Содержание
«Военная Литература»
Проза войны

Михаил Ильин.

Как пахнут подснежники перед атакой (Из записей в полевых книжках)

Об авторе этих записок

Сколько же лет мы были знакомы с Михаилом Ильиным? Более сорока. Помнится, выездная редакция «Комсомольской правды», в составе которой мне посчастливилось работать, прилетела в Комсомольск-на-Амуре в ноябре 1936 года, и тогда в горкоме комсомола нас познакомили с этим веселым курчавым краснощеким парнем с блестящими карими глазами и по-детски припухлым ртом.

Они все были чертовски молоды, парни, слывшие уже тогда ветеранами, хотя прошло всего четыре года с того дня, когда пароходы «Колумб» и «Коминтерн» причалили к высокому обрывистому берегу у крохотной таежной деревушки Пермское и эти парни, взявшись за топоры, начали рубить вековой лес, расчищать площадки для строительства будущих огромных заводов. Но каждый из этих труднейших годов мог сойти за десятилетие, и теперь, в ноябре 1936 года, им было о чем вспомнить.

На карту уже нанесли новый город, хотя, по правде сказать, настоящего города тогда еще и в помине не было, а была тайга, было несколько кварталов деревянных брусчатых домов, было множество землянок и палаток. Но зато уже высились гигантские корпуса двух первых заводов, настолько современных и могучих, что могли бы сделать честь любой индустриальной державе. И люди твердо верили, что пройдет еще немного времени — и город будет, и будет он одним из лучших на Дальнем Востоке.

А пока что Комсомольск не был даже связан с железной дорогой, и дважды в году, весной и осенью, когда по могучему и своенравному Амуру с треском и грохотом, напоминающим орудийную канонаду, шли льды, туда можно было добраться только легким самолетом (в Дземгах уже создали небольшой аэродром). Тем временем строители вели от Волочаевки к Комсомольску первую нитку железной дороги, которой в будущем предстояло вписаться в систему Байкало-Амурской магистрали.

И вот, помнится, когда в Хабаровске решался вопрос о том, как же доставить нашу выездную редакцию в Комсомольск, на помощь нам пришли военные; они предоставили в наше распоряжение звено открытых двухместных самолетов. Нас одели в меховые комбинезоны, и пилоты помчали часть выездной редакции в Комсомольск. Остальные сотрудники, оставшиеся в вагоне, в котором находилась походная типография, присоединились к строителям железной дороги Волочаевка — Комсомольск и выпускали для них листовки, призывавшие быстрее закончить стройку. Впоследствии, когда сооружение дороги было наконец завершено, мы встретились с ними в Пермском и обратно в Москву возвращались в собственном вагоне.

Так вот именно тогда, в ноябре 1936 года, мы и познакомились с Михаилом Ильиным. По ночам, пока в местной типографии, помещавшейся в ветхом бараке, печатался очередной номер нашей листовки, мы собирались на застекленной веранде домика, где находился горком комсомола. Эта веранда служила нам жильем, в шутку мы называли ее лабораторией термостатических испытаний: уже ударили тридцатиградусные морозы, и хотя две железные печурки раскалялись быстро и поднимали температуру «до нормы», она тут же катастрофически падала, едва последнее полено сгорало. Но это никого не смущало. Веранду всегда переполняли гости. Первостроители, как уже тогда называли комсомольцев, работавших там с самого основания города, охотно приходили к нам на огонек, и рассказы их были настолько интересны, что мы забывали обо всем на свете, исписывая блокнот за блокнотом.

Краснощекий котельщик из Одессы Михаил Ильин прибыл в Комсомольск с одним из первых эшелонов, в которых ехали комсомольцы с путевками ЦК ВЛКСМ. То было архитрудное время, и далеко не всем было дано выдержать все тяготы. Друг Ильина, слесарь, увлекавшийся сочинением стихов, быстро скис и вернулся к берегам Черного моря. Бежали и многие другие. Но те, кто остался, потом об этом не жалели: закалка, которую они получили, подготовила их к еще большим испытаниям, ожидавшим их впереди, в годы войны.

Начиналось все со штурмов. Не хватало многого, даже топоров и пил. Не хватало обуви. Не хватало хлеба. Было много неразберихи, хаоса — опыт рождался в муках. Но те, кто твердо решил, несмотря ни на что, оставаться на стройке до конца, не роптали. Босые, искусанные комарами комсомольцы шли и шли в тайгу, закутав лица марлей, чтобы не так сильно разъедала кожу мошкара. Обо всем этом хорошо рассказала Вера Кетлинская в романе «Мужество», и это отлично показал Сергей Герасимов в своем фильме «Комсомольск».

И вот в ту самую трудную пору в судьбе Михаила Ильина произошел один из удивительных поворотов, которые в будущем будут для него нередки: он вдруг приобщился к журналистике. Дело в том, что на стройке очень остро испытывали нужду в газете, а журналистов среди мобилизованных комсомольцев не оказалось. Тогда вспомнили, что бывший одесский котельщик Ильин в самой ранней юности своей, кажется, что-то писал и даже посещал типографию и видел, как делаются газеты. Его разыскали и определили в помощники редактору будущей газеты Маловечкину.

Газету делали в амбаре, где пахло вяленой рыбой и портянками. Работники редакции там же и спали, подкладывая под головы кипы бумаги. Ранним утром все уходили в лес за материалами для очередного номера. Ильин стал Михаилом Горном, он увлекался повестями Грина, и ему нравился изобретенный им звучный псевдоним, напоминающий то ли о дальних странствиях (вспомните мыс Горн!), то ли о звонком пении медной трубы.

Впрочем, пока что приходилось ставить эту звучную подпись под весьма прозаическими в сущности своей фельетонами: «С благословения головотяпов и премудрых пескарей, вроде товарища Плетнева, готовая часть крольчатника превращена в общежитие. Надо со всей беспощадностью ударить по тем, кто смеет наплевательски относиться к кролику, свинье или корове...»

Крохотная, но горластая газетка, отпечатанная серой краской на ломкой, грубой бумаге, снова и снова звала к штурмам, раздавала виноватым в срыве ударных темпов ордена «медведя», «головотяпа», «черепахи», «шляпы», рогожные знамена, клеймила прогульщиков, печатала сводку о количестве построенных шалашей, выловленной в Амуре рыбы и собранных в тайге ягод.

Для Михаила Ильина это была отличная школа...

В июле 1937 года я вместе с Р. Кронгауз вернулся в Комсомольск-на-Амуре: энергичный редактор «Комсомольской правды» В. Бубекин послал нас туда, чтобы мы к пятилетию города подготовили материал о первостроителях. По молодости лет пятилетний срок представлялся нам огромным, и этот юбилей юного города отмечался тогда в нашей стране широко. Мы прожили в Комсомольске больше месяца, и наши встречи с первостроителями были столь же интересны и волнующи, как в дни работы нашей выездной редакции за год до этого. И снова Михаил Ильин помогал нам в работе что называется не за страх, а за совесть.

Потом, как это часто бывает в жизни, наши пути надолго разошлись. Я слышал, что Ильин был призван в армию, отслужил положенный срок в Забайкалье, потом вернулся в Комсомольск, который стал для него родным городом. Дальше следы его затерялись. Только много лет спустя я узнал, что влечение к журналистике, к литературе, захватившее его с. той поры, когда он принял участие в создании «Амурского ударника», укоренилось в его душе и он поступил в Коммунистический институт журналистики имени Маяковского в Свердловске. Было это перед самой войной, и прямо со студенческой скамьи Ильин ушел на фронт.

Так начался новый период в его жизни, как, впрочем, и в жизни каждого из нас. Михаил Ильин быстро освоил новую суровую военную профессию — 1 июля 1941 года он был зачислен на курсы командиров общевойсковой разведки, а уже в декабре в составе 126-й отдельной морской стрелковой бригады, укомплектованной краснофлотцами и командирами Тихоокеанского флота, вступил в первый бой с гитлеровцами под Старой Руссой на Северо-Западном фронте. Потом он воевал на Западном, 3-м Белорусском, 1-м Дальневосточном фронтах. Участвовал в освобождении Вязьмы и Смоленска, Белоруссии и Литвы, штурмовал Кенигсберг, прорывал долговременную японскую оборону на приханкайском направлении. Осенью 1942 года его ранило в ногу, летом 1945 года контузило в бою за знаменитую высоту Верблюд, откуда наши войска вышибали японцев.

Это был тяжелый ратный труд. О нем-то и рассказал Михаил Ильин в своих солдатских записках, которые он решил назвать в присущей ему романтической и немного взволнованной манере «Как пахнут подснежники перед атакой». Я не буду сейчас подробно говорить об этих записках — читатель сам сумеет их по достоинству оценить. Скажу одно: каждое слово там — неподдельная правда, ибо это — не дань далеким и — увы! — уже затуманенным годами воспоминаниям, а живое эхо документальных записей; Михаил Ильин, этот неугомонный человек, в котором всю жизнь продолжала жить журналистская жилка, ухитрялся делать их даже в кромешном аду сражений так же, как и в дни комсомольских штурмов в тайге в ранние тридцатые годы.

Вот некоторые из этих записей в их первозданном виде — я переписал их лет десять тому назад из записных книжек Ильина, которые он мне показал, когда мы вдруг встретились после долгого перерыва, — он откликнулся на мою публикацию в «Литературной газете» о Комсомольске-на-Амуре, а потом приехал в Москву.

«1942 год
5 августа. Над вершинами высоких сосен и осин — голубое августовское небо. После ночи, освещенной огнями ракет и наполненной грохотом канонады, — минуты затишья, солнечного тепла, мирного шелеста листьев. Вспоминается прошлое: окно с геранью, улица, поросшая травой, за городом — поля, синеющие васильки.
4 сентября. Мы лежим в траве возле старого разрушенного блиндажа. Говорим о будущем, любви. Я сорвал крупную ромашку и, обрывая белые лепестки, как в дни молодости, гадаю...
5 октября. Скоро мне исполнится тридцать лет. На заре моей жизни гремели пушки гражданской войны. Самое яркое воспоминание детства — по тихим улицам родного города, поросшим муравой и подорожником, идут на Деникина полки молодой Красной Армии. А теперь вновь гремят пушки, и уже я сам солдат...
1943 год
1 января. Не за праздничным столом, а на ночном марше встретил я Новый год. Огни карнавала нам заменили зарницы от разрывов бомб и вспышки ракет. Мы шли по дороге под обстрелом. Один снаряд упал близко. Двое убиты, трое ранены...
24 октября. Работаю по четырнадцать часов в сутки. Из всех радостей доступны только две: газеты и письма. Когда приходят последние вести со всех фронтов, мы раскрываем карту и отмечаем населенные пункты, освобожденные нашими войсками...
1945 год
7 января. Вокруг чужая ночь. Мертвый свет ракет вырывает из темноты развалины их города. Если на берегах Полы, Ловати и Редьи я порой переставал верить в милость судьбы, то теперь почему-то не сомневаюсь, что останусь жив. А сколько моих товарищей никогда уже не увидят тех мест, откуда провожали их на фронт! Три года мы тяжело и упрямо поднимались на крутую гору победы. Теперь мы у ее вершины...»

Выписывал я эти строки из старенькой фронтовой записной книжки своего друга, в волосах которого тогда уже показалась седина, и думал: «Да ведь у этого человека были все данные для того, чтобы стать настоящим журналистом и писателем, — огромный, поистине неисчерпаемый, жизненный опыт плюс отличное владение пером!» Но жизнь есть жизнь, и у нее свои ходы, далеко не всегда совпадающие с тем, что нам представляется наиболее целесообразным. Вот что написал мне Михаил Ильин в середине шестидесятых годов:

«...В итоге с войны я вернулся капитаном, с чувством удовлетворения и гордости завоеванной победой (и с заслуженными в боях орденами — добавлю я от себя. — Ю. Ж.), но с сильно расстроенной нервной системой и основательно подорванным здоровьем. Поэтому врачи «противопоказали» мне журналистику. Так я спустился с Парнаса, где пребывал в своих мечтаниях, на грешные земные долины — десять лет проработал на заводе имени Ленинского комсомола заместителем начальника планово-производственного отдела, потом начал трудиться на «Амурлитмаше». На заводской работе, где нет все же таких темпов, как в газете, я немного оправился от последствий фронта. О случившемся, конечно, жалею, но не в такой мере, чтобы проклинать судьбу-злодейку...»

И только много лет спустя, когда Ильину пришлось, как теперь деликатно принято выражаться, уйти на заслуженный отдых, он снова потянулся к перу. Хотелось написать ему об очень многом: и о том, как в тайге комсомольцы рубили первые просеки, и как вырос там город, и о том, какой была война, и о том, как после войны развивался Комсомольск.

Накапливались груды рукописей, но Ильин не спешил их публиковать, он торопился писать, чтобы рассказать о людях, на которых лежат отсветы такой далекой по времени, но такой близкой по памяти военной грозы. И крайне характерно: в этих рассказах пока ни слова о том, что довелось пережить на фронте самому автору.

— Сначала о них! — твердо сказал Ильин мне, когда я напомнил ему, что пора бы предать гласности и собственные фронтовые дневники. — О себе рассказать всегда успею...

Но не успел этого сделать Михаил Гаврилович Ильин. Не выдержало натруженное и надорванное войной сердце... Казалось, что весь Комсомольск-на-Амуре вышел проводить в последний путь первостроителя города на заре, грудью вставшего на его защиту в годы Великой Отечественной войны.

Жаль, жаль, по правде говоря, очень хотелось бы увидеть и автопортрет автора — такого, каким он сам был во фронтовой буче, молоденького, молодцеватого, неутомимого и никогда не унывающего офицера, в чьей полевой сумке лежала не только полевая карта, но и блокнот, в котором описан запах подснежников перед атакой.

Юрий Жуков, Герой Социалистического Труда

Дети нового века прочтут про битвы,
заучат имена вождей и ораторов, цифры убитых и даты...
Они не узнают, как сладко пахли на поле брани розы.
Как меж голосами пушек стрекотали звонко стрижи,
Как была прекрасна в те годы жизнь.
Но солдаты узнали, как могут пахнуть подснежники
За час до атаки.

И. Эренбург

Южнее озера Ильмень. Северо-Западный фронт

Спят под Старой Руссою
сверстники мои,
те по ком без устали
плачут соловьи.

В. Рымашенский

Первый бой. Взятие Больших Дубовиц

16 мая 1942 г.

Наша отдельная морская стрелковая бригада, сформированная на Южном Урале из моряков-тихоокеанцев, прибыла на Северо-Западный фронт, ночью 5 мая разгрузилась на станции Валдай и укрылась в лесу. Вражеские самолеты сбросили бомбы на уже пустую станцию.

Десять коротких майских ночей батальоны бригады походным порядком двигались к передовой по автостраде Москва — Ленинград. Наш путь освещали пожары: горели деревни и села, подожженные немецкой авиацией. Пушки, автомашины и повозки часто ныряли в воронки. С наступлением светлого времени бригадная колонна исчезала в лесах и оврагах.

Без потерь достигнув передовой, мы заняли исходное положение в лесу западнее деревни Кутилихи.

Накануне на этом участке черные гренадеры дивизии СС «Мертвая голова» внезапно атаковали позиции одной из дивизий нашей 11-й армии, прорвали ее оборону и захватили село Большие Дубовицы.

Командование армии поставило перед бригадой задачу: восстановить положение, отбить у врага это село.

...В 20.00 над лесом описала стремительную дугу красная ракета. Начался артиллерийский налет на передний край противника. Батальоны первого эшелона, следуя за разрывами своих снарядов, ворвались на восточную окраину Больших Дубовиц. Кто-то запел:

Пусть ярость благородная
Вскипает как волна...

Песню подхватили все. Лилась кровь, падали атакующие, но в смертельном разгуле боя не смолкала мужественная и грозная мелодия.

Еще сто метров — и моряки схватываются с фашистами в окопах. Не ожидавшие столь быстрой ответной контратаки, немцы готовились устроить в селе субботнюю баню. Ну что ж, хотя без пара и березовых веников, но баню они получили жаркую. Противник, бежав, оставил на поле боя более пятисот трупов своих солдат и офицеров.

Обычно по воскресеньям черные гренадеры «Мертвой головы» отдыхали от войны — пили шнапс, играли на губных гармошках и пели сентиментальные песни. В это воскресенье командиры погнали их в контратаки, чтобы вернуть потерянный выгодный рубеж. Шесть контратак успеха не имели, а стоили врагу недешево — еще около трехсот убитых.

Коварная «кукушка»

18 мая 1942 г.

Группа командиров штаба бригады возвращалась с передовой после первой рекогносцировки переднего края противника.

Остановились у ручья, названного на карте Черным. Начальник разведки капитан Сергей Иванович Скворцов, переодевшийся, как и все, в форму красноармейца, выделялся из группы только тем, что жестикулировал, показывая ориентиры для движения батальонов. Неожиданно из густых крон елей, стеной выстроившихся в двухстах метрах слева от ручья, прозвучал выстрел. Капитан Скворцов упал как подкошенный. Из головы потекла кровь, оставляя красные капли на ярко-зеленой траве.

Командиры бросились туда, откуда хлестнул выстрел. Долго искали фашистского снайпера, но не смогли обнаружить даже его следов.

Еще теплое тело капитана мы положили на плащ-палатку и принесли на КП. Осмотрев его, начальник штаба бригады майор Крылатое сказал:

— Убит разрывной пулей...

На прочесывание ельника у Черного ручья отправилась рота разведчиков. Соблюдая правила маскировки, осторожно продвигаясь от дерева к дереву, разведчики на вершине одной из елей обнаружили «кукушку» — вражеского снайпера. Он не подчинился требованию спуститься с дерева и отстреливался. Пришлось «приземлить» его автоматной очередью...

Майор Крылатое собрал начальников служб и приказал подготовить по каждому отделению штаба бригады распоряжение на предстоящий бой за Большие Дубовицы. Распоряжение по разведке вместо капитана Скворцова написал я, его помощник.

Просмотрев составленные нами боевые документы, начальник штаба оценил их до удивления лаконично:

— Длинновато.

— Нас так учили...

— Тогда забудьте, чему вас учили, и пишите кратко, самое необходимое, на одной странице полевой книжки.

Мы вновь принялись за работу. И тут выяснилось, что писать кратко, «самое необходимое», куда труднее, чем длинно, многословно.

Гроб с телом капитана Скворцова двое суток стоял в пустой землянке, устланной хвойными ветками. Пока шел бой за Большие Дубовицы, бригада не могла отдать последних почестей командиру-разведчику.

Утром третьих суток гроб под печальную мелодию похоронного марша был вынесен из землянки и на плечах провожающих медленно поплыл к могиле, вырытой на высоком берегу Полы, откуда открывался зеленый простор лугов и полей, пронизанный лучами солнца.

Встав с обнаженной головой на куче сырого песка, выброшенного из ямы, майор Крылатов произнес прощальную речь:

— Из наших рядов смерть вырвала боевого товарища — Сергея Ивановича Скворцова... Дорогой капитан, пусть родная земля будет для тебя пухом...

Четверо разведчиков закрыли гроб крышкой и на веревках опустили в могилу. Тишину утра разорвал трескучий троекратный залп из винтовок. Подходя к краю могилы, командиры и солдаты бросали в нее горсти земли, с мертвым стуком ударявшиеся о гроб...

В желтый песок могильного холмика была врыта деревянная пирамидка с пятиконечной звездой, вырубленной из гильзы снаряда, и фанеркой с надписью: «Капитан Скворцов С. И. 10 марта 1902–16 мая 1942».

А вокруг ликовала природа, пробуждая в людях радость весенними запахами, звуками, красками. Плесы реки играли золотистыми солнечными бликами. Под дуновениями ветра о чем-то весело шепталась молодая листва берез и тополей. Из ближнего леса доносился крик кукушки, считавшей кому-то долгие годы жизни...

Вечером я заступил на оперативное дежурство по командному пункту бригады. Звонок — и в телефонной трубке послышался гортанный голос лейтенанта Владимира Габуева, осетина:

— Запиши, товарищ дежурный! За капитана Скворцова уничтожили огнем минометов четырнадцать фрицев на дороге к Васильевщине.

Потом об уроне, причиненном противнику, докладывали артиллеристы, разведчики, снайперы. К исходу суток счет мести вырос до восьмидесяти убитых гитлеровцев.

Горячий Демянский котел

7 августа 1942 г.

Мы воюем южнее озера Ильмень.

Линия фронта протянулась по дремучим лесам и кочковатым торфяным болотам с мелким березняком и осинником. Горизонт закрыт темной зубчатой стеной елей и сосен. Деревни и села прижались к полсотне впадающих в озеро рек со старинными поэтическими названиями — Ловать, Локня, Пола, Полисть, Редья, Шелонь... По Ловати проходил торговый путь Древней Руси «из варяг в греки»...

Под ногами прогибается и пускает пузыри болотистая почва.

Обычно блиндажи строят так: роют котлован, сколачивают в нем прочный каркас и накрывают яму накатом из одного или нескольких рядов бревен, опирающихся на стойки каркаса. На болоте, где котлован заливает вода, такая конструкция непригодна. Тут прямо на поверхности почвы рубят по три-четыре сруба, вставляемых друг в друга, и прикрывают их вертикально установленными бревнами, собранными вверху в пучок и скрепленными металлическими скобами. Вокруг блиндажа и радиусе пятидесяти метров устраивается завал из валежника и сухих веток, через который невозможно пройти бесшумно.

Теплая желтая луна любопытно заглядывает в лес. В траве сверкают тысячи светляков. С лежневки — бревенчатой дороги — доносится рокот моторов. Через неровные промежутки времени стреляют пушки — и наши, и неприятеля. За летящими снарядами тянется эхо.

С полночи в звездном небе начинают стрекотать легкие бомбардировщики У-2. Направление их полета немцы обозначают роскошным многоцветным фейерверком трассирующих пуль. Через одну-две минуты в ночь врываются обвальные взрывы авиабомб. Их точные удары разрушают блиндажи врага на переднем крае, вбивают в трясину или рвут на куски десятки гитлеровцев.

Противник непрерывно несет потери. Его солдаты, оболваненные фашистской пропагандой, все яснее и яснее видят, что война с Россией — это не триумфальное шествие, обещанное фюрером, а беспощадная битва не на жизнь, а на смерть.

«Главное, чтобы окоп был достаточно глубок, чтобы были папиросы, иногда — водка и время от времени — почта, — писал родным в судетский город Аш унтер-офицер. — Остальное — это комары, ночью — бомбы, мины и артиллерийский огонь. Часто над головой проносится очередь из пулемета. Кругом грязь. Свиньи чище нас. Мы — это ландскнехты, одна из многих боевых групп с постоянно меняющимися названиями и постоянно меняющимися командирами. Подобные группы — нередкое явление в Демянском котле. «Остальное уничтожено на земле» — такова наша жестокая поговорка».

Это письмо наши разведчики нашли в полевой сумке гитлеровца, убитого при захвате «языка» из немецкого боевого охранения.

Погибшие в котле, то есть во время бомбежки и артиллерийских обстрелов, и уничтоженные на земле, то есть убитые в боях на границах окружения, «переселились» на огромные кладбища. Однообразные кресты с подвешенными на них рогатыми касками, как засохшие сорняки, расползлись по всей древней новгородской земле, в которой нашли бесславную могилу жадные до чужого добра предки гитлеровцев — псы-рыцари.

Что ж, все правильно! Фашисты, как и псы-рыцари, хотели нашей земли. Они ее получили — сполна!..

Командующий 16-й армией барон фон Буш, хотя и продолжает хорохориться в своих приказах, но уповает не на подчиненные ему изголодавшиеся, обовшивевшие и сильно поредевшие войска, а на промысел бога и фюрера.

Наши бойцы сочинили не очень благозвучную, но зато правильную частушку:

У фон Буша рожа бита —
Мы отметили бандита.

Знаменитый снайпер Северо-Западного фронта Родион Давыдов, у которого на счету уже двести сорок продырявленных вражеских черепов, с сибирской основательностью говорит:

— Фашист, попавший в оптический прицел моей винтовки, через секунду мертв. Не терплю живых гитлеровцев...

А снайпер Василь Головня вчера рассказал мне о своей последней охоте за двуногими зверями:

— Сидел в засаде, поджидал фашистскую дичь... Было тихое утро. Вдруг вижу, что из-за бугра вышел толстый фриц с тазом в руке. Зачерпнул воды из ручья и собрался умываться. Я пустил ему пулю в лоб, и он ткнулся головой в таз. Через минуту бегут к ручью еще двое. «Долго спите, господа, к туалету запаздываете», — подумал я. Один наткнулся на убитого и стал тащить его за ноги, но тут же свалился сам. Второго моя пуля настигла у самого бугра, за которым он пытался скрыться..

9 августа 1942 г.

Канонада гремит и днем и ночью. Стальной ливень мин и снарядов хлещет по неприятельским блиндажам и траншеям. Чтобы помочь воинам Юго-Запада, мы не даем фашистам ни часа покоя, уничтожаем их живую силу и технику.

19 августа 1942 г.

Ночной атакой взяли высоту Пунктирную на подступах к одному из главных опорных пунктов Рамушевского коридора — деревне Васильевщине.

Утром я прошел на командно-наблюдательный пункт второго батальона, расположившийся на вершине высоты.

С тяжелым чувством горечи глядел я на тела наших павших бойцов. Иные как будто спят после утомительного похода, спрятав голову в траву, осыпанную жемчужными каплями росы. Иные лежат на спине, широко раскинув руки и обратив лица к голубому небу с застывшими в вышине перистыми облаками.

Они дорого отдали свои жизни. Вот на восточном скате высоты четыре неподвижных неприятельских танка, еще курящихся бело-желтым дымом и источающих тошнотворный запах гари. В одном из них — с багровым силуэтом Мефистофеля на башне, просвечивающим сквозь копоть, — за рычагами управления сидит человеческая головешка...

В девять часов утра Пунктирную бешено контратаковали черные гренадеры «Мертвой головы», но наши бойцы отразили их натиск. Младший лейтенант Павел Ваганов и бойцы его взвода, тихоокеанские моряки, с криком «Полундра!» бросились в рукопашную на цепь эсэсовцев, проникших с западной стороны к батальонному КНП, опрокинули их и преследовали отступавших до дороги на Васильевщину.

Над Пунктирной появились желтобрюхие «мессершмитты». Наши зенитки встретили их плотным заградительным огнем. Квадрат неба над высотой заполнили белые хлопья разрывов. Один стервятник вспыхнул факелом и, таща за собой дымный хвост, врезался в лес. Остальные самолеты, не пикируя, сбросили бомбы куда попало.

Гитлеровцы предприняли новую контратаку на Пунктирную. Пехоту поддерживали танки. Наши бойцы со связками гранат поползли навстречу идущим к траншее танкам и три из них пригвоздили к месту. Стрелки и пулеметчики метким огнем истребили роту пехоты. Враг опять был отброшен от высоты.

21 августа 1942 г.

Трое суток длился бой за Пунктирную. Песок забил все механизмы. Винтовки, автоматы и пулеметы отказали у нас и у гитлеровцев. Дрались гранатами, штыками, прикладами. Фашисты не выдержали — отступили в беспорядке и прекратили контратаки...

20 сентября 1942 г.

Из соседней землянки вырываются звуки патефона, красивый, бархатный тенор поет о том, что в парке Чаир распускаются розы. А в приильменских лесах с грустным шорохом осыпаются с деревьев багряные и желтые листья. На болотных кочках — красные горошины брусники. Осень!

Гитлер ввел новые награды — Восточную медаль и Зимний орден. У нас говорят: награжденный Зимним орденом не доживет до лета, а Восточной медалью — не вернется на запад, в свой фатерланд.

29 сентября 1942 г.

Помогая защитникам Сталинграда, наш фронт усилил нажим на противника. Со сталинградцами нас связывает не только общая ненависть к фашистам, но и одна река: в лесу под Валдаем стоит обомшелая деревянная часовня над прозрачным родником — истоком великой русской реки Волги.

Как на сопке Заозерной...

30 сентября 1942 г.

Высота «Три кургана», изрытая траншеями и воронками, преграждала путь к важнейшему опорному пункту противника — деревне Васильевщине. Десятки вражеских пулеметов и минометов плотной огневой завесой прикрывали деревню от наших атак.

К штурму высоты мы готовились ночью. Группа моряков-тихоокеанцев, помнивших бои за сопку Заозерную у озера Хасан, предложила: когда курганы будут отбиты у немцев, поднять на одном из них, как на Заозерной, Красное знамя.

Рано утром наша артиллерия обрушила на высоту сокрушительный огонь. Два батальона морской пехоты ждали сигнал начала атаки.

Нести знамя выпала честь самому храброму матросу — Андрею Аникееву. Опустившись на колено и поцеловав край полотнища, он поклялся:

— Будет там!

В бледно-розовом рассветном небе блеснула красная ракета.

Вот и сигнал!

Моряки ринулись в атаку, быстро преодолели триста метров пространства, отделявшего их от высоты, и ворвались в траншеи врага. Гранатами и штыками они уничтожили фрицев, уцелевших при артиллерийском налете.

Андрей Аникеев, дважды раненный, водрузил на вершине среднего, самого высокого кургана Красное знамя...

Каждая отбитая у врага высота, каждый труп фашиста это ступенька к большой Победе, к миру и счастью.

«Вралишен Тарабахтер»

30 августа 1942 г.

На четвертой полосе газеты нашего фронта «За Родину» стала еженедельно печататься сатирическая подборка под названием «Вралишен Тарабахтер». Ее клишированный заголовок зло и остроумно пародирует готический шрифт и звуковую форму слов «Фелькишер Беобахтер», наименование фашистского официоза, издаваемого колченогим Геббельсом.

В сегодняшней подборке «Вралишена Тарабахтера» помещена басня «Ганс и комар».

«Покоритель Европы» Ганс лег отдохнуть под куст орешника.

Вдруг легкий гул бросает Ганса в жар.
«Советский самолет», — подумал он с испугом,
Но, голову подняв, увидел, что над лугом
Кружится маленький комар.
«Постой, комар, сдеру с тебя я шкуру! -
Воскликнул Ганс. Мне фюрер приказал.
Чтоб я не только русскую культуру,
А все, что здесь ни встречу, истреблял».

Комар, начихав на приказ фюрера, укусил воинственного Ганса в бровь, в глаз, и в НОС, в ногу, в плечо. Последний, боясь нарушить маскировку, не шевелился... Но комар был настойчив и в конце концов заставил его по-пластунски уползти в глубину леса.

Все отговорки Геббельса стары.
Про холод он писал, про грязь весною тоже.
Зато сейчас уж написать он сможет.
Что наступлению мешают... комары.

6 сентября 1942 г.

«Братья-пулеметчики» в очередном «Вралишене Тарабахтере» опубликовали «Дневник XIII века». Отрывки из него я выписал в полевую книжку.

«15 февраля
Итак, крестовый поход начался. Есть шанс поднажиться. Моя Матильда будет довольна: в Пскове я организовал для нее хорошие, почти новые туфли, которые по-русски называются «лапти». Теперь уже можно скоро кончать поход.
1 марта
Проклятые русские! Что им только нужно?! Мы хотели обратить их в католическую веру, а они обращают нас в покойников. В начале похода обещал Матильде прислать шкуру русского медведя. Сейчас думаю о том, как бы уберечь свою собственную.
16 марта
Я окончательно завшивел. Эти зверьки завелись даже в кольчуге. Латы и доспехи мешают чесаться.
Вчера околела кобыла господина магистра, мне досталось копыто с подковой. Мы сытно поужинали.
1 апреля
Моя бедная Матильда! Я лишил ее последнего подарка. Сегодня весь день варил лапоть. Получилось довольно вкусно.
Русские мужики со своим князем Невским не дают нам покоя. Они засыпают нас стрелами. Вот погодите, погодите. Наступит весна, растает лед — тогда мы вам покажем...»
* * *

Через тридцать лет от своего старого друга Савелия Александровича Савельева, в 1931 году редактировавшего газету города юности «Сталинский Комсомольск», в годы войны работавшего ответственным секретарем газеты «За Родину», а в послевоенные годы до ухода на пенсию — ответственным секретарем журнала «Москва», я узнал, что под псевдонимом «Братья-пулеметчики» писали Александр Исбах и Михаил Матусовский. Как известно, перу Михаила Матусовского принадлежит и знаменитая песня о Северо-Западном фронте, которую положил на музыку композитор Матвей Блантер.

Пушки молчат дальнобойные,
Залпы давно не слышны...
Что ж мне ночами спокойными
Снятся тревожные сны?
Молнией небо расколото.
Пламя во весь горизонт.
Наша военная молодость —
Северо-Западный фронт.
Где ж эти парни безусые,
С кем в сорок первом году
Где-то под Старою Руссою
Мы замерзали на льду.
С кем по жаре и холоду
Шли мы упрямо вперед...
Наша военная молодость -
Северо-Западный фронт...

Венок на могилу моих павших товарищей. Один перед амбразурой

8 сентября 1942 г.

Село Росино противник превратил в узел обороны. Восточную окраину, где было кладбище, прикрывал глубокий противотанковый ров.

С земляного вала перед кладбищем, из зарослей бузины, по танкам, приданным бригаде, ударили прямой наводкой немецкие пушки. Один танк встал дыбом у крутого откоса, два других застыли на дне рва.

Две наши стрелковые роты, наступавшие за танками, гитлеровцы прижали заградительным огнем к земле. Атака захлебывалась.

В этот критический момент сквозь завесу заградительного огня прорвались три штурмовые группы и, проникнув в Росино, стали уничтожать огневые точки противника.

Остался последний дзот. От штурмующих его отделяли двести метров пустыря. Свинцовые струи пулемета не давали нашим воинам продвинуться вперед.

У кого хватит храбрости, бросив вызов смерти, преодолеть открытое пространство?!

И вот рывком поднялся с земли и стрелой помчался к дзоту командир штурмовой группы Федор Мацуев. До того как фашисты ранили его, он успел пробежать две трети расстояния.

Пуля пробила Мацуеву грудь. Истекая кровью, он ползком добрался до края пустыря и потерял сознание в трех метрах от дзота.

В чувство привел его злобный треск пулемета. Собрав остаток сил, Мацуев на мгновение приподнялся и бросил гранату в амбразуру дзота. Послышался глухой взрыв — и вражеский пулемет замолк...

Когда бойцы штурмовой группы осторожно положили на плащ-палатку своего командира, он был уже мертв. Сняв каски и опустив головы, они молча простились с Федором Мацуевым.

Внутри дзота лежали трупы трех фашистов и исковерканный пулемет.

Плен хуже смерти

15 сентября 1942 г.

На фланге оборонительного участка бригады через наш передний край прорвались немецкие танки с десантом автоматчиков и атаковали огневые позиции артиллерии.

Один танк, покачиваясь на неровностях поля, шел прямо на противотанковое орудие старшего сержанта Виктора Коровникова, стоявшее на опушке леса.

Орудийный расчет приготовился к отражению атаки врага. Коровников зорко следил за движением танка. Наводчик Алексей Демьянов напряженно застыл в ожидании команды. Заряжающий Берды Игамбердинов держал в руках снаряд.

— Заряжай! Огонь! — приказал Коровников.

Вторым снарядом Демьянов попал в цель. Танк остановился. Его окутали клубы чадного дыма с прослойками пламени.

Спустя минуту перед лесной опушкой появились сразу четыре танка.

К орудию встал сам командир. Демьянов заряжал, а Игамбердинов подносил снаряды.

Коровников подбил два танка и истребил часть десанта.

Но оставшиеся невредимыми еще два танка продолжали двигаться к лесу. За ними бежали автоматчики.

Гитлеровцы все ближе и ближе, а Игамбердинов доложил, что нет больше боеприпасов. Он держал в руках последний снаряд.

Вражеские автоматчики, поняв, что у артиллеристов нет снарядов, кричали:

— Иван, сдавайсь!..

— Друзья, — сказал Коровников, обращаясь к Демьянову и Игамбердинову. — Лучше смерть, чем плен...

Демьянов забил пыж в ствол орудия. Игамбердинов зарядил.

В тот миг, когда автоматчики противника ворвались на огневую позицию, Коровников дернул за шнур. При взрыве орудия были убиты Демьянов, Игамбердинов и четверо фашистов. Коровникова взрывная волна отбросила под куст орешника. Его нашли здесь тяжело раненным. Он остался жив и рассказал, как проходил бой.

На болотном островке

20 сентября 1942 г.

Второй батальон занимал оборону у восточного края самого большого болота в приильменских лесах со странным названием Сучан. В окопах, отрытых под могучими столетними осинами, отвратительно хлюпала при проходе людей торфяная жижа. Хотя это болото было «сухим», то есть без трясин, меж кочек виднелись многочисленные зеркальца воды. Для танков Сучан был непроходимым местом, но пехота могла «просочиться» через него. Поэтому и мы и немцы держали болото под тщательным наблюдением. В светлое время суток над Сучаном висела сторожкая тишина, а с вечерних сумерек до рассвета противник осыпал его дождем мин и пуль.

В пятистах метрах от первой немецкой траншеи чуть выступал из болота крошечный зеленый островок. На нем три наших пулеметчика — русский Иван Анохин, белорус Михась Бондарь и осетин Хазбулат Мукагов — оборудовали огневую позицию боевого охранения.

Гитлеровцы не раз обстреливали островок из минометов и пулеметов, пытаясь уничтожить его маленький гарнизон, не дававший им поднять головы из окопов. Безуспешно!

В непогожую сентябрьскую ночь над островком опять засвистели мины.

Когда закончился огневой налет, Анохин и его товарищи при дрожащем свете ракеты заметили, что к островку подкрадываются немцы. Охладили их воинственный пыл очередями «максима».

Укрывшись за кочками, автоматчики противника не оставили мысли добраться до упорных и неуязвимых защитников островка.

Перестрелка продолжалась час.

— Закончились ленты! — доложил Мукагов.

Замолчал пулемет — зашевелились атакующие. Анохин три раза отгонял их гранатами. Четвертую гранату он не успел бросить — его сразила вражеская пуля.

Скоро был убит и Бондарь.

Злой как черт Мукагов до подхода подкрепления не подпустил врагов к своему окопу.

Маленький гарнизон выбил у противника не менее двадцати солдат, трупы которых лежали среди болотных кочек.

Танк в ловушке

10 ноября 1942 г.

Бой за высоты у Старой Руссы, занятые противником, начался в светлое утро, овеянное легким морозцем. Наши артиллеристы в назначенное время приступили к обработке неприятельского переднего края. Все звуки потонули в свисте снарядов и грохоте разрывов. К небу взметнулись вихри пламени и обломки блиндажей. Линию горизонта закрыла стена желтого дыма.

Огневой прибой перекатился в глубину немецкой обороны. По сигналу вспыхнувшей над лесом зеленой ракеты в атаку двинулись танки, приданные нашей бригаде. На большой скорости они ворвались на позиции противника.

Танк лейтенанта Моторова, перевалив через одну из высот, гусеницами и огнем уничтожил гитлеровцев в их ближайшем тылу. Грозный и неукротимый, он казался материальным воплощением возмездия, обрушившегося на врагов.

Вдруг танк ударился о какую-то преграду, осел и застыл на месте.

— Танк в ловушке, — доложил механик-водитель Александр Горбоконь.

Выбравшись наружу, командир экипажа Василий Моторов увидел, что машина провалилась в глубокую яму, присыпанную снегом.

— Беда!.. Без помощи нам не вытащить его, — сказал Моторов товарищам. — Сами мы можем уйти, но танк...

— Не бросим! — твердо заявил Горбоконь.

Его поддержали артиллерист Петр Ревенко и радист Иван Селиверстов — земляки Моторова, кубанцы.

Шум боя слышался в двух-трех километрах от них. В сорок втором году на Северо-Западном фронте, в лесах и болотах южнее озера Ильмень, развернулась между немецкими и советскими войсками жестокая позиционная война. В кровопролитных схватках, которые в оперативных сводках Совинформбюро именовались боями местного значения, ежесуточно перемалывались живая сила и техника врага. Но значительных выигрышей территории не было.

В вечерних сумерках Моторов отправил Горбоконя за помощью к своим.

Горбоконь осторожно пробирался на восток. В километре от танка он набрел на поляну, изрытую воронками от разрывов тяжелых снарядов. Из кустов, окаймлявших поляну справа, неожиданно прострочила воздух пулеметная очередь. Горбоконь бросился в воронку и притаился. Через минуту он услышал в кустах разговор. По лающей речи определил — немцы.

Появившихся на поляне семерых гитлеровцев он срезал автоматными очередями. Кого без пересадки на тот свет отправил, кого, судя по стонам, только ранил.

Вновь — и на этот раз близко — застрочил пулемет. Пришлось подползти к нему, израсходовать одну гранату на пулеметный расчет. Но и тогда не угомонились враги, лезли на поляну, орали: «Рус, бросай оружие!» Танкист не замедлил ответить им, но не словами — он не знал немецкого языка, — а второй гранатой.

Не сумев пробиться через позиции противника, Горбоконь возвратился в танк и рассказал товарищам о своих приключениях.

Перед рассветом в разведку отправились двое — Горбоконь и Селиверстов.

В неподвижном танке остались Моторов и Ревенко.

Утром тридцатьчетверку заметили немцы и выставили возле нее караул.

Истекли первые, вторые, третьи сутки...

Танкисты съели последний сухарь. Страшнее голода была жажда. Перестали просачиваться в щель капельки воды от таящего снега. Этих капелек, собранных в масляный коробок, хватало лишь для смачивания губ.

На четвертые сутки из-за пребывания в холодном танке заболел Петр Ревенко. Он не мог сдержать частого сухого кашля. Обнаружив, что в танке есть люди, гитлеровцы после отказа русских танкистов сдаться в плен решили взять их измором.

Через трое суток враги, у которых явно не выдержали нервы, стали бить по крышке люка кувалдой и наперебой орать:

— Рус, капут!.. Рус, сдавайсь!..

Моторов в ответ крикнул:

— Не дождетесь, собаки!

Удары по крышке люка прекратились. Снова наступила тишина.

Обессиленный голодом и жаждой, Моторов впал в забытье. Сколько времени длился обморок и что делали фашисты после неудачной попытки открыть люк — он не знал. Очнувшись, лейтенант увидел над собой ночное небо, сверкавшее тысячами звезд. Вокруг лежали бесформенные обломки танка. Моторов понял, что немцы подорвали машину. При взрыве был убит Ревенко. А он по счастливой случайности вырвался из цепких лап смерти.

Воля к жизни пробудила у Моторова новые силы, хотя казалось, он исчерпал все человеческие возможности. Лейтенант забинтовал раненую кисть левой руки и побрел в ту сторону, где слышалась стрельба и где вспыхивали и потухали осветительные ракеты.

Путь к своему переднему краю был неимоверно трудным. Сутки бродил Моторов по полям и перелескам. Не раз он натыкался на гитлеровцев и спасался от них в воронках. Наконец Моторов добрел до леса, остановился под разлапистой елью и свалился от слабости на землю, усеянную желтыми иголками хвои.

В еще ясном уголке его сознания возникли образы, навеянные прочитанной накануне боя книгой о кубанских казаках. Перед его мысленным взором встали освещенные солнцем два заветных кургана казачьей славы — Аларик и Золотая Грушка. Когда казаки отправлялись на войну, они проходили мимо Золотой Грушки и сыпали по шапке земли на курган, где начинались походы. Вернувшись домой, сыпали по шапке земли на Аларик — место окончания походов. Золотая Грушка намного превосходила по высоте Аларик. Таковы последствия любой войны...

Смертельно уставшего человека, лежавшего без сознания под елью, долго не могли привести в чувство звуки родной речи.

— Товарищ лейтенант, можете подняться?

Моторов открыл глаза и близко увидел юное, девичье лицо, попытался, ухватившись за ветвь ели, встать, но снова упал.

Теперь это было не страшно. Санинструктор Надя Ляхова позвала на помощь товарищей, возвращавшихся из разведпоиска в ближнем тылу противника. Они соорудили из свежевырубленных кольев и плащ-палатки носилки, уложили на них лейтенанта и понесли его к тому месту, где им предстояло ночью переходить через немецкий передний край.

Переход они совершили благополучно.

В волчьей пасти

12 сентября 1942 г.

В каждом отбитом у врага населенном пункте жители с горечью и гневом рассказывают о мрачных днях фашистской оккупации, о чудовищных издевательствах гитлеровцев над советскими людьми.

— Когда к нам ворвались части гитлеровской грабь-армии, над деревнями и селами нависла кладбищенская тишина. Петух не прокукарекает, поросенок не прохрюкает, корова не промычит — все сожрали непрошеные пришельцы. Отбирая последнее, они посмеивались: «Что, рус, кушать нечего? А вон еще кошки и собаки бегают...»

— В селе Березки колхозница Олимпиада Чаркина обругала словом «ирод» гитлеровского солдата-мародера, который «организовал» из ее сундука теплую шаль. Тот пожаловался старшему. А старший — унтер-офицер Кант, жизнерадостный однофамилец знаменитого философа, приговорил виновную к пятнадцати копейкам штрафа и распорядился уплачивать его по копейке в день в городе Старая Русса, до которого от Березок — двенадцать километров. Пожилая женщина, чтобы внести издевательский штраф, над которым гоготали носители «нового порядка», за полмесяца отшагала триста шестьдесят километров — от села до города и обратно.

— Нынешним летом всех девушек и женщин деревни Лесной оккупанты насильно погнали на сенокос. Понятно, что никто не хотел работать так, как на колхозном лугу. В наказание за это фашисты, угрожая автоматами, приказали им раздеться и разуться, идти домой нагими и босыми, держа одежду и обувь в поднятых руках. Так и появились на деревенской улице: впереди плачущие голые девушки и женщины, позади — ржущие, как жеребцы, гитлеровские «сверхчеловеки».

24 сентября 1942 г.

Наши летчики с партизанского аэродрома переправили на самолете через линию фронта пятерых детей — сирот с захваченной противником территории Ленинградской области.

У тринадцатилетней Дуси Иванцовой из деревни Гористой гитлеровцы расстреляли хромого отца, раненного в ногу на войне с белофиннами. Он сам вырыл себе могилу и упал в нее, скошенный пулями палачей.

У Васи Орлова из села Перство, однолетка Дуси, оккупанты сожгли вместе с домом отца, мать и старшего брата. Васю спасли от смерти соседи.

Пятнадцатилетняя Лена Кайцына из села Радча, спрятавшись на чердаке, видела, как солдаты в грязно-зеленых мундирах увели на расстрел ее мать — врача, как разгромили все в больнице — выбили стекла, поломали мебель, сорвали со стен и растоптали картины.

В одной из заброшенных бань села Вахрамеево партизаны нашли труп молодой женщины, задушенной удавкой. По трупу с плачем ползал грудной ребенок, а второй ребенок — двухлетняя девочка спала, прислонившись к коленям убитой матери...

2 октября 1942 г.

Это было в селе Глухая Горушка.

У офицера гестапо, жившего в доме бывшей колхозницы Марии Михалкиной, пропала коричневая рубашка с металлической застежкой-молнией.

Приказав собрать у церкви всех взрослых жителей села — женщин и стариков, — тощий, как залежавшаяся селедка, обер-лейтенант, брызгая слюной, кричал:

— Если не найдется рубашка, я покажу вам, где зимуют дер крепе... раки...

Жители тщательно осмотрели дома, сараи и погреба, даже залезали на крыши и заглядывали в печные трубы: коричневой рубашки нигде не было.

Вечером гестаповский офицер приказал вторично собрать жителей у церкви и выстроить их. По-петушиному переставляя ноги-циркули, он ходил вдоль неровной шеренги и, размахивая плеткой, орал:

— Воры!.. Всех перепорю!.. Дома сожгу!..

Толпа молчала.

Мария Михалкина, чтобы предотвратить жестокую расправу над односельчанами, решила взять вину на себя. Она выступила из шеренги:

— Наказывайте меня... Это я спрятала рубаху... Фашист наотмашь стегнул Марию плеткой по лицу, а ударом ноги свалил на землю. Не спеша вытащил из кобуры парабеллум и прицелился в лежащую женщину.

В эти трагические секунды к месту расправы подъехал на мотоцикле немецкий солдат, протянул офицеру сверток и доложил:

— Отобрал у скупщика... Ваш денщик променял на шнапс...

Не слушая солдата, обер-лейтенант выстрелил в голову Михалкиной. Убедившись, что женщина убита наповал, он небрежно принял от солдата сверток и развернул. Из старой газеты выпала его коричневая рубашка.

4 октября 1942 г.

Утром боевое охранение третьего батальона заметило группу разведчиков противника. Далеко впереди них, бросаясь из стороны в сторону, зигзагами, бежал человек в лохмотьях. Остальные осторожно ступали по его следу.

Наши солдаты обстреляли немцев и отогнали их за ничейную полосу.

Человек в лохмотьях поднял руки и крикнул по-русски:

— Братцы, не стреляйте!..

При таких драматических обстоятельствах Николай Иванов, бывший минометчик, вырвался из фашистского плена. Разведывая минное поле, гитлеровцы ценой возможной гибели советского военнопленного предохраняли себя от опасности.

Николай Иванов рассказал, что фашисты заставляют военнопленных работать до изнеможения: дробить бутовый камень, мостить дороги, рыть под обстрелом окопы. Лагерь расположен на пустыре, огражденном колючей проволокой, через которую пропущен электрический ток. День и ночь за пустырем наблюдают с вышек часовые-пулеметчики. Пленные спят в земляных норах, выкопанных руками. Питаются гнилой картошкой. Люди умирают ежедневно. Недаром заключенные назвали лагерь на пустыре «загибаловкой».

Факельщики

14 сентября 1943 г.

Солдаты разведывательной роты ворвались в село Слободку по пятам противника, поспешно отступившего за реку Устрой.

У толстой, наполовину засохшей ракиты на восточной окраине села стояла толпа женщин. Подойдя ближе, разведчики увидели, что изможденные немолодые женщины в заношенных до дыр платьях плевали в лицо унтер-офицеру, привязанному веревкой к морщинистому стволу дерева.

— Поймали гада!.. Поджигал наши избы... Жаль, что его подручные, полицаи, успели удрать...

— Далеко не уйдут, — сказали разведчики. — Проход через линию фронта надежно закрыт... Ищите их в селе или поблизости от него...

Скоро в Слободку прибыл штаб дивизии.

Вечером к дому, который занял начальник штаба подполковник Герасимов, женщины подвели двух толстомордых мужиков со связанными руками — полицаев. Изменники, одетые в фашистские мундиры противного ящеричного цвета, смотрели на людей исподлобья, по-волчьи злыми глазами.

— Вот холуи Гитлера...

Население Слободки обыскало все тайники и придорожные кусты. Одного полицая вытащили из заброшенного погреба, другого — из стога сена.

Унтер-офицера и полицаев взяло под стражу дивизионное отделение Смерш.

Сразу же началось следствие. Многочисленные свидетели из Слободки и соседних сел и деревень уличили гитлеровца и его подручных в сожжении их домов и имущества, в расстреле сорока советских военнопленных в колхозном свинарнике, в изнасилованиях девушек и женщин, в реквизициях хлеба, скота, овощей.

Злодеи предстали на показательном процессе перед судом военного трибунала, который приговорил их к смертной казни через повешение.

Спустя сутки на холме у церкви состоялась публичная казнь осужденных...

«Непобедимые» в плену

17 января 1943 г.

Перед нами пленные из немецкой пехотной дивизии, разгромленной в бою под деревней Палючи. Они ежатся от жгучего мороза, хрипло кашляют и утирают мокрые арийские носы рукавами шинелей.

— Надеялись на рождественский отдых во Франции, а попали в пекло, — показал на допросе пленный солдат. — Прямо с марша дивизию бросили на передовую...

«Нас сняли со старого места, — писал сестре в тюрингский городок Таутенхейн еще один гитлеровский вояка, унтер-офицер, — и послали в бой у озера Ильмень. Мы постоянно лежим под обстрелом. Теперь я понял, что такое война. Каждый день много убитых и раненых. Страшная Россия!..»

У озера Ильмень этот унтер не только прозрел, увидев, что война с русскими ничуть не похожа на военную прогулку по равнинам Польши и Франции, но и схлопотал здесь себе смерть. Неотправленное письмо попало в руки советским разведчикам.

Ночью на нашу сторону перебежали два неприятельских солдата. Они приблизились к блиндажу боевого охранения второго батальона с поднятыми руками, крича: «Гитлер капут!..» Один из них прихватил с собой часовые инструменты. Он заявил, что войной сыт уже по самое горло и теперь будет ремонтировать часы. Второй до отправки на восточный фронт любил для устрашения врагов фюрера фотографироваться с кинжалом в зубах. На фронт угодил за кражу часов с автомобиля, но в России «не организовал» ни одной тряпки, русских «обожает» с детства и своего будущего сына назовет славянским именем «Ифан» (Иван).

Тыл — фронт

24 декабря 1942 г.

К нам на передовую приехали делегаты из Троицка и Челябинска. На вечере, посвященном годовщине бригады, мы отчитались перед шефами о боевой работе.

За время весенних, летних и осенних боев батальоны бригады истребили свыше пяти тысяч гитлеровских солдат и офицеров. После наших сокрушительных ударов под Большими Дубовицами, Васильевщиной, Запрудно и Палючами вывезены на переформирование эсэсовская дивизия «Мертвая голова» и добровольческие фашистские легионы «Дания» и «Фландрия».

С остатками легиона «Дания», вернувшимися в Копенгаген, произошли, по сообщениям газет, «несчастные эпизоды». На площади Ратуши легионеры стреляли в прохожих, которые открыто выражали им, наемникам Гитлера, свое презрение.

26 декабря 1942 г.

Сердце разведчика Петра Гиренко сжималось от боли всякий раз, когда полевая почта доставляла в роту письма. Ему, Гиренко, никто не писал: его родные оказались на территории, оккупированной врагом.

Командир роты капитан Тарасов, уроженец Ярославля, чувствуя его невыносимую тоску, написал на одну из фабрик своего города: фронтовик такой-то нуждается в дружеской поддержке.

Письмо зачитали на общецеховых собраниях фабрики. И коллектив ее откликнулся на просьбу капитана.

В адрес Петра Гиренко хлынул поток голубых конвертов, белых треугольников, разноцветных открыток, бандеролей с кисетами и носовыми платками.

Писали незнакомые, но милые и неунывающие девушки.

Нина Сухомлинова рапортовала о том, что постоянно выполняет по две производственные нормы, хотя она уже старушка: на прошлой неделе ей исполнилось восемнадцать лет. Катя Прохорова заочно представляла себя и свою лучшую подругу Машу Цветкову: «Я беленькая, как снежинка, а Маша — черная, как уголек». Лена Воробьева извещала разведчика, что готовит ему подарок (какой именно — пока секрет) и что глаза у нее, между прочим, большие и серые...

И таких писем десятки, сотни. Кисетов хватило на всю роту, а носовых платков — на батальон.

Падение Зеленого рубежа

25 февраля 1943 г.

Приильменские леса потонули в непроглядной ночи. Вражеская артиллерия остервенело обстреливала наш боевой участок, высоты и развилки дорог в ближнем тылу. Голоса пушек не умолкали до полуночи. А после полуночи над передовой нависла непривычная, тревожная тишина.

Разведчики, вернувшиеся из поиска, доложили, что противник оставил первую траншею. Напуганная зловещей судьбой сталинградской группировки, 16-я немецкая армия поспешно отходила из Демянского котла через Рамушевский коридор — восьмикилометровый проход к селу Рамушево.

Бригаде предстояло штурмовать один из важных опорных пунктов Рамушевского коридора — полосу лесных укреплений Зеленый рубеж.

На рассвете 23 февраля бригадный командный пункт расположился в бывших немецких блиндажах на краю длинной лощины, в пятистах метрах от переднего края.

В середине дня на КП доставили подарки, привезенные на фронт шефами-челябинцами. Начальник штаба бригады майор Крылатое построил нас в одну шеренгу и торжественно вручил каждому по фанерному ящику.

Был обеденный перерыв, и мы открыли посылки. В них оказались куски свиного сала, конфеты, печенье, кисеты с табаком, письма.

Помощник начальника связи, мой близкий друг капитан Николай Долбенко, не обнаружив в своей посылке сала, достал кусок сыра, сплошь облепленный крошками печенья, и разрезал его на ломтики.

— А вкусное у вас сало? — спросил он, с величайшим трудом глотая ломтики сыра.

— Очень...

— А мой сыр, наверно, испортился и не лезет в рот... Попробуй!

Я попробовал, тут же выплюнул и рассмеялся:

— Да это не сыр, а хозяйственное мыло...

— А я съел уже полкуска... Что со мной будет?

— Ничего страшного... Действует только, как касторка.

— Давай споем! — предложил Долбенко.

Мы запели нашу любимую песню — «В лесу прифронтовом».

Под вой и свист снарядов 24 февраля пехота двинулась на штурм Зеленого рубежа.

На своем переднем крае противник построил высокую стену, состоявшую из пяти рядов толстых бревен с промежутками между ними, заполненными камнями и глиной. Верх стены опутывала паутина спиралей Бруно. Через многочисленные амбразуры, проделанные в стене, пулеметы заливали рекой пуль голую, с вырубленными деревьями, поляну перед укреплениями. С флангов и тыла стену прикрывали широкие полосы беспорядочно поваленных деревьев, начиненные минами.

Артиллеристы бригады, поставив на прямую наводку 152-миллиметровые орудия, пробили в этой чертовой стене три бреши.

Яростный бросок — и наши бойцы за стеной. Вот они, фашисты, на расстоянии убойного огня автоматов.

Автоматные очереди сеют смерть. Несколько минут схватки — и гитлеровцы, отступая, бегут по замерзшему болоту к проходу в завале, но не многие достигают его.

Генерал фон Брокборф обещал защитникам Зеленого рубежа Железные кресты на грудь. Опоздал! На поле боя остались сотни трупов.

Демянского плацдарма фашистов не стало. Новгородская земля, политая кровью, изрытая траншеями и воронками, опутанная ржавой колючей проволокой, стала могилой для девяноста тысяч «непобедимых» гитлеровских вояк.

Крик филина и музыка Баха

24 апреля 1943 г.

Апрель залил лесные поляны, просеки и тропинки лужами вешней воды. Круглая луна, поднявшись над лесом, сквозь мокрые ветви деревьев разбрасывала по лужам длинные и узкие, похожие на весла, полосы света. Привычный шум войны прерывался паузами настороженной тишины. Тогда слух улавливал звуки весны: звон бегущего по оврагу ручья и шорохи земли, пробуждающейся от зимнего сна...

Инструктор политотдела лейтенант Хосе Иванов, используя затишье на передовой, готовил радиопередачу для немцев с участием перебежчика с той стороны Фрица Мартенса.

Необычное сочетание испанского имени инструктора с самой распространенной русской фамилией имело следующее происхождение. Хосе, сына астурийского коммуниста, погибшего на Мадридском фронте, круглого сироту, взяла на воспитание и усыновила семья московского рабочего Иванова. Юный испанец окончил советскую школу и три курса института иностранных языков. С последнего курса он добровольцем ушел в действующую армию, где благодаря хорошему знанию немецкого языка стал инструктором политотдела.

Три дня назад, осматривая рощу Огурец, отбитую у гитлеровцев, Хосе в одном из бункеров обнаружил высокого рыжего немца. Тот как будто давно ожидал такой встречи: увидев советского офицера, без промедления бросил к его ногам шмайсер и сделал «хенде хох». Из беглого допроса выяснилось: рыжий не желает больше воевать и спрятался в блиндаже, чтобы сдаться русским.

В тот вечер с высотки командного пункта мы наблюдали странную картину: из рощи Огурец, расположенной в тылу, показались два человека. Впереди неторопливо шагал наш офицер, в двух метрах позади — немец с автоматом в руках и плотно набитым вещевым мешком за плечами. Это были Хосе Иванов и Фриц Мартене.

— Хосе, рискованно так водить пленных. Он же мог застрелить тебя...

— Не мог, — спокойно ответил лейтенант. — Он перебежчик. А кроме того, автомат у него, но патроны-то у меня. — И показал четыре рожковые обоймы, засунутые за голенища кирзовых сапог.

— А что в сидоре?

— Трофеи — румынские свечи-плошки. Хватит всему штабу.

Хосе написал текст выступления Фрица Мартенса. Перебежчик по убеждению, он хотел сказать однополчанам, что поражение гитлеровской Германии неизбежно и что единственный шанс спасти свою жизнь — сдаться в плен. Русские с немцами, добровольно сложившими оружие, обращаются гуманно.

До начала радиопередачи саперы отрыли в трех местах вблизи нашего переднего края укрытия для ПГУ — передвижной громкоговорящей установки.

* * *

...Лес, окопы и дороги окутал мрак. Тишину, воцарившуюся на передовой, внезапно разорвал разбойничий крик филина. Ночной хищник, не боящийся самой жаркой стрельбы, ухал с вершины осины, над блиндажом начальника штаба бригады.

По солдатскому поверью считалось, что обитатели того блиндажа или землянки, над которыми кричит филин, в скором времени будут убиты. Начальник штаба подполковник Крылатое (его повысили в звании), хотя и заявлял, что не верит в предрассудки, все-таки приказал часовому уничтожить зловещую птицу.

— Отрицательно действует на нервы, — пояснил он. — Мешает сосредоточиться...

Часовой притаился у ствола осины в готовности автоматной очередью оборвать новый крик филина, но последний, словно догадавшись, что ему грозит смерть, молчал...

* * *

Через полчаса после воплей филина ночную тишину нарушили звуки музыки. В весенний лес хлынула чистая, как родник, мелодия третьего Бранденбургского концерта Иоганна Себастьяна Баха... Вслед за музыкой в немецких окопах услышали речь Фрица Мартенса. Он говорил быстро, но отчетливо.

Несколько минут растерянности у противника, а потом по приказу офицеров на громкоговорящую установку посыпался град мин и снарядов. Грохот разрывов заглушил передачу.

Но ПГУ перебралась в новое укрытие, откуда продолжала работу.

До утра безуспешно охотились вражеские артиллеристы и минометчики за неуловимым пропагандистским агрегатом.

Уже со следующей ночи стали переходить на нашу сторону — по одному, по два — солдаты из того полка противника, в котором служил до сдачи в плен Фриц Мартене.

3-й Белорусский фронт

В Восточной Пруссии

18 октября 1944 г.

Войска 5-й армии, форсировав 16 октября 1944 года пограничную реку Шешупе, с боями вошли на территорию Восточной Пруссии.

Наши бомбы и снаряды били по юнкерским фольваркам и хуторам. Ночное небо окрашивал кроваво-красный свет пожаров.

Отсюда грянули первые залпы фашистского нашествия.

Сюда направлен наш поход возмездия.

Пал еще один, казавшийся неприступным, вал. Прорваны долговременные укрепления, сооружавшиеся на протяжении целого столетия. Остатки гитлеровских войск, уцелевшие в Белоруссии от разгрома, и дивизии фольксштурма, сформированные из дедов и внуков, злобно огрызались, пятились в глубину своего логова, закованного в камни и железобетон, отравленного ядом милитаризма.

Гудит под ногами
Чужая земля.
Шумят под ветрами
Чужие поля.
Трещит черепица
От наших сапог.
Пылают зарницы
У черных дорог.
Лежат на дорогах
Чужие тела.
И ночь на дорогах
От света бела.

Позади нас, за голубой ниточкой, обозначающей на военной карте Шешупе, лежат многострадальные земли Литвы и Белоруссии, освобожденные от фашистских оккупантов. Мы прошли долгий и тяжелый путь — от Подмосковья до вражеского логова.

31 декабря 1944 г.

В канун нового, сорок пятого года полевое управление 5-й армии занимало господский двор Раджан и деревню Ваббельн. Собственно, обычной деревни, состоящей из одной или нескольких улиц, здесь не было. Ваббельном назывался десяток хуторов, отделенных друг от друга правильными, словно прочерченными по линейке, четырехугольниками полей.

Второй отдел штаарма разместился в одноэтажном каменном доме. Дом с трех сторон окружала металлическая ограда на кирпичных столбах. У ограды росли липы. С четвертой, фронтальной стороны красовалась аккуратно подстриженная живая изгородь из туи. Верхний край темно-зеленой туевой стены обрамлялся бордюром ослепительно-белого снега.

Внутри дома назойливо лез в глаза сытый филистерский уют. В шести комнатах, оклеенных обоями цвета бордо, половину площади захватила громоздкая старинная мебель из дуба. В зале над турецким диваном висела в тяжелой золоченой раме двухметровая, отпечатанная на плотном картоне цветная репродукция с картины Рембрандта «Ночной дозор», а на противоположной стене, над пузатым комодом — миниатюры, дагерротипы и фотографии офицеров с поднятыми, как пики, кайзеровскими усами.

* * *

Кухня сверкала кафельной белизной плиты и панелей стен, бронзой и никелем кастрюль, кронштейнов и ограждений. Над плитой синяя строчка готических букв — сентенция: «Радость на кухне дороже золота».

В ящиках комода хранились сотни писем — эпистолярное наследие трех поколений обитателей этого дома. Пока в бетонированном свинарнике жирели свиньи и к каждому рождественскому сочельнику превращались в окорока, колбасы и сосиски, в комнатах с обоями цвета бордо появлялись на свет и вырастали спесивые и жадные до чужого добра офицеры-пруссаки, сделавшие своей профессией грабительские войны против соседних стран.

Вот письма главы семейства, участника франко-прусской войны.

Вот письма двух его сыновей с фронтов первой мировой войны.

Вот открытка с изображением золотой подковы, ветки омелы и горящей свечи, присланная к первому января сорок четвертого года младшим отпрыском рода с восточного фронта, а потом извещение о его смерти «во славу фюрера».

Новогодний фейерверк

1 января 1945 г.

В полночь, когда мы сидели за праздничным столом, в окнах зала вспыхнули отсветы огней всех цветов радуги. Выйдя из дома, мы увидели, что наши войска по всей линии фронта приветствовали приход Нового года выстрелами ракет. Над нашим передним краем как будто поднялась гигантская елка, расцвеченная белыми, зелеными, пунцовыми и красными фонариками.

На нашей улице был праздник.

А фашисты сидели в кромешной тьме. На них неотвратимо надвигался час окончательной расплаты.

Испорченный обед

23 февраля 1945 г.

Дивизия вела бои у автострады Кенигсберг — Берлин, на рубеже, который гитлеровцы называли Железным.

Дивизионный КП расположился в мрачном доме господского двора Глобуненнен. Комендант штаба, непоколебимо веря в смелость и неуязвимость разведчиков, поместил разведотделение в самом опасном месте — в угловой комнате второго этажа, обращенной окнами к фронту.

Батареи противника методически долбили Глобуненнен тяжелыми снарядами. Они разрушили конюшни, а затем отбили угол у нашей комнаты. К счастью, я и мои помощники были в то время в полках.

Нам пришлось переселиться в узкую и холодную комнату первого этажа с выбитой рамой. Солдаты забили окна матрацами. По комнате перестал гулять ледяной ветер — можно было работать без перчаток.

Утром, отправляясь на передовую, я поручил помощникам позаботиться о праздничном обеде в честь Дня Красной Армии. Кроме первого и второго блюд, приготовленных полевой кухней, у нас были трофейные продукты — черный окорок, плавленый сыр и две бутылки виноградного вина.

Возвратившись с передовой, я застал помощников за столом, уставленным закусками. Они с явным нетерпением ожидали моего прихода.

Я занял свободный стул. И вдруг...

Под окном разорвался снаряд, свечка, освещавшая комнату, потухла, над нашими головами просвистели осколки, с потолка что-то посыпалось. При свете вновь зажженной свечки мы обнаружили, что сноп осколков, пробив матрац, косо ударил в потолок, не задев никого из нас. Куски штукатурки и известковая пыль засыпали стол и безнадежно испортили праздничный обед.

Охота на «пантер»

15 января 1945 г.

Оперативному дежурному по КП дивизии из 449-го стрелкового полка, занимавшего боевой участок западнее Кройцбурга, сообщили:

— В расположение полка ворвались немецкие танки — «пантеры». Два подбиты, а два на полном ходу перескочили через окопы и движутся в вашу сторону.

По сигналу тревоги — ручной сирены — вступило в действие расписание обороны штаба.

За три минуты штабные офицеры, вооружившись гранатами и бутылками с зажигательной смесью, перекрыли развилку дорог у хутора, где находился КП.

Из-за поворота на дорогу выехали два наших противотанковых орудия на конной тяге и направились к хутору.

Навстречу им с пистолетом в руке вышел начальник штаба дивизии полковник Карлов.

— Стой! — властно крикнул он, стреляя в воздух. Увидев полковника, артиллеристы придержали коней.

— Почему отходите? — спросил Карлов.

— Там «пантеры»...

— «Пантеры» не пройдут! — И Карлов указал на нас, воинственно потрясавших бутылками с зажигательной смесью. — Приказываю занять огневую позицию слева от дороги!..

Артиллеристы быстро отъехали к опушке леса, выпрягли коней, изготовились к стрельбе.

Стремительно летели секунды. «Пантеры» не заставили себя долго ждать. Из-за поворота, окутанный снежным облаком, показался первый танк. Орудия ударили по нему прямой наводкой и после двух залпов пригвоздили к месту. Вслед выскочил второй. «Пантера» успела преодолеть половину расстояния до хутора, когда снаряд перебил гусеницу.

Следующим залпом артиллеристы прикончили и этот танк. Гитлеровцы, выпрыгнувшие из люков, попали в наши руки.

Карлов сказал артиллеристам:

— Собирался отдать вас под суд за трусость, а теперь придется представить к награде. Молодцы, ребята!

Финал. 1-й Дальневосточный фронт

Апрель — июль 1945 г.

После падения Кенигсберга и Пиллау войска 5-й армии 3-го Белорусского фронта вышли в районы погрузки для передислокации на Дальний Восток.

Наша стрелковая дивизия расположилась в населенных пунктах междуречья вблизи железнодорожной станции Норкиттен.

В ослепительно солнечный день последней апрельской декады состоялся строевой смотр. Полки дивизии впервые за четыре военных года продефилировали мимо наскоро сколоченной деревянной трибуны, с которой их приветствовали командарм генерал-полковник Николай Иванович Крылов и член военного совета генерал-лейтенант Иван Михайлович Пономарев. Балтийский бриз развевал знамена, покрытые неувядаемой славой на полях боев, протянувшихся от Подмосковья до цитадели прусского милитаризма.

По окончании парада генералы Крылов и Пономарев медленно обошли шеренги рот, выстроившихся на просторном лугу. Если в строю попадался солдат или офицер без единой государственной награды, командарм и член военного совета спрашивали, сколько времени он на фронте, в каких боях участвовал, имеет ли ранения или контузии. Достойным они тут же вручали орден Красной Звезды, медали «За отвагу» и «За боевые заслуги». Белые коробочки с наградами они брали из рук офицера-кадровика, а последний доставал их из небольшого чемодана с открытой крышкой. Другой офицер вписывал фамилии, имена, отчества и звания награжденных в полевую книжку для приказа военного совета.

30 апреля части дивизии погрузились на станции Норкиттен в эшелоны и тронулись в далекий многодневный путь.

Когда головной эшелон, в котором следовал штадив, остановился на литовской станции Вирбалис, по радио передавалось взволновавшее всех историческое сообщение Советского информбюро о том, что наши войска овладели центром Берлина и водрузили над рейхстагом Красное знамя Победы.

Месяц под нами стучали колеса эшелона, пересекавшего территорию от Балтийского до Японского моря. Движение по Транссибирской магистрали было таким плотным, что мы видели эшелоны, идущие впереди и сзади нас.

В темную, безлунную ночь мы выгрузились на станции Мучной и походным порядком пошагали в горы Сихотэ-Алиня. К утру достигли выжидательного района восточнее деревни Луизы.

Самый край нашенской земли

Это был самый край родной земли.

Горизонт закрывали мягкие контуры Сихотэ-Алинского хребта. Синие вершины гор сказочно красиво вырисовывались на яркой лазури неба.

На горных склонах с первобытной пышностью рос лес — вековые грабы, дубы и кедры, которых не коснулся еще топор. Вокруг толстых стволов лесных великанов обвивались лианы актинидии и лимонника. Деревья рождались и умирали по воле природы. Проход в глубину дебрей закрывали баррикады бурелома. За ними притаились грозные обитатели здешних мест — уссурийские тигры. Под ногами трещал и рассыпался в прах ломкий валежник.

На поверхности маленьких озер и проток цвели крупные, величиной с тарелку, белые кувшинки, желтые и красные лилии. В необъятных падях лежали ковры великолепных лугов, поражавшие взор пестрыми красками цветущего разнотравья. На дне глубокого и узкого, как каньон, ущелья, в нескольких метрах от гигантской спрессованной глыбы льда, по-видимому, не успевшей растаять до начала августа, оранжевым пламенем полыхала поляна саранок. По утрам солнечные лучи сдергивали с черного провала ущелья летучую кисею тумана. В часы солнцепека на тропы выползали гадюки и полозы. Ночью, когда лагерь погружался в сон, часовые слышали звонкий бег горной речки в каменном русле и близкие крики гуранов. На свет костров летели мириады мотыльков и сгорали в огне.

За лагерем, на границе, протянулось на триста пятьдесят километров дикое озеро Ханка, отделенное от нас широкой полосой топких плавней, покрытых густыми зарослями аира, камыша и сальвиний.

Акула

12 июня 1945 г.

Еще юношами, в начале тридцатых годов, когда закладывался на берегу Амура новый город — Комсомольск, знали мы, что оголтелые японские милитаристы вынашивают замысел отторгнуть от нашей страны ее дальневосточные земли вплоть до Байкала. Прожорливая самурайская акула готовилась напасть на соседа-кита... Тогдашний премьер-министр Японии Танака, не в меру воинственный, в специальной памятной записке — меморандуме — торопил микадо, «божественного» императора, объявить войну Советскому Союзу. «В программу нашего национального роста, — писал он, — входит, по-видимому, необходимость вновь скрестить мечи с Россией...»

Оккупировав Северную Маньчжурию и выйдя на материке к государственной границе СССР, самураи четырнадцать лет нагло играли с огнем. Советское правительство неоднократно выступало с нотами-предупреждениями по поводу провокаций японской военщины.

Когда немецко-фашистские войска вероломно вторглись на территорию СССР, самураи, словно разбойники с большой дороги, выжидали удобный момент, чтобы вонзить нож в спину нашему народу. В сопредельной с нами Маньчжурии Япония подготовила для вторжения миллионную Квантунскую армию — самую сильную группировку своих войск на континенте. Дальневосточники постоянно чувствовали у себя за плечами злобное дыхание зверя, застывшего перед прыжком. Наше командование, чтобы не быть застигнутым врасплох, держало на Дальнем Востоке сорок дивизий, столь нужных для отражения гитлеровского нашествия.

Список кровавых преступлений японской военщины против нашей Родины длинен: интервенция, варварское уничтожение села Ивановка, сожжение в паровозной топке Сергея Лазо, подстрекательство белокитайцев к захвату и разрушению КВЖД, убийство героев-пограничников Баранова, Лагоды, Котельникова и Пожарского, Хасан и Халхин-Гол...

А от отцов мы унаследовали тревожившую нас память о русских матросах и солдатах, погибших от подлой руки самураев в пучинах Цусимы, в стенах Порт-Артура, на сопках Маньчжурии... Со школьных лет мелодия и слова знаменитого вальса наполняли наши сердца горечью и гневом:

Тихо вокруг.
Сопки покрыты мглой.
Вот из-за туч блеснула луна.
Могилы хранят покой.
Белеют кресты — это герои спят...

Гроза над сопками Маньчжурии

4 сентября 1945 г.

В четверг, 9 августа, в час ночи по тихоокеанскому времени, без единого выстрела, под покровом темноты передовые отряды 5-й армии, действовавшей северо-западнее Гродеково, на направлении главного удара 1-го Дальневосточного фронта, перешли границу и двинулись к дотам — ансамблям Пограничненского укрепленного района противника, сооруженным по последнему слову фортификационной техники — хитроумнее, чем укрепления на линиях Зигфрида, Мажино и Маннергейма.

По небу низко и тяжело ползли с Тихого океана грозовые тучи. То близко, то далеко их черный хаос простреливали сверху вниз огненные трассы молний. На сопки Сихотэ-Алиня и Чанбайшаня бомбовыми ударами обрушивались раскаты грома. Из туч с плеском и шумом низвергался на землю ливень тропической силы. С гор в долины и пади хлынули, затопляя броды и дороги, ревущие потоки воды.

Перед 144-й стрелковой дивизией, наступавшей на правом фланге 5-й армии, командарм поставил ближайшей задачей овладение Волынским узлом сопротивления японцев, состоявшим из двух опорных пунктов — сопок Верблюд и Острая.

Гранитные горбы Верблюда, на семьсот метров поднимавшиеся над прилегающей местностью, устрашающе возникали в призрачно-зеленоватых вспышках молний.

Из разведывательных данных и личных наблюдений нам было известно, что сопку окружают болота и реки. Природные препятствия японцы дополнили поясом противотанковых рвов и шестью рядами колючей проволоки на металлических кольях. В чреве скал китайские рабочие, принудительно мобилизованные на строительство приграничных укреплений и по окончании его расстрелянные, выдолбили гнезда для двух — и трехъярусных дотов стометровой длины. Закованные в гранит, бетон и сталь, эти доты были вооружены пулеметами и мортирами и соединены между собой подземными ходами сообщения.

Штурм сопки Верблюд был возложен на второй батальон 185-го стрелкового полка под командованием майора Глазунова. Его атаку поддержали самоходные установки. Они подавляли огонь мортир, закрывали своими корпусами пулеметные амбразуры дотов, разрушали заграждения и укрепления противника.

Японский гарнизон, с вечера занявший доты, встретил наступающих шквальным огнем. Трудный бой длился три часа и завершился рукопашной схваткой в траншеях и казематах. Наконец грянул последний выстрел и пал на камни Верблюда последний защитник сопки.

В полутемный каземат неприятельских укреплений вошел майор Григорий Глазунов. На сырой, как в склепе, стене каземата командир знаменитого батальона увидел фотографию — групповой снимок еще недавно грозного и лютого гарнизона дьявольской сопки...

Поэт Александр Гитович в стихотворении «Сопка Верблюд» посвятил этому эпизоду стихи:

И с трудом пробиваясь в оконце,
Осветил ему луч золотой
Сто одиннадцать мрачных японцев
На любительской карточке той...
И, как мастер, что кончил работу, —
В золотой от луча полосе —
Взял майор карандаш и на фото,
Написал: «Уничтожены все...»

В 8 часов 30 минут в сражение вступили главные силы. По Квантунской армии, укрывшейся за барьером гор и искусственных укреплений, ударили войска трех советских фронтов — Забайкальского, 1-го и 2-го Дальневосточных. Наступление развернулось на линии протяженностью около пяти тысяч километров — от улуса Эрлянь в Чохорской пустыне до бухты Посьет в Приморье.

Полки 144-й стрелковой дивизии и приданные ей части после прорыва укреплений Волынского узла в южной колонне войск фронта выходили на оперативный простор по узкой горной теснине. Им пришлось прокладывать колонный путь — дорогу шириной в пять метров — через джунгли, в которые не ступала нога человека. В голове колонны двигались танки с повернутыми назад стволами пушек. Они подминали под гусеницы буйные травы и высокие кустарники, вырывали с корнем или ломали деревья. Саперы и пехотинцы с помощью пил и топоров очищали пробитую танками просеку от поверженных кустов и деревьев, гатили болота и ненадежные, топкие участки у речных переправ. Мусонный ветер опять нагнал на небо тучи. Дождь, приостановившийся было в пять часов утра, снова полил как из ведра...

На третьи сутки операции, 11 августа, передовые отряды 5-й армии, в том числе и нашей дивизии, на широком фронте форсировали реку Сулинхэ.

За рекой, у разъезда Плывучего, по колонне наших войск неожиданно ударили японские пулеметы и орудия.

Вражеский эшелон быстро и энергично смели с маршрута наступления батальоны 185-го стрелкового полка.

13 августа дивизия достигла внешнего обвода Муданьцзянского оборонительного района, а к исходу следующего дня — восточной окраины города и завязала уличные бои.

Муданьцзян закрывал выход в глубь Маньчжурии. На подступах к нему японцы возвели мощную полосу обороны, состоявшую из дотов, минных полей и проволочных заграждений и опиравшуюся на крупную водную преграду — реку Муданьцзян.

По непредвиденному капризу истории в боях на муданьцзянском рубеже столкнулись советская 5-я армия 1-го Дальневосточного фронта под командованием генерал-полковника Николая Крылова и японская 5-я армия 1-го фронта под командованием генерал-лейтенанта Симидзе Норицуки. 5-я против 5-й! Крылов против Норицуки! Русская доблесть против самурайской! Советское военное искусство против хваленого японского! Верх одержали мы!

Несмотря на чувствительное поражение на границе, самураи не сложили оружие и навязали нам кровопролитное сражение за Муданьцзян. Здесь в контратаки японское командование посылало отряды камикадзе (смертников). Обвязав себя минами и толом, камикадзе бросались под наши самоходки и танки. И все-таки враг не устоял под сокрушительным натиском советских войск. Муданьцзян пал. Японцы потеряли при обороне его только убитыми сорок тысяч солдат и офицеров. Десятки тысяч попали в плен, в их числе и Симидзе Норицуки.

От Муданьцзяна 144-я и другие дивизии южной колонны повернули на Нингуту, Дуньхуа и Гирин и продолжали стремительно продвигаться по центру Маньчжурской равнины. Позади оставались полтысячи километров гор и джунглей, где по кручам, через болота и буреломы, казалось, могли проходить лишь гураны и тигры. Была наголову разбита двухсоттысячная группировка противника, оборонявшая Северную Маньчжурию на приморском направлении.

В районе Гирина 15 августа приморцы соединились с забайкальцами, отрезав Квантунскую армию от Центрального Китая.

С 22 августа противник прекратил сопротивление. Императорская гвардия — Квантунская армия, которую воинственные и спесивые самураи считали непобедимой, густыми и длинными колоннами брела на сборные пункты военнопленных, а ее офицеры и генералы, наплевав на древние законы самурайской доблести — бусидо, не сделали себе харакири, то есть не вспороли мечами собственные животы. Что ни говори, а жизнь дороже сомнительного блаженства на небе под крылышком богини солнца — Аматерасу...

На борту американского линкора «Миссури», ставшего на якорь в Токийской бухте, 2 сентября был подписан акт о безоговорочной капитуляции Японии.

Финал второй мировой войны — разгром Квантунской армии Вооруженными Силами Советского Союза — был молниеносным. Решающая победа на Дальнем Востоке достигнута за двадцать четыре дня.

В Дуньхуа наша дивизия приняла капитуляцию ста тысяч японских солдат и офицеров.

«Весь личный состав частей и соединений поздравляю... с успешным завершением боевых действий войск, приведших японскую армию к полному разгрому и безоговорочной капитуляции», — писал в последней листовке военный совет 5-й армии.
«Славные воины! В битве с японскими империалистами вы обезопасили наши дальневосточные границы и с честью отстояли национальные интересы великого Советского Союза...»

Конец кровавого атамана

6 сентября 1945 г.

В Дайрене, или по-русски в Дальнем, красивом и шумном курортном городе на берегу теплого Желтого моря, занятом нашим десантным отрядом, органы Смерша арестовали атамана Семенова и его сообщников — генералов Нечаева, Токмакова и Ханжина.

Сообщение об аресте главарей белогвардейских банд, проливших во время гражданской войны в Забайкалье и на Дальнем Востоке реки народной крови, невольно вызвало воспоминания о прошлом.

Зимой тридцать пятого года по заданию редакции газеты Забайкальского военного округа «На боевом посту» я, тогда курсант корпусной бронетанковой школы и активный военкор, выезжал на станцию Маккавеево, чтобы записать свидетельства очевидцев злодеяний атамана Семенова и его подручных.

У Семенова было одиннадцать застенков, в которых жгли раскаленным железом, зверски избивали шомполами, рубили саблями и расстреливали в упор коммунистов и красных партизан. Главным считался застенок в Маккавееве. Тут, в Маккавееве, стоял карательный отряд полковника Тирбаха.

Знакомстро с жителями Маккавеева, принадлежащими к старшему поколению, я начал с того, что в одном из домов, где собиралось до двадцати человек, несколько вечеров читал роман Александра Фадеева «Разгром».

Закончив читку «Разгрома» и настроив слушателей на воспоминания о гражданской войне, стал записывать их взволнованