдруг сделались разноцветными и обрели звук. Словно игрушки на новогодней елке, они висели на ресницах, и стоило моргнуть, как начинали раскачиваться, издавая тонкий хрустальный звон. Поначалу приятный, он, постепенно нарастая, делался нестерпимым, как звук набирающего силу реактивного двигателя. Он заполнил все пространство, и не было никакой возможности спрятаться от него. Под этот пронзительный звон снежинки крутились в бешеном хороводе. И вот сам Андрей, без единого усилия сорвавшись с места, словно бумажный самолетик, пущенный умелой рукой, полетел вверх. Сердце замерло от высоты и скорости. Вверху — серое небо, внизу — белые скалы. Он ничуть не удивился, увидев среди гор мать и братишку.

— Ма-ма! — крикнул Андрей.

Эхо отскочило от гор и пронзило все его существо.

— Ма-ма! — снова крикнул Андрей и... открыл глаза. Без всякого страха или удивления подумал: «Галлюцинация, значит, сознание потерял. Это плохо».

Попробовал шевельнуться. По затылку снова словно молотом ударили.

Странно, почему нет никаких звуков? Может, он оглох?

Андрей хотел крикнуть, вдохнул побольше воздуха и невольно застонал. Будто ножом резануло грудь. И тут же перед ним возникла печальная собачья морда. Их взоры встретились. Барс тихонько заскулил и лизнул хозяина в щеку.

Сознание возвращалось медленно, неохотно. Голову сдавило стальным огненным обручем. Что-то острое мешало дышать. И лишь снег слегка остужал эту жгучую боль. «Снег — это хорошо, — тяжело думал Андрей, стараясь не смежать веки. — Кровь остановилась на холоде. И голове вроде легче». Странно, но в одно и то же время ощущал себя беспомощно лежавшим на снегу и как бы наблюдал за собой со стороны. Именно наблюдал, без жалости и участия. Когда у него, лежавшего в сугробе, слипались глаза, исчезала боль и снежинки начинали свой звонкий хоровод, готовые вот-вот подхватить его с собой ввысь, — тот, сторонний, презрительно усмехался; тогда Андрей огромным усилием воли разлеплял веки и заставлял себя думать.

* * *

Метель, эта начавшаяся еще с вечера снежная круговерть, не прекращалась, разве только чуть ослабла. Снег, не успевший слежаться и оттого легкий и рыхлый, все вокруг укутал толстенным покрывалом. В поле зрения снова возник Барс. Он лежал совсем рядом, и стоило Андрею шевельнуться или открыть глаза, тут же тянулся к хозяину, пытаясь лизнуть. Шерсть у собаки тоже была густо запорошена снегом.

«Давно лежит, — заключил Андрей. — Интересно, который час?»

Чтобы посмотреть на часы, надо было выпростать левую руку. Но в ответ на малейшее движение резкая боль пронзала голову, свинцовой волной отдавалась в затылке, вызывая тошноту. До крови закусив губу, он поочередно подтянул ноги и, опираясь правой рукой на тонущий в снегу автомат, попытался сесть. Полностью этого сделать не удалось, но и положение «полусидя», или, вернее, «полулежа», да еще при обеих свободных руках, уже было победой. Куда-то делись лыжные палки, они бы здорово пригодились для опоры. Ну да ладно. Лыжи не мешают — и то хорошо. Можно осмотреться. И сидит он удачно — на полушубке, а не на снегу. «Теперь положить автомат на колени. Какой же он, однако, тяжелый. Так, хорошо. Теперь посмотреть время». Левая рука плохо слушалась, пришлось помогать правой. Часы, подаренные отцом перед уходом в армию, показывали без пятнадцати двенадцать. Андрей прикинул в уме: значит, он лежит около получаса. Но что же все-таки случилось? И, самое главное, где Степанов? Этого Андрей пока не понимал. Если нарвались на засаду, то почему не было слышно выстрелов? Может, он все-таки расшибся, упав в расщелину, как и Клименко? Но где в таком случае Игорь? Не провалились же они вместе? Да и Барс — вот он, рядом. Видно, нарвались на засаду. Чего-то не доглядели, упустили, прозевали. Вот тебе и опытные пограничники, вот тебе и особый нюх Барса. А на них так надеялся старший лейтенант Сенчин. Значит, все-таки засада. И если Игоря нет рядом, то... Нет, не может быть. Надо все спокойно взвесить, попытаться вспомнить подробности и тогда принять решение.

Итак...

...Уже вторые сутки мела пурга. С низкого — рукой подать — неба, не переставая, валил снег, ветер бросал его в разные стороны, засыпая кустарник, деревья, огромные валуны, дороги и тропы. В редкие и короткие минуты затишья, когда пурга, измотавшись, давала себе передышку, старший лейтенант Сенчин с удивлением отмечал, как быстро метель меняет местность. Там, где была равнина, возвышались сугробы. И без того невысокие сопки стали еще ниже, ущелья превратились в долины, пейзаж потерял присущую этому неуютному краю угловатость и хаотичность. Хилые северные деревья еле удерживали на ветвях огромные массы снега и, когда уставали, осыпали его вниз.

А жизнь на заставе шла своим чередом. Уходили и возвращались наряды, четко работала связь.

Рано утром позвонил майор Шонин, трубку снял Сенчин.

— Как там у вас? Метет?

— Метет, товарищ майор. Ни зги не видать.

— То ли еще будет, — пошутил Шонин. — Зима только начинается. — И добавил озабоченно: — Наряды не блуждают? А то ненароком как бы не сбились с маршрута.

— Все в порядке, товарищ майор. Наряды укрупнили. Людей потеплее одели. Хотя мороза и нет сильного, но ведь знаете, что такое северная пурга. На самые тяжелые участки посылаем наиболее выносливых и опытных солдат.

— Хорошо, — одобрительно прогудело в трубке, — Снегу много привалило?

— Почти на метр, да еще ветер, сами понимаете...

— Понимаю, — помолчав, отозвался Шонин. — А в такой ситуации Зеленая Падь тебя не беспокоит?

— Беспокоит.

— Вот и нас. Коварное ущелье. Хоть и в стороне вроде бы, а сходить туда надо. Уж очень глубоко оно вдается. Приманка для нарушителей. Так что выдели ребят покрепче, чтоб прошли туда и обратно с двух сторон. До Оленьего поворота пусть идут по правой стороне, назад — по левой. Там полно небольших пещер, гротов. Черта можно спрятать — никто не найдет.

— А что, — насторожился Сенчин, — имеются какие-то сведения?

— Да как сказать... Поступило предупреждение. Надо усилить бдительность. А погодка для плохого дела подходящая. В общем, действуй, Олег. И почаще докладывай.

От этого неуставного, товарищеского «Олег» Сенчин улыбнулся и, сам того не замечая, тоже на гражданский манер ответил:

— Хорошо, Константин Иванович.

— Уважь, уважь, — шутливо и вместе с тем твердо проговорил несколько изменившимся тоном Шонин и положил трубку.

«Недаром звонил, — подумал о майоре Сенчин. — Зря волноваться не будет».

А за окнами мело и мело. Казалось, самый лихой вражина не захочет в такую пургу и носа высовывать из теплого угла: нарушитель — он ведь тоже человек. Но если стать на его точку зрения, сейчас самое удобное время прошмыгнуть через границу. И не где-нибудь, а именно на ее пересечении с Зеленой Падью, где это сделать, казалось бы, сложнее всего. Зато ущелье выведет нарушителя почти вплотную к поселку и шоссе. Правда, наряды на этом участке несли службу, но они двигались не тем маршрутом, на который указал майор. Значит, Шонин опасался того, что возможный нарушитель, перейдя границу, не попрет сразу на дорогу, а скрытно будет двигаться по ущелью. Может быть, даже попробует пересидеть в пещере непогоду.

Сенчин задумался, прикидывая состав наряда. Сержант Луховицын с Барсом, рядовой Степанов и ефрейтор Клименко. Опыт у ребят есть, в Зеленой Пади тоже бывали. Правда, не в такую пургу. Но Луховицын прекрасно ориентируется, а его Барс — отличный розыскной пес, Конечно, за последние дни все измотались, но что делать? Да у пограничников и не принято жаловаться на усталость. Впрочем, как и вообще на военной службе.

Сенчин представил на секунду всех, кто пойдет в Зеленую Падь.

Андрей Луховицын, сержант, светловолосый, невысокий, щуплый с виду, но выносливый, ловкий и физически сильный парень. Родом из-под Ленинграда. Пришел на границу вместе со своим Барсом. Отслужил ровно год, а уже сержант, имеет все знаки солдатской доблести и две благодарности от командования. Серьезный парень. Вероятно, останется на сверхсрочную, а может, и в училище поступит.

Ефрейтор Иван Клименко, из Запорожья, крепко сбитый, русоволосый. Аккуратист, службу знает прекрасно, отлично владеет всеми видами оружия, хороший радист, всерьез занимается тяжелой атлетикой.

Рядовой Игорь Степанов, кубанский казак, как его сразу же здесь окрестили, — чернявый, юркий, подвижный, ловкий, как вьюн. Лыжи, правда, не очень уважает, зато лучший стрелок на заставе. К тому же в большой дружбе с Иваном, а оба вместе — с Андреем.

В общем, на этих ребят можно положиться.

Спустя несколько минут они в полной экипировке, как всегда подтянутые и бодрые, стояли перед Сенчиным, готовые выполнить любой приказ.

В принципе, этот приказ для пограничника всегда один, известен заранее: выступить на охрану государственной границы. Но сегодня задача несколько усложнялась, и начальник заставы счел необходимым подробнее объяснить ее суть.

— Необходимо проверить всю Зеленую Падь — от Кривой скалы до Оленьего поворота. Туда пойдете по правой стороне ущелья, назад — по левой. Справа — три небольшие пещерки, слева — одна, но большая. Обязательно проверить. Будьте предельно внимательны и осторожны — там немало расщелин, под снегом их не видно. Берегите лыжи, без них там сейчас не пройти. Связь держим, как обычно. Вопросы есть?

— Товарищ старший лейтенант, — сказал Клименко, — от Оленьего поворота, да еще из ущелья, устойчивой связи может не получиться.

Сенчин прекрасно понял, на что намекал ефрейтор.

— Сделаем так, — сказал начальник заставы. — Если вы к положенному времени не вернетесь, а связи не будет, по вашему маршруту выйдет тревожная группа. Еще есть вопросы?

Больше вопросов не было. Вот только разве о лыжах. Но вслух об этом никто не сказал. С одной стороны, без лыж сейчас не пройти. С другой, там, в ущелье, дно которого состоит из нагромождения больших и малых камней, где полно осыпей и предательских расщелин, лыжи, длинные и тяжелые, могут стать помехой. А без них и того хуже. Так что говорить об этом и не стоило.

Поначалу показалось, что пурга стихает. Может, так оно и было, но, когда дошли до Кривой скалы, ветер навалился неистово, словно наверстывая упущенное.

Степанов, вообще не любивший зиму, начал ворчать, что снег они месят даром, теперь самые заядлые шпионы и прочая нечисть сидят дома.

— А может, где в пещере, — вставил Клименко. Степанов, прекрасно сознавая правоту друга, промолчал.

До Кривой скалы дошли нормально, уложились во время. Луховицын доложил на заставу, что все благополучно.

— Снегу много? — спросил Сенчин.

Андрей понял, почему он об этом спрашивает. Не удивился и тому, что рядом с дежурным — сам начальник заставы.

— Больше некуда, товарищ старший лейтенант, без лыж не пройти. Все камни занесло.

— А как со связью?

Андрей и этот вопрос понял. Они у Кривой скалы хотели подключиться телефоном, но при сильной пурге не смогли найти розетку. Дальше было всего две розетки. Удастся ли их найти? Поэтому он ответил уклончиво:

— Видимо, только по рации. Проверим еще раз.

— Добро, — ответил Сенчин, и связь отключилась.

Отдохнув пять минут, двинулись дальше. Лыжи то проваливались в снег, то скрежетали по крупной щебенке. Но хуже всего было, когда лыжа застревала между крупных камней. Припорошенные сверху и незаметные для глаз, они доставляли немало хлопот.

«Ткнешься посильнее — и конец лыже», — тревожился Андрей.

Но лыжи терпели, хотя под ногой иной раз и похрустывало.

Снег валил так густо и ветер так сильно бросал его в глаза, что вскоре все пни стали похожи на снеговики, какие, играя, лепят ребятишки во дворах в оттепель. Только вороненая сталь автоматов чернела далеко не игрушечно на фоне заляпанных снегом полушубков да над Луховицыным деловито колыхался гибкий ус антенны.

Вымотались все здорово, а до Оленьего поворота осталось еще километра три. Андрей снова доложил на заставу, что все в порядке. Его, видимо, поняли, но в приемнике стоял такой треск и шорох, что сами они скорее догадались, чем разобрали слова дежурного:

— Следуйте установленным маршрутом.

— Что мы и делаем, — пошутил Клименко.

Степанов молчал. Он уже высказался и теперь убеждался в своей правоте все больше: зря они месят снег. Но служба есть служба, и он выполнит все, как положено.

— Смотри, командир, как лыжню быстро заметает, — сказал он Андрею. — Минут через пятнадцать будет ровное место.

Они обернулись. Действительно, две глубокие колеи мелели на глазах, становясь маленькими канавками и теряясь в белой мгле.

— В такой круговерти нос к носу с нарушителем можно столкнуться, — добавил Клименко.

— Столкнуться — это еще ничего, — усмехнулся Андрей. — А вот разминуться в полста шагах можем запросто.

Помолчали. Ситуация складывалась непростая.

Нарушитель, если он, разумеется, был и двигался параллельно хотя бы по середине ущелья, мог остаться незамеченным.

— Предлагаю рассредоточиться, — сказал Иван. — Идем не в затылок друг другу, а шеренгой. Полоса обзора в три раза расширится. Ну как, командир? — И вопросительно посмотрел на Луховицына.

— Согласен. Но двигаться в пределах видимости. Так и пошли: Луховицын с Барсом; слева, метрах в тридцати, Степанов; на таком же удалении — Клименко. Если фигура Степанова еще как-то различалась, то Клименко Андрей совсем не видел.

Движение замедлилось. Приходилось часто останавливаться, чтобы не потерять друг друга. Барс тоже устал, снег набился ему в шерсть. «Вот бы кого поставить на лыжи», — думал Андрей, глядя, как Барс по брюхо тонет в пушистом снегу. Кажется, преодолеть сугробы было единственной заботой Барса: он ни разу не насторожился.

Несколько километров стоили двух хороших кроссов. Наконец добрались до Оленьего поворота и сделали привал. Ветер вроде бы поутих. На обратном пути он должен был дуть в спину. «Это все же лучше, чем в лицо», — думал Андрей, а в голове крутилась мысль, что не больно это и хорошо: Барс может ничего не учуять, кроме собственных запахов.

Андрей попробовал связаться с заставой, доложить, что половина задания выполнена, но — безуспешно. Трудно сказать, слышали ли их, но они заставы не слышали: рация хрипела и попискивала.

— Давай, Андрей, мне ее пока, — сказал Клименко. — Все лишний вес сбросишь.

— Бери, — согласился Луховицын, вспомнив, что Клименко — радиолюбитель со стажем: еще до армии занимался в радиоклубе. — В твоих руках она, может, быстрей оживет. Ну что? Назад двигаем в том же порядке?

— В том же, — подтвердили разом Клименко и Степанов.

А Игорь еще добавил, глядя на овчарку:

— Барс вымотался больше нас. Андрей, может, ему идти по твоей лыжне? Все легче будет.

Андрей колебался. Возьмет ли Барс потом запаховый след нарушителя границы? Но смысл был и в предложении Игоря. По лыжне, по этой рыхлой, неустойчивой, но все же проторенной дорожке идти Барсу было бы легче. Да и движение, пожалуй, убыстрится: не собака, а он сам будет задавать темп.

— Хорошо! — согласился Андрей. — Попробуем. Если бы знать, что произойдет чуть позже...

Когда впереди бежал Барс, Андрей волей-неволей торил лыжню по его следу. Возможно, собака, чуя камни, обходила наиболее опасные места. Андрей же чутьем таким не обладал, а на взгляд нельзя было догадаться, что таит под собой белый покров. На одном из поворотов Андрей почувствовал: лыжа наткнулась на что-то твердое. Под ногой слегка хрустнуло. Упираясь палками, он дергал и никак не мог вытянуть из каменной западни ногу. Подошел Степанов, за ним Клименко.

— Сломал? — спросил Степанов.

— Вроде нет, — стараясь сохранить спокойствие, ответил Андрей, рассматривая лыжу. — Правда, чуть треснула. Ничего, дойду.

Минут через пятнадцать с того места, где находился Клименко, послышался вскрик и какой-то шум. Барс насторожился, но Андрей, ничего не видя за частыми снежными зарядами, не мог понять, что случилось. Не понял этого и Степанов, в поле зрения которого, надо полагать, находился Клименко; он тоже остановился, что-то высматривая за снежной пеленой.

— Барс, ищи! — скомандовал Андрей, перебросив на всякий случай автомат из-за спины на грудь и сняв его с предохранителя.

Барс прыгнул в ту сторону, где должен был находиться Клименко, словно обрадовался, что ему нашлось наконец дело.

В это время издали и словно бы из-под земли снова донесся крик. Овчарка метнулась на голос. Теперь Андрей еле поспевал за ней.

— Что случилось? — спросил, поравнявшись со Степановым, Андрей.

— Понять не могу, — ответил Игорь. (Андрей заметил, что его оружие тоже изготовлено к бою.) — Все время маячил слева и вдруг — исчез.

— Как исчез? — удивился Андрей.

— Откуда я знаю, как? Исчез — и всё.

— Заходи слева, — приказал Луховицын. — Мы с Барсом справа. Да, гляди, осторожней, Ивана не подстрели.

Теперь это был не просто сержант Луховицын, возглавляющий наряд. Это был командир, отвечающий за дело, которое ему поручено, за людей, которые находились в его подчинении, умеющий принимать быстрые, четкие и правильные решения.

Андрей спустил Барса с поводка. Тот пробежал метров пятьдесят и остановился, глядя куда-то вниз. У Андрея мелькнула догадка, что Игорь провалился в расщелину, которыми так богата эта чертова Зеленая Падь — гиблое место с красивым названием. Вспомнился рассказ прапорщика Поклюева о том, как семь лет назад в этом ущелье исчез ефрейтор Колядин. В наряде он шел последним. Вдруг — крик. Поклюев огляделся — исчез ефрейтор. Бросились искать его и нашли в расщелине, горловину которой замело снегом; никому и в голову не могло прийти, что под ним — пустота...

— Осторожней! — крикнул Луховицын Степанову. — Тут расщелина!

— Понял, — отозвался Степанов.

Ивана увидели не сразу. В том месте, где обрывалась его лыжня, образовалась вместительная снежная воронка, из нее острием кверху торчала лыжная палка. Снег в воронке зашевелился, послышался глухой стон.

— Иван, живой? — наклонясь, спросил Луховицын.

— ...ивва... — донеслось неразборчиво.

— Голова у тебя внизу или вверху? Руки где? Двигать ими можешь?

Клименко что-то промычал в ответ, немного погодя показалась рука в солдатской рукавице, а за ней голова в шапке. Иван дышал тяжело, с хрипом.

— Не подходите близко, — предупредил он.

— Ты цел? — спросил Игорь.

— Что-то с правой ногой, — морщась, ответил Иван. — Не могу шевельнуть ею. А так вроде ничего.

— Держись, сейчас вытянем, — сказал Андрей. Они с Игорем сняли брючные ремни, связали их.

Луховицын подал конец Клименко, а его самого страховал Степанов. С большим трудом вытащили Ивана наверх. И сразу повалились в снег, не в силах сделать ни шага. Иван постанывал. Игорь попытался снять с его больной ноги обувку. Иван скрежетнул зубами.

— Не трогай, — попросил он и виновато улыбнулся. — Надо же, угораздило меня. И рацию, Андрей, я в снегу утопил, наверное.

Только тут увидели, что рации нет, от правой лыжи остался обломок, левая же, как ни странно, была на ноге.

Степанов заглянул в воронку.

— Да-а, — протянул он разочарованно. — И пошарить там нечем. Может, слазить? — Он вопросительно взглянул на Луховицына.

— Мне одному оттуда тебя не вытянуть, — ответил Андрей. — Потом найдем. Тут метров через сто, справа, должна быть телефонная розетка. Займись с Иваном, а я попробую доложить.

Однако место подключения телефонной трубки найти не удалось. Андрей снял лыжу, начал ожесточенно копать ею снег, но все без толку.

— Ну как? — спросил Клименко.

— Не нашел, — ответил Андрей. — Доложу со следующей точки, до нее не больше километра.

Нога у Ивана болела все сильнее, он морщился, не знал, как ее поудобней пристроить.

— Если сможешь стоять, мы тебя на буксир возьмем, — предложил Степанов.

Попробовали. Не получилось. Клименко снова тяжело опустился в снег.

— Ситуация, — растерялся Степанов.

Действительно, что было делать? Оставлять Ивана здесь или попытаться пристроить его на одну лыжу и тащить волоком?

— Вы идите, — сказал Иван. — Я останусь здесь, подожду, когда за мной с заставы придут.

— Занесет тебя, не найдем, — сказал Игорь.

— А Барс зачем? — криво улыбнулся Клименко.

Но Андрей решил не оставлять Ивана. Из обломков лыжи ему на больную ногу наложили шину. Здоровой ногой Клименко стоял на своей единственной лыже, его поддерживали с обеих сторон, и так потихоньку, шаг за шагом, двигались к заставе, Иван быстро уставал, они часто останавливались передохнуть.

Волей-неволей основное внимание сосредоточилось на Клименко. Подсознательно крепла уверенность, что поход по Зеленой Пади окажется безрезультатным. Эта мысль успокаивала, и, когда Барс вдруг остановился, напружинившись, и тревожно втянул носом воздух, Андрей удивился: чего бы это вдруг? А Барс уже тянул к небольшому каменистому уступчику, который даже при таком обилии снега почему-то оставался голым. За ним виднелись каменистые осыпи, перемежаемые скоплениями булыжников. Пока Барс подозрительно обнюхивал камни, Андрей осмотрелся. Ничего хоть отдаленно напоминающего след, лыжный или пеший, не заметил. Да и Барс покрутившись вокруг камня, вроде успокоился. Андрей вернулся к ребятам.

— Что? — спросил Клименко.

— Вроде все нормально, — пожал плечами Луховицын. — Двигаем вперед. Вы потихоньку идите здесь, а я с Барсом ближе к осыпям.

Андрей прошел с собакой вдоль валунов метров двести, не торопясь, стараясь не терять из виду товарищей.

Ветер то ли стихал, то ли заворачивал с другой стороны и дул теперь порывами, между которыми на несколько секунд устанавливалась такая необычная тишина, что казалось, стоит затаить дыхание, и будет слышно, как шуршат падающие снежинки.

В одну из таких передышек Барс снова насторожился и снова, покружившись, виновато посмотрел на Андрея. Собаку тревожил какой-то запах.

Андрей вернулся к ребятам, рассказал о своих подозрениях.

Клименко сказал твердо:

— Идите вдвоем. Я пока останусь здесь. Отдохну — и потихоньку попробую по вашей лыжне двигаться.

— Если тревога ложная, мы скоро вернемся. В любом случае где-то мы все-таки подсоединимся и доложим на заставу, — сказал ему Андрей.

— Не беспокойся, сержант, — отозвался Иван. — Все будет нормально. Верни-ка, Игорь, мне автомат. С ним сподручнее.

Повесив автомат на шею и тяжело опираясь на палки, Клименко попробовал сделать шаг. Палки, на которые он теперь наваливался всем телом, утонули в снегу, однако Ивану удалось продвинуться вперед сантиметров на тридцать.

— Все отлично. Вы идите вперед, а я потихоньку за вами. Да не беспокойтесь, ни черта со мной не случится. — Он старался держаться бодро, но в глазах застыла боль.

Андрей понимал, как трудно придется Ивану, но что оставалось делать?

— Держись, мы скоро вернемся, — сказал ему.

— Сами держитесь, — ответил Клименко. — Товарищ сержант, — вдруг перейдя на официальный тон, шепотом добавил он, и все невольно замерли, а Барс, насторожившись, чутко повел ушами в ту сторону, куда смотрел Клименко.

— Что? — тоже понизил голос Андрей.

— Вроде что-то хрустнуло, — ответил Клименко. Постояли, прислушались. Кругом было тихо. Андрей переглянулся со Степановым. Тот пожал плечами.

— Показалось, — нерешительно протянул он.

— Вперед! — скомандовал Андрей.

— Если что, сигнальте ракетой, — попросил вдогонку Клименко, будто он по этому их зову мог быстро прийти на помощь.

— Сейчас не только сигнальной ракеты, салюта не заметишь, — проворчал Игорь.

Барс двинулся первым, по брюхо проваливаясь в снег, будто плывя в нем. Видимо, кроме запаха свежего снега чуткий нос овчарки улавливал что-то другое: она все чаще останавливалась и тревожно втягивала ноздрями воздух.

Андрей оглянулся. Клименко исчез за сеткой снега.

«А ведь недалеко отошли, — мелькнула мысль. — Густо метет».

Барс теперь все круче забирал вправо, туда, где длинной грядой чернели валуны, тянувшиеся вдоль ущелья. Камни то и дело подвертывались под лыжи, идти становилось все труднее.

— Думаешь, Барс взял след? — спросил Андрея Степанов.

— Посмотрим. На всякий случай возьми левее и держи дистанцию.

— Есть!

И тут произошло непонятное. Барс, рвавшийся вперед, покрутился на месте и виновато посмотрел на хозяина.

— Ищи! След! — приказал Андрей, но собака, пробежав с десяток метров, остановилась.

— Ничего не пойму, — пожаловался Андрей Степанову. — То вроде бы берет след, то теряет.

Ветер теперь устойчиво дул в спину, лишь изредка швыряя снегом то слева, то справа.

Луховицын рванулся вперед, за ним Игорь. Невысокий, худой, но жилистый и крепкий, Андрей был легок на ногу. Даже по этому рыхлому снегу умудрялся скользить, оставляя не очень глубокую лыжню.

Степанов проминал лыжню глубже, чаще натыкался на камни и отставал все больше и больше. Пятнадцать минут бега по целине да по такой погодке стоили целой десятикилометровки по нормальной трассе. Андрей, не слыша за собой Степанова, оглянулся. Его фигура больше угадывалась, чем различалась далеко сзади.

«Ничего, догонит», — подумал Андрей и снова побежал. Барс прыжками мчался рядом, не проявляя беспокойства.

«Значит, ложная была тревога, — успокоился Андрей. — Наверное, стороной прошли олени или волки. Почуяли нас и ушли наверх». Смущало одно: на снегу не было даже признака следов — первозданная чистота. Андрей снова оглянулся: нет ли Степанова? Теперь он совсем исчез из виду. Подождать? Не стоит. Надо добежать вон до тех валунов.

— Вперед, Барс!

И вот тут-то овчарка так сильно рванула поводком вправо, что Андрей не удержался и упал.

Потом... утомленный мозг никак не хотел выстраивать факты в строгой хронологической последовательности. Что было сначала: удар в голову или падение? Значит, нарвались на засаду? Но где Степанов? Его появление многое бы прояснило. Может, он преследует нарушителя? Или возвратился к Клименко? Или пошел на заставу?..

И снова перед глазами бешено закружились снежинки, на них не было сил смотреть, отяжелевшие веки болезненно закрылись сами собой. Несколько мгновений Андрей еще чувствовал на щеках теплый шершавый язык Барса, потом все исчезло, и он снова потерял сознание.

Сколько продолжалось беспамятство, Андрей не знал. Вдруг прекратился противный до тошноты звон в голове и тело перестало парить в невесомости. Он сразу почувствовал холод и тишину, открыл глаза и увидел, как сугроб снега перед его лицом шевельнулся и — рассыпался: это Барс встал и отряхнулся. Но не весь снег слетел с шерсти. Длинной бурой полоской он намерз на правой лопатке и — пятном — на холке, и потому не стряхивался.

«Пуля по касательной прошла, — сразу определил Андрей. — Значит, в нас стреляли. А ему еще, кажется, и ножом досталось».

Теперь все стало ясно. Они с Барсом ранены. Сам он получил пулю в голову и, кажется, в правую ключицу или ниже. Видимо, задето легкое. Игоря рядом нет. Хотя это еще ничего не значит. Степанов мог погнаться за нарушителем. Или ушел искать Клименко. А может, на заставу. А Барса оставил с ним. Все правильно. Вот тебе и прошли времена Карацупы. Видно, не скоро они пройдут. Интересно, сколько было нарушителей? Один, два, группа? И куда шли? Они столкнулись почти лоб в лоб. И оказались — или оказался — проворней. Теперь понятно, почему так странно вел себя Барс. Он чуял запах, когда стихал ветер. Потом терял. А следы — откуда же им быть, если шли они встречными курсами. Степанов — далеко позади. Он не мог так же неосмотрительно нарваться на засаду: должен был услышать либо выстрелы, либо лай или визг Барса. Значит, успел изготовиться к бою. Но где же он? Плохо… Все плохо... Плохо, что упустил их. Плохо, что всех подвел. Плохо, что нет рядом Степанова. Плохо, что Клименко тоже, по сути, ранен.

Андрей попробовал подняться, опираясь правой рукой о лыжную палку, почти до половины ушедшую в снег. Не получилось. Тогда приподнял ствол автомата, нажал на спусковой крючок. Нажимал и боялся — а вдруг не сработает? И вздрогнул от неожиданности, когда звонкая очередь разорвала тишину и в нос ударил острый на снегу запах пороха.

Прислушался: не отзовется ли кто? Все молчало. Ветер стих. Пурга унялась. Но редкие крупные снежинки бесшумно опускались на землю. Не исключено, что снегопад снова усилится. Тогда его, Андрея, заметет.

— Барс, — еле разлепив спекшиеся губы, прошептал Андрей, — ищи. Ребят ищи, — повторил он команду.

Барс приблизился вплотную, легонько скуля, лизнул в лицо. Андрей отметил про себя, что почти не почувствовал его прикосновения.

«Наверное, замерзаю», — спокойно подумал о себе, как о чем-то постороннем. Голову снова стянуло железным обручем, стало тошнить.

— Барс, — собирая всю свою волю, чтобы опять не потерять сознание, еще раз произнес Андрей. — Ищи! — И, превозмогая боль, легонько погладил собаку по шее.

Будто желая проверить, не ослышался ли, Барс внимательно заглянул в глаза хозяина. Прочитав в них тот же приказ, встал, коротким движением стряхнул с себя остатки снега и заковылял по снежной равнине.

2

По своей собачьей родословной Барс был голубых кровей. Мать и отец — чистопородные немецкие, или, как теперь принято говорить, восточноевропейские овчарки, принадлежавшие к элите собачьего общества.

К Андрею Барс попал случайно. Один парень из их школы увлекался собаками, и ему кто-то привез щенка из Ленинградского клуба служебного собаководства, что находится на 17-й линии Васильевского острова и при котором уже больше десяти лет функционировал КЮС — клуб юных собаководов. А в семье воспротивились. И маленький Барс перекочевал к Андрею. Так пятнадцатилетний Андрей нежданно-негаданно обзавелся настоящей овчаркой, сразу став знаменитостью среди ребят. Однако вскоре страсти улеглись: щенок рос быстро, но никаких особых талантов не проявлял. Бывший владелец Барса вместе с семьей переехал в Сланцы, посоветоваться о воспитании собаки было не с кем, и Андрей заметно поостыл к собачьим делам.

— Овчарку надо учить, — заметил однажды отец. — Иначе пропадет, хуже дворняги будет. Жаль, что я на заставе не освоил это дело.

— Пап, а ты где служил? — спросил Андрей.

— На Севере, далеко. Был у нас один парень, Сергей Кореньков, до сих пор помню. Так вот он пришел на заставу со своей собакой.

— Как со своей? Прямо из дома?

— Ну да. Удивились все.

— А он?

— Что — он? Служили они со своим псом, как положено. Даже нарушителя границы задержали. Я в пятьдесят седьмом уволился в запас, что там дальше было — не знаю.

Крепко засел Андрею в голову этот разговор. Думы постепенно обрели ясность: учить Барса и тоже проситься с ним на границу. Может быть, даже на ту заставу, где отец служил. А что? Армия не за горами: через три года. Поделился идеей с Вовкой Плетневым.

— А если не возьмут? — засомневался тот. — Не в армию, конечно, а в пограничники. Да еще со своей собакой. Может, она заразная какая. И учить ее еще ой-ё-ёй сколько.

Решили сходить к Кольке Ермакову, отец которого бессменно, вот уже десять лет, возглавлял совхозный комитет ДОСААФ.

К намерению Андрея Ермаков-старший отнесся чрезвычайно заинтересованно. Все разузнал и дал «добро». Даже книжку где-то достал о дрессировке служебных собак. Порядочно потрепанная, засаленная, поменявшая, видно, не одного юного владельца — любителя собаководства, без многих страниц, она стала для Андрея дороже любого учебника. Учителя, бывало, отнимали ее на уроках, запирали в шкаф. Андрей давал честное слово, что больше не принесет ее с собой на уроки, книжку возвращали, но через неделю-другую все повторялось.

А для Барса кончилась пора беззаботного детства. С ним перестали говорить нормальным языком. Теперь то и дело звучали отрывистые слова команд:

— Ко мне! Сидеть! Лежать!

— Апорт! Фас! Фу!

Барс готов был на все, тем более что команды эти нередко подкреплялись лакомством, но попробуй сразу разобраться в том, в чем и сам хозяин, казалось Барсу, был еще не силен.

А просто ли усвоить все премудрости, если в учебнике, как назло, не хватало самых нужных страниц!

— Апорт!

Барс преданно заглядывал мальчику в глаза и крутил хвостом.

— Апорт! — умоляюще повторял Андрей и в конце концов сам бежал за палкой.

Барс мчался рядом и первым хватал зубами конец палки.

— Молодец! Понял! — радовался Андрей.

Снова бросал палку, и снова они вместе бежали за ней. Но теперь Андрей порядочно отставал, а за палкой мчался один Барс.

Наука, как ей и положено, обоим давалась трудно.

Однако уже следующей осенью Барс предстал перед ребятами и военруком Иваном Ерофеевичем во всем своем блеске. Такого в деревне никогда не видели: собака ходила по бревну, приносила брошенный предмет, прыгала через забор, по команде ложилась и вставала. И все это с таким удовольствием, будто ничего более приятного не существовало.

— Хорошо, — похвалил Иван Ерофеевич, уже знавший о задумке Андрея отправиться с Барсом на границу. — Только, думаю, этого мало. Он должен научиться брать нарушителя.

— Не получается, — вздохнул Андрей, — И с чего начать, не знаю.

— А начать надо опять с комитета ДОСААФ. Я слышал, райком ДОСААФ организует клуб служебного собаководства. Должны помочь. Кстати, в военкомат зайди, сам все разузнай.

Через неделю Андрей выбрал время, съездил в район. В военкомате его сразу поддержали, обещали во всем помощь и содействие. А вот в комитете ДОСААФ огорчили: оказывается, если хочешь добиться для своего четвероногого воспитанника права называться служебной собакой, нужно испытать собаку по программе общего курса дрессировки. Зато познакомили с тренером из районного клуба служебного собаководства. У Андрея сердце ёкнуло, когда тот начал объяснять премудрости полного общего курса дрессировки — мало он из этого что знал. А там еще обязательная дрессировка по защитно-караульной и розыскной службе.

— Как же нам теперь быть? — упавшим голосом спросил он.

— Как быть? — переспросил инструктор-дрессировщик. Он и сам был в затруднении. — Ты мог бы с ним приезжать хотя бы раз в неделю? У нас на спортивно-дрессировочной площадке организуются занятия. А дома самостоятельно будешь закреплять навыки, выработанные у собаки в процессе занятий на площадке.

— Я-то смогу. Но только по воскресеньям. А в другие дни — только после школы.

— Ну и прекрасно. Со следующего выходного и приступим.

Так для Андрея и его питомца началась новая жизнь, полная лишений и тягот. Для Барса это было уже среднее образование. Месяца через три он успешно сдал первый экзамен. Произошло это так...

Барсу было уже больше года, когда Андрей стал с ним по воскресеньям ездить на тренировочную площадку. Правда, поездками в полном смысле слова это назвать было нельзя: обратно, как правило, приходилось возвращаться пешком. Иногда — уже затемно. Мать беспокоилась: мало ли что. Андрей уверял ее, что с Барсом нигде не страшно. Мать и верила и не верила, но на всякий случай кормила собаку повкусней. Как-то на окраине совхозного поселка на Андрея набрела компания подвыпивших парней. Неожиданно для себя он оказался у них в кольце. Четверо дюжих ребят против одного подростка. Собаку они не видели. Барс, спущенный с поводка, обследовал заросли ивняка.

— А ничего курточка, — со смехом сказал верзила и уцепился за отворот Андреева кожаного пиджачка — отцовского подарка ко дню рождения, которым Андрей страшно гордился. — Дай-ка Рыжему примерить. — И кивнул на парня, поменьше ростом и поуже в плечах.

В первые секунды Андрей молча боролся, пытаясь оторвать руку нахала от борта куртки. Но получил от кого-то из компании увесистый удар в бок.

— Ну? — угрожающе произнес верзила. К Андрею вернулось самообладание.

— Барс! Ко мне! — звонко крикнул он.

Овчарка стрелой вымахнула из кустов, мгновенно определила обидчика и, грозно рыкнув, ухватила верзилу за руку. Тот истошно завопил. Компания присмирела. Никто не в силах был двинуться с места. Вид у Барса был такой, что даже Андрей не сразу признал в нем своего доброго, покладистого друга: шерсть на загривке встала дыбом, клыки яростно оскалились, в чуть прищуренных глазах заметалась злоба.

— Убери овчарку! — фальцетом крикнул Рыжий.

— Барс, — ровным голосом подал команду Андрей, — ко мне!

Овчарка расслабилась, отпустила верзилу, села возле хозяина.

Компания стала медленно отступать.

Прошло еще два года, и мечта Андрея сбылась. После нескольких запросов и согласований он отправился со своим четвероногим другом на ту самую погранзаставу, где когда-то служил отец. Конечно, никто не помнил здесь Луховицына-старшего. Все, включая и начальника заставы лейтенанта Сенчина, были немногим старше самого Андрея. Но когда Сенчин объявил перед строем, что рядовой Луховицын прибыл на заставу с воспитанной им собакой и что здесь же почти тридцать лет назад служил его отец — Иван Луховицын, все посмотрели на Андрея с уважением. Значит, есть у парня характер. А это, пожалуй, главное для погранвойск, где вся служба — сплошные подъемы по тревоге.

Лишь старший сержант Курин смотрел на пополнение задумчиво и тревожно. Инструктор службы собак, он командовал четвероногим «личным составом» и его владельцами и боялся, что новичка и собаку придется здорово переучивать. А это, как известно, труднее, чем учить заново.

— Не грусти, старший сержант, — ободряюще сказал Сенчин. — Пес, кажется, добрый.

— По статям — да. А по характеру? Взгляд диковатый. Как бы общий курс дрессировки с самого начала не пришлось проводить.

— Поучим, не впервой, — сказал Сенчин. — А потом еще пошлем их в окружную школу инструкторов службы собак. Да и не очень важно, какой окажется собака. Важен сам факт. Представляешь, парень сколько лет готовился к службе на границе, собаку воспитывал. Сколько упорства и труда вложил в это. А за ним и еще кто-нибудь потянется. Традиция! Сумели бы ее только там, на месте, поддержать.

Андрей не слышал этого разговора, но с первых дней пребывания на заставе его охватило сомнение: а не зря ли он все затеял?

— Не унывайте, рядовой Луховицын! — с улыбкой сказал лейтенант, заметив его «опрокинутую» физиономию. — И вас, и вашего Барса будем учить, без этого нельзя. Надеюсь, к этому готовы?

— Так точно, товарищ лейтенант! — по-уставному четко ответил Андрей. — Только вот за Барса беспокоюсь.

— Все будет в порядке.

Однако «порядок» пришел не сразу. Первые месяцы в кровь сбивал ноги и руки, уставал так, что стоило добраться до койки — почти мгновенно засыпал. Нет-нет да и приходила язвительная мыслишка: сам напросился, дурак. Но не давал ей ходу, загонял в глубь сознания.

Поначалу за каждым камнем, за каждым хилым северным деревцем мерещился нарушитель. И сами собой впивались в автомат пальцы, холодком полыхало под ложечкой. Тогда старший наряда (в те дни им чаще всего оказывался служивший последние полгода сержант Литвяк), неизвестно по каким признакам угадывавший его состояние, говорил спокойно, с юморком, но без насмешки:

— Нэ паникуй, Луховицын. Поверь, у той скалы ни единого чертяки нэма. Бачишь, як собачына иде спокойно?

Андрей очень боялся, что Литвяк будет подтрунивать над ним при ребятах, но тот и словом не обмолвился.

Через три месяца Андрей стал самостоятельным, полноправным стражем границы.

После строгой отборочной комиссии Андрея с Барсом зачислили в школу сержантского состава — инструкторов службы собак. Только здесь и он, и Барс до конца поняли разницу между «средним» и «высшим» образованием по караульно-розыскной службе, и Андрей лишь усмехнулся про себя, вспоминая, как он пытался когда-то научить Барса бегать за брошенной палкой.

Потом снова родная застава, и снова он предстал перед Сенчиным, но уже не как неловкий, угловатый новичок, а бравым, подтянутым сержантом. Более строгим, преисполненным чувства собственного достоинства, стал и Барс.

— Смотри, Курин, какие молодцы, — сказал Сенчин. — Рассеялись твои сомнения?

— Давно и окончательно, товарищ старший лейтенант, — ответил Курин. — Уйду в запас, думаю, Луховицын меня заменит.

— Пожалуй, — неопределенно ответил Сенчин. Ни Андрей, ни Курин не знали, что Сенчин смотрел дальше и уже видел в Луховицыне будущую замену себе, а не Курину.

3

Свежий снег, казалось, все пропитал своим запахом, но Барс улавливал в нем столько оттенков, что, сумей он об этом рассказать Андрею, тот остановился бы в недоумении: куда идти, что делать? Но Барс прекрасно знал службу. Того, самого нужного, чужого человеческого запаха, не было, и, значит, надо, не обращая внимания на усталость, мокрую шерсть, бежать, вернее, прыгать по сыпучему снегу вперед. Вперед и вперед — пока не последует другая команда.

Барс не мог понять, почему оставили Клименко одного в этой пурге. Он несколько раз вопросительно-тревожно оглядывался на Андрея, но тот истолковал его взгляд по-другому.

— Устал, Барс? — спросил участливо, поглаживая овчарку между ушей. — Потерпи, скоро дойдем. В чистом поле мы с тобой теперь неизвестно куда бы забрели. А тут — прямехонько на заставу.

Барсу было приятно внимание хозяина, да и минутный отдых не помешал. Но вот ветер, дувший теперь в спину и оттого проникавший глубже в шерсть, на мгновение стих, и Барс уловил запах, которого до сих пор не было. Откуда он шел — пока оставалось загадкой, тем более что снова задул ветер и унес этот запах.

Барс покрутил головой — ничего. Это движение не осталось незаметным для Андрея.

— Барс, ищи! — приказал он. Но что искать?

Барс виновато посмотрел на хозяина.

— Ищи, Барс, ищи!

Нет, не мог Барс выполнить команду, как ни хотелось ему этого. Он тщательно обнюхал камни, попрыгал метров сто поперек ущелья — чем-то привлекли его очень похожие на старую лыжню две параллельные канавки, и ни с чем остановился, снова виновато взглянув на Андрея. А ветер, будто поддразнивая Барса опять стих, и опять в его ноздри проник запах, которого он до сих пор не знал: что-то терпкое, резкое. От неожиданности Барс остановился и чуть не чихнул. Он быстро обнюхал камни, не занесенные снегом, место вокруг них — и ничего подозрительного не учуял. Следа не было. Запах распространялся по воздуху, но откуда — Барс понять не мог.

— След, Барс! Нюхай! — повелительно произнес Андрей.

Барс прекрасно понимал, чего требовал хозяин, но что сделаешь, если следа и не было?! А как только начинался ветер, пропадал даже и неясный, тревожный запах, который шел неизвестно откуда. Но как объяснить это хозяину? Барс останавливался, смотрел виновато, крутился на месте.

— След, Барс! — раздавалась привычная команда, и Барс снова искал, искал. И нашел наконец!

Ветер, изменив направление, колыхнул воздух справа, от серой гряды огромных валунов, и тонкие, чуткие ноздри Барса словно обожгло сильным запахом чужого человека. Барс с силой втянул воздух, напрягся, шевельнул ушами. Шерсть на загривке вздыбилась, верхняя губа приподнялась, обнажив грозные клыки. Барс слегка зарычал и сильно натянул поводок. Неужели хозяин не понимает, что надо бежать к тем камням?

— След, Барс! Нюхай! — послышались команды. Овчарка, то поднимая голову и жадно втягивая ноздрями воздух, то нюхая снег и камни, большими прыжками двигалась к гряде камней. Андрей на лыжах шел следом.

Как сразу все изменилось!

Теперь они не просто месили снег в этом чертовом ущелье с красивым названием, а преследовали нарушителя. Барс, забыв об усталости, прыжками преодолевал снежную целину, обнюхивал все подозрительные места.

Андрей едва поспевал за ним. Игорь и вовсе поотстал.

А запах то исчезал, то появлялся вновь. В зависимости от этого Барс двигался то быстрее, то медленнее и в такие минуты чувствовал себя виноватым.

Так продолжалось еще некоторое время. Массивная гряда, сложившаяся тысячелетия назад из огромных валунов, оставалась справа и, как ни понукал Барса Андрей, не привлекала его внимания. Если бы не ветер! Он нес с собой вовсе не те запахи, которые насторожили бы Барса. Пахло Андреем, Степановым, даже их оружием, одеждой — пахло своим, привычным, — и это сбивало с толку. А ветер все кидал и кидал в спину холодные снежные заряды, и конца этому, казалось, не будет.

И вдруг Барс не просто почуял, а всем своим существом почувствовал опасность. Она исходила от огромного валуна, возвышавшегося сбоку. Что было за валуном, Барс не знал, но сильно дернулся туда, пытаясь упредить грозящий удар. На подготовку уже не оставалось времени. И Андрей, наверное, не успел понять, почему Барс рванулся вбок и потащил его за собой, да так, что хозяин упал. В это время раздался глухой выстрел, за ним — еще один и еще. Барс почувствовал, как обожгло лопатку и передние ноги вдруг утратили силу. Запахло отвратительной кислятиной. Поводок, который до того крепко держал в руках Андрей, совсем ослаб. И тут же Барс увидел незнакомца, ощутил всю полноту того запаха, следы которого привели сюда. Человек медленно выдвигался из-за валуна. Он сделал один скользящий шаг, другой, третий, резко вскинул руку с оружием. Сейчас снова раздастся выстрел. Волна свирепой ярости захлестнула Барса, сдавила горло. Улучив мгновение и забыв про боль, он вскочил и хорошо натренированным движением вцепился в руку, державшую оружие.

Незнакомец попытался высвободиться, да не тут-то было. Никогда еще, ни на одной тренировке, ни в одной драке не сжимал Барс челюсти с такой силой. Как и учили, дернул незнакомца за руку, тот потерял равновесие и плюхнулся в снег. Взгляды человека и овчарки встретились. В глазах Барса — неукротимая ярость. В глазах пришельца метались ненависть, страх и боль. Но он тоже был силен и тренирован. Левой рукой выхватил нож, нажал кнопку, сильная пружина с легким звоном вытолкнула наружу лезвие, и, если бы Барс не увернулся, оно вошло бы ему в горло. Однако лезвие наискось все же задело шею, вспоров кожу. Незнакомец поднял руку для второго, более сильного удара, и Барс, почуяв это, разжал челюсти, мгновенно вскочил на ноги. Если бы не два ранения — боль в лопатке и шее сковывала движения, — он успел бы схватить незнакомца и за левую руку, но, потеряв быстроту реакции, промедлил, и этой пары секунд хватило незнакомцу, чтобы вскочить на ноги. Пистолет лежал в снегу: он выронил его, когда собака впилась в запястье. Нагнуться за ним — овчарка бросится сзади, снова свалит в снег и тогда уж от нее так легко не отделаешься. Ударить еще раз ножом? Далеко, успеет увернуться. Бросить в нее нож? Но правая рука плохо слушалась, а левой он мог промахнуться.

Барс, ощерив клыки, следил за незнакомцем, приноравливаясь поудачнее схватить его за другую руку. Как мешала ему сейчас боль в лопатке! Она не проходила, становилась все сильнее, разливалась по телу горячими волнами, и оттого каждое движение давалось с трудом. А тут еще сзади послышался стон Андрея.

Барс оглянулся, а незнакомец, воспользовавшись этим, нагнулся и схватил со снега пистолет.

Он почувствовал себя значительно увереннее и решил до конца разделаться и с недобитым пограничником, и с раненой собакой.

И тут, слегка приглушенная метелью, ударила автоматная очередь, несколько пуль взвизгнуло над головой. Не дожидаясь второй очереди, еще не видя, кто стрелял, но мгновенно сообразив, что дела его плохи и надо, как говорят русские, брать ноги в руки, пришелец наугад выстрелил в собаку; услышав ее легкий визг, с радостью отметил, что попал. Быстро развернулся, помчался назад по своему следу, ища случая юркнуть за каменную гряду. Сзади раздалась еще одна очередь, пули просвистели сбоку. Он оглянулся. За пеленой снега ничего не просматривалось. Ни собаки, ни людей.

«Оторвался», — подумалось с облегчением. Хотя и не самый подходящий момент для воспоминаний, когда за тобой гонятся пограничники, но, видимо, потому, что начал искать виновных в неудаче, так остро вспомнились последние дни подготовки к переходу границы. Разрабатывая и отбрасывая вариант за вариантом, парни из ЦРУ остановились наконец на том участке границы, где неглубокое, но протяженное ущелье вдавалось далеко в тыл пограничной полосы и выходило к населенному пункту Н., целому городку по северным масштабам, связанному оживленным шоссе с железной дорогой.

На сопредельном с советской границей участке провели не одну тренировку. Работали «под геологов». Все было организовано «тип-топ», даже вездесущие газетчики не обнаружили в этом ничего подозрительного, пресса ограничилась небольшими информационными сообщениями.

Дешево отделавшись от журналистов, «геологи» довольно потирали руки, не предполагая, что две крохотные заметки в провинциальных газетах в разделе хроники с настороженностью встретили совсем другие читатели.

Командование пограничного округа ждало перехода границы или иной провокации в ближайшие десять — пятнадцать дней. А когда началась пурга, последовал звонок на заставу. Предупреждение было своевременным, наше командование будто знало, что «геологи» станут действовать по принципу: чем хуже, тем лучше.

«В снегопад, когда сама природа усердно заметает следы, необходимо продвинуться по ущелью как можно глубже, желательно до выхода к населенному пункту, — думал нарушитель. — Если же это сделать не удастся — не лезть на рожон, а сутки-двое отсидеться в укромном месте и, лишь тщательно изучив обстановку, предпринять последний рывок: Зеленая Падь — город Н. Документы были в полном порядке, так что проблем с выездом из города не должно возникнуть».

Экипировку и грим предусмотрели до мелочей. С помощью опытного гримера лицо приняло такое неприметное и бесцветное выражение, начисто лишившись каких-либо индивидуальных особенностей, что стороннему глазу не за что и зацепиться. Лицо как лицо. Может, даже видел где-то. А вот где, какие глаза, нос, брови — скажешь не сразу. Впрочем, в неприметную физиономию никто вглядываться не будет. Одежду достали тоже неброскую. Долго думали: брать ли оружие? Решили: брать. Но в ход пускать лишь в самом крайнем, безвыходном случае.

— Ты не в Штатах, — не удержался от шутки один из наставников.

Когда небо начала затягивать глубокая серая пелена, Джон — руководитель их «экспедиции» — сообщил:

— Ну, старик, готовься. Завтра обещают такой снегопад, какого в этих местах так рано не наблюдалось уже лет двадцать.

И действительно, снег пошел как по заказу. Словно в густом тумане, ничего не было видно уже в пятнадцати — двадцати футах. Две полосы, оставленные лыжами, через семь — десять минут почти полностью заметало. Захоти он тогда вернуться через полчаса назад по своему следу, не смог бы этого сделать: лыжню засыпало. В этой пелене ничего не стоило заблудиться, но в том-то и состоял расчет, когда делалась ставка на плохую погоду, что ущелье вроде туннеля не давало сбиться с пути и обязательно выводило в нужную точку. Если, конечно, не свернешь себе шею.

Он долго брел по долине, незаметно переходящей в ущелье, которое русские неизвестно почему называли Зеленой Падью, хотя там никакой зелени, кроме лишайников на хаотически разбросанных валунах, не произрастало. Часто останавливался, прислушиваясь и вглядываясь в мутную пелену вокруг. Все будто вымерло. Но когда первый раз провалился в расщелину, стал больше смотреть под ноги, чем по сторонам. И все же снова угодил в каменную яму-ловушку. Не упал, а будто нырнул в снег, больно ударившись коленом об острый гранитный выступ.

Выбраться оказалось непросто. Руки и ноги не находили опоры. Мешали лыжи. Решил отстегнуть их. Но попробуй добраться до крепления, нащупать в снегу замок голыми руками! Мысленно чертыхаясь, потерял не менее получаса, пока выбрался на поверхность, порядком поизодрав одежду об острые камни.

Встал на свои пластиковые коротышки — не сломались! Через десяток метров почувствовал боль в колене. Думал, пройдет. Нет, с каждым шагом боль усиливалась, и тут он понял, что надо осмотреть ногу и вообще не плохо бы выделить на отдых минут двадцать — тридцать..

Приметив невдалеке у пещеры что-то темное, он направился туда в надежде укрыться от бури. Но оказалось, что это не пещера, а, скорее, грот с плоским камнем у входа, по необъяснимому капризу природы не занесенным снегом. Присел на камень, снял лыжи, осмотрел и пощупал колено. Дело, судя по всему, обстояло неважно: может быть, поврежден мениск, наверняка рассечена кожа, раз уж не выдержала знаменитая суперткань комбинезона. Колено надо забинтовать, а для этого снять чертову шкуру, разуться.

Хлебнув глоток виски, занялся операцией. И вот тут-то впервые в душу закралось сомнение: а правильно ли выбран маршрут? Было известно, что эта дьявольская Зеленая Падь — скопище камней и ям. Недаром даже русские пограничники сюда не заходят, предпочитая вести наблюдение сверху. И где гарантия, что он после всех мытарств не выйдет прямо на пограничный наряд — вот я, ребята, — если еще раньше не рухнет в расщелину, где его засыплет снегом?

«Эти идиоты отсиживаются в теплой палатке и уже небось радируют, что операция развивается успешно, — усмехнулся он. — Послушать, что бы они запели, окажись на моем месте».

Но, сделав еще пару глотков, сказал сам себе: «Нечего паниковать раньше времени. Все идет прекрасно. Туго перевязанное колено почти не болит. Без отдыха можно пройти еще миль десять. А это — практически вся оставшаяся длина Зеленой Пади. Снег? Это и плохо, и хорошо. Идти тяжело, и можно нос к носу столкнуться с русскими. Зато он так тщательно засыпал лыжню, что ее и сейчас-то обнаружит только очень внимательный взгляд, а еще через десять минут будет абсолютно ровное место. Собака? Но перед выходом лыжи, палки, обувь обрабатывались специальным составом, затрудняющим работу по запаховому следу. К тому же поверх лыжни основательный слой снега». Несколько успокоившись, но не теряя бдительности, двинулся дальше.

Когда пурга делала передышку, останавливался и он. Отдохнуть и послушать тишину. В одну из таких пауз обостренный слух уловил какой-то звук вроде легкого металлического позвякивания. Затаил дыхание, осмотрелся. Взгляд не мог пробиться сквозь плотную завесу снега, а вот звук различить удалось. Он шел откуда-то из середины ущелья. Если бы это был лай собаки или человеческий голос — он знал бы, как поступить. Что могло значить легкое позвякивание? Минут пять он стоял, прислушиваясь, боясь шевельнуться и вздохнуть, но задул ветер, швыряя снежные заряды, и в монотонном гуле уже ничего нельзя было разобрать.

Он снова двинулся вперед. Его будто подстегивали кнутом. Сам того не замечая, он мчался как на гонках, падал, ушибался, тут же забывая об этом, снова бежал, замирая в минуты затишья, словно гончая в стойке, ожидая и боясь уловить тот же непонятный таинственный звук.

В одну из таких коротких передышек он почувствовал, что смертельно устал: «Еще четверть мили, и свалюсь, как загнанная лошадь». Но тут же озлился на себя: «Распустил нюни, идиот. К черту галлюцинации».

Судя по всему, он уже так далеко зашел на советскую территорию, что все пограннаряды остались в стороне.

Впереди слабо просматривался огромный валун. За ним можно было неплохо отдохнуть. Но, подойдя к валуну, даже и не шестым, а бог знает каким чувством уловил, что в окружающей обстановке что-то изменилось. На хруст снега под его лыжами будто накладывался еще какой-то звук. Или это ветер бил по камням снежными струями? Однако в следующую секунду раздался тот же глухой металлический звук, какой слышался раньше. Он увидел, как наперерез ему из снежной пелены выплыла человеческая фигура. В долю секунды понял: это — конец. Ни затаиться, ни спрятаться уже нет времени. Вот он — крайний случай! Рука сама дернулась к пистолету, но мешала лыжная палка. Отбросил ее в сторону, выхватил оружие, оттянул затвор, поднял руку с пистолетом на уровень глаз. И тут заметил собаку. На секунду замешкался. Кого бить первого? Человека или собаку? Решил — человека. Как в тире, плавно надавил на спусковой крючок. Но в то же самое мгновение, когда палец делал последнее усилие, чтобы пододвинуть гашетку к роковой черте, человек, державший на поводке собаку, отскочил в сторону, отчего прицел сбился, и тогда инстинктивно он «поторопил» выстрел — плавное давление на спусковой механизм закончилось непредвиденным рывком. Однако выстрел получился отменным: видимо, не успев сообразить, что же случилось, пограничник дернулся вперед и неестественно медленно стал ничком падать в снег.

Кто же знал, что их окажется двое? Впрочем, он знал, что наряды, как правило, ходят по трое, а не по двое, да забыл. Значит, остались еще двое? Они не отвяжутся, это уж точно. Будут преследовать и без собаки.

4

Едва поспевая за Луховицыным, Степанов злился: на себя — за то, что отставал все больше и больше, на Андрея — куда мчится, словно угорелый? Нарушитель по такому снегу далеко не уйдет. Минутой позже, минутой раньше — все равно нагонят. Но когда в стороне, где растворились в снегу Андрей и Барс, легонько хлопнул выстрел и послышалась возня, Игорь понял, что Андрей не напрасно взял этот бешеный темп. Он побежал, ожидая, что вот-вот раздастся либо властный Андреев голос, останавливающий того, кто стрелял, либо дробь автоматной очереди, но ни того, ни другого не произошло. Это сразу насторожило: неужели Андрей нарвался на засаду?

Приготовив автомат к бою, Игорь взял немного в сторону от Андреевой лыжни, но так, чтобы две проложенные им канавки и глубокий след Барса все время оставались в поле зрения. Сквозь хлопья снега он заметил человеческую фигуру. Степанову показалось, что тот приготовился стрелять в кого-то, лежащего в снегу. «В Андрея, — мелькнуло в голове, — добить хочет!..» Не раздумывая и почти не целясь, выпустил по фигуре короткую очередь. И уже потом, видя, что нарушитель удирает, заорал вслед что было мочи:

— Стой! Руки вверх! Стрелять буду!

Разумеется, этот крик никого не остановил. Игорю снова пришлось нажать на спусковой крючок. Сначала показалось, что попал. Обрадовался — и перепугался: а вдруг убил? Но тут же с досадой убедился, что, скорее всего, даже не ранил: уж очень резво улепетывал незнакомец; вскоре его белесая фигура совсем исчезла в густой снежной пелене.

— Врешь! Догоню! — шептал Игорь, с досадой отмечая, что ноги не слушаются, лыжи то разъезжаются в стороны, то наезжают одна на другую. — Андрюха сейчас бы в два счета догнал, а я...

Друга он увидел лежащим в снегу и не сразу сообразил, почему вокруг головы снег красный, а поняв, оторопел: «Неужели убит?»

Подбежал к Андрею, взял под мышки, начал приподнимать, потихоньку приговаривая:

— Потерпи немного. Я сейчас, сейчас, все будет хорошо...

Андрей застонал. Оставаться с ним или преследовать нарушителя? Эх, жаль, нет Ивана! Игорь попытался положить Андрея поудобнее, но он бессильно завалился на бок.

— Андрей! Ты слышишь меня? Андрюха!

Но сержант молчал, изредка постанывая. Степанов получше подоткнул ему с боков полушубок, поправил ноги с надетыми на них лыжами, воткнул рядом палки: если занесет, найдет это место по их концам. Не навалит же в конце концов снегу еще на полтора метра.

— Андрей, жди меня тут, я достану этого гада, — со слезами в голосе упрашивал он Луховицына, будто тот порывался броситься в погоню.

В стороне кто-то шумно вздохнул. Андрей схватился за автомат, резко повернулся — и увидел собаку, потихоньку ползущую к ним.

— Барс? А с тобой что?

Овчарка в ответ жалобно заскулила. Ее шея была густо измазана запекшейся черной кровью, в глазах стояли слезы. Барс попытался подняться на ноги — и не смог.

— Сиди здесь! Понял? Сиди и жди, я скоро...

Барс понял. Подполз к Андрею, улегся рядом, всем своим видом давая понять, что готов защищать хозяина, сколько станет сил.

— Я побежал, Андрей! — приглушенно доложил Степанов, словно сержант мог его слышать.

Пожалуй, только теперь Игорь по-настоящему удивился, какой густой валил снег: за те минуты, что он задержался возле Андрея, проделанная нарушителем лыжня изрядно «постарела».

«А ведь и совсем засыплет, — испугался Степанов. — Надо бежать».

Теперь он рациональнее расходовал силы. Шел скользящим шагом, активно помогая себе палками. И — удивительное дело — двигался вроде не спеша, а получалось быстрее.

«Нагоню, не уйдет», — билась неспокойная мысль. О том, что его самого может постигнуть участь Андрея, не думалось. Догнать, обезвредить, захватить, в крайнем случае уничтожить нарушителя — только об этом думал он сейчас. Гонка преследования длилась уже минут пятнадцать. Что он выигрывает ее, Степанов понял по бегущей перед глазами торопливой лыжне: она стала чище, свежее, хотя снегопад и не думал делать передышки.

«Ага, догоняю». Он внутренне напрягся, готовясь к драке. И в этот миг где-то далеко, отраженная многократно стенами ущелья, простучала автоматная очередь родного «Калашникова».

«Иван! — обрадовался Игорь. — То ли о себе дает знать, то ли нарушитель на него вышел».

Степанов еще не знал, какую добрую службу сослужила ему выпущенная в небо Иваном очередь. Услышав ее, нарушитель заметался. Он уже думал, что повезло — оторвался, ушел. А, выходит, оказался в кольце. Пограничники обложили его, как зверя. Сзади — погоня. Спереди — наряд. Имеет ли смысл продолжать цепляться за иллюзорную возможность спасения? Ну уложит еще одного пограничника, но всех не перебьешь. Может быть, спасение — не в бегстве, не в бессмысленном сопротивлении, а в умении верно оценить обстановку? Кто посоветует, как поступить? Сейчас он сам себе и советчик, и шеф. Повернуть назад, поднять руки? Жизнь наверняка сохранят. Он ведь профессиональный разведчик, много знает и может пригодиться. Жаль, если солдата убил. Молодой, неразумно сунулся под пулю. Впрочем, возможно, он и не убит, а только ранен. Тогда дело примет обычный, нормальный в таких случаях оборот.

Нет ничего хуже сомнений. Особенно в минуту опасности. Они парализуют волю, помрачают ум, виснут кандалами на руках и ногах...

Степанов даже удивился: уж очень неровную, ломаную лыжню оставлял нарушитель. А вот и совсем странный след: будто он пытался повернуть назад, да раздумал. Что это? Как и Андрея, хотел встретить его пулей или надумал сдаваться? На последнее не похоже. Видать, матерый волк.

И тут впереди заметил едва различимую за снегом человеческую фигуру: «Нагнал!» Гулко застучало сердце. Но сейчас не до эмоций. Сейчас нужны твердая рука и четкая команда.

— Стой! Руки вверх! — крикнул Степанов. Автомат лежал в ладонях как влитой. В случае чего — не промахнется.

Человек впереди замельтешил, хотел повернуться лицом к своему преследователю.

— Стоять! — снова крикнул Степанов.

По мельтешению незнакомца он понял, что выиграл этот поединок и стал хозяином положения.

— Не двигаться! Руки вверх! — И для острастки нажал на спусковой крючок.

Короткая очередь прошила снежную пелену примерно в метре-двух от нарушителя. Степанов увидел, как он, то ли раздумывая, то ли нехотя стал поднимать руки. А в это время, как бы в ответ, спереди и чуть сбоку, но уже значительно ближе, чем раньше, простучал «Калашников».

«Иван!» — невольно радостно улыбаясь, хотя обстановка к этому не располагала, подумал Степанов.

5

Оставшись один, Клименко первым делом проверил автомат, повесил его на шею и стал думать, как приспособиться, чтобы — пусть медленно — двигаться за ребятами. Нога болела сильно, он все пытался найти для нее удобное положение, но, как ни крутил, ни примащивал ее, боль не отпускала.

Прошло с полчаса, как ребята скрылись в снежной пелене. И — ни звука. Если бы Андрею удалось связаться с заставой, наверняка бы уже вернулись. Значит, идут. Зря он остался здесь.

Все-таки надо потихоньку двигаться за ними. А вдруг понадобится его помощь?

Добравшись до Кривой скалы, решил попробовать связаться с заставой. Долго копал снег, чтобы найти место подсоединения телефона. Устал, взмок, наконец обнаружил розетку.

— Алло! Докладывает рядовой Клименко.

И не сразу понял, что трубка молчит мертво. Ни шороха, ни треска. Осмотрел контакты, попробовал еще раз. В трубке — холодная тишина. Проклятый снег. Значит, где-то обрыв. Обожгла мысль: случись что — ребята тоже без связи. И сигнальную ракету не увидишь.

— Подъем! — скомандовал сам себе Клименко. Странно, но почему-то по команде все делалось легче и быстрее. — Марш!

И вдруг в той стороне, куда он держал путь, послышалась приглушенная автоматная очередь. Если бы на месте Ивана был новичок, он, скорее всего, ничего не услышал бы, но натренированное ухо сразу уловило автоматную дробь. «Опоздал! — чуть не завопил Клименко. — Ведь чувствовал, там что-то не так...»

Послышалась еще одна короткая очередь.

— Вперед! — скомандовал себе Иван и с удвоенной энергией стал загребать палками.

Он чутко прислушивался к окружающему: не простучит ли еще «Калашников»? Как ни странно, тишина стояла полная: никаких признаков погони. Может, ему показалось? Вряд ли. А может, ребята просто подают ему выстрелами сигнал? Тогда надо отозваться, чтобы не разминуться. Клименко слегка приподнял ствол и выпустил в воздух одну за другой две короткие очереди. Немного погодя где-то далеко, сбоку, почти за спиной, услышал ответную очередь. Иван в недоумении остановился: он ждал отзвук совсем не оттуда.

Размышляя так, вдруг поймал себя на мысли, что уже с минуту прислушивается к малопонятному звуку: вроде рядом кто-то тяжело, со стоном дышит. Сначала подумалось — ветер, но почему же столь ритмичны звуки, напоминающие болезненную хрипоту?

Клименко плюхнулся в снег, снял оружие с предохранителя. «Попытаюсь взять живьем», — решил он. Мысль о том, что это могут возвращаться Андрей с Игорем, почему-то пришла в голову последней. А тяжелое дыхание слышалось все явственнее. И вдруг — слабое поскуливание... Неужели Барс? Один? Так и есть.

— Барс, — тихо позвал Клименко, — ко мне...

Барс подполз медленно, жалобно заскулил. С высунутого языка срывалась розовая пена. На шерсти — следы крови. Особенно густо она запеклась на шее.

— Барс, что случилось? Где ребята?

Барс повернулся в ту сторону, откуда пришел, и снова жалобно заскулил. «Совсем плохо, — подумал Клименко, глядя на овчарку. — Ранен сильно. Еле брел. А куда? За подмогой? Меня искал?»

Иван попытался выяснить, тяжело ли ранена собака, но в ее шерсти, слипшейся от крови и забитой снегом, трудно было что-либо рассмотреть.

— Барс, милый, потерпи, — ласково приговаривал Клименко, осторожно раздвигая шерсть. Стоп! Вот, оно. Видно, пулевое ранение. Пуля прошла по касательной под пологим углом сверху вниз. Кость, кажется, цела. Кто стрелял? И еще ранение, ножевое. Рана широкая, кровоточащая... Значит, схватка была смертельной. Но где же ребята?

— Устал, Барс? — спросил Клименко.

Овчарка, сглотнув слюну, дернула головой, точно кивнула, соглашаясь.

— На, подкрепись немного.

Клименко по старой привычке всегда носил с собой два-три кусочка сахара и теперь протянул их собаке. Она осторожно взяла лакомство с ладони и начала хрумкать. Клименко поправил автомат, поудобнее подставил палки под мышки.

— Ну пошли, Барс.

Метель почти прекратилась. Редкие снежинки все еще витали в воздухе, ухудшая видимость. Белыми исполинами высились редкие ели, едва различались на сереньком небосводе контуры ближних скал.

Иван остановился, достал ракетницу и выстрелил. Шипя и разбрызгивая искры, ракета понеслась вверх. И почти тотчас в стороне, но довольно близко, прозвучала автоматная очередь. И тут Клименко заметил, что они идут по чужой, скачущей, зигзагообразной лыжне. Судя по всему, и прежде шли двое — след в след. Кто же?

* * *

Эти мысли жили в голове сами по себе и не мешали Клименко вслушиваться в тишину, ловить глазами каждый мало-мальски выпирающий из-под снега предмет, пытаться уловить носом хоть какой-нибудь запах. Начинало темнеть. Оглянулся. Его неровная колея терялась в снежном тумане. Посмотрел вперед. Все то же поле, только скалы по сторонам поднимались все круче и круче. Стоп! А что там чернеет в снегу? Похоже на конец лыжной палки. Неужели?!

Еще не веря в удачу, Клименко поковылял к этому месту. Чем ближе, тем больше убеждался: лыжная палка, наполовину занесенная снегом, стоит торчком. Припорошенный снегом бугорок шевельнулся, лязгнул затвор, и донесся тихий голос:

— Стой! Стрелять буду!

Это был голос Андрея.

— Андрей! — ошалело заорал Клименко. — Луховицын! Это я, Иван!

Бугорок зашевелился сильнее, снег осыпался, и Клименко увидел: Луховицын сидит, прислонясь к камням. Шапка разорвана, на ней, на лбу и левой щеке запеклась кровь.

— Иван, — слабо произнес Луховицын, не выказывая ни удивления, ни радости по поводу появления Клименко. — У меня голова раскалывается. Боюсь, опять сознание потеряю. Видно, сильно контужен. Только не пойму, чем и как.

— Что случилось? Где Игорь?

— Не знаю. Наверное, на засаду нарвались. — Заметив собаку, он удивился: — И Барс здесь? Нашел тебя? Может, его на заставу послать?

— Куда его посылать, — вздохнул Клименко. — Ранен сильно. Досталось по первое число. Два пулевых и ножевое.

— Вот оно что... — протянул Луховицын. — Теперь понятно... Степанов за нарушителем погнался.

— Я слышал выстрелы. Значит, его, — уверенно отозвался Клименко. — Может, мне двигаться навстречу? Как думаешь, товарищ сержант?

Но Луховицын не отозвался. Посмотрев на него, Иван испугался. Бледный, с закрытыми глазами, он походил на мертвеца.

— Андрей, Андрей, — бормотал Клименко, от растерянности не зная, чем в первую очередь заняться: перевязать и осмотреть сержанта или искать Степанова.

Клименко и мысли не допускал, чтобы Андрей мог умереть. Друг, с которым второй год служит. Рядом спали, вместе ходили в наряды, мечтали махнуть на БАМ после службы и, чего уж греха таить, жениться на двух подружках. И чтобы Андрея не стало?! Да быть того не может! Не чувствуя, как из глаз текли слезы, Иван начал растирать Андрею лицо и руки. Расстегнул полушубок, приник ухом к груди. «Не пойму, то ли его сердце слышу, то ли мое так бьется...»

В меркнущее небо взлетела ракета.

«Тревожная группа спешит, — догадался Клименко. — Нашли же. Наверное, сам Сенчин возглавил. Интересно: взяли ли они ефрейтора Цыбулю? Его силенка сейчас бы здорово пригодилась».

Клименко приподнялся, чтобы лучше рассмотреть, кто идет. И увидел, что Барс, зло оскалив клыки, глядит в другую сторону. Иван тоже перевел туда взгляд. К ним медленно приближались двое. Впереди с поднятыми руками неуклюже шел нарушитель, за ним, с автоматом наготове, — Степанов. Иван хотел от радости крикнуть «ура», но сдержался, достал ракетницу и деловито выпустил сигнальную ракету.

Снежный плен кончился.

Дальше
Место для рекламы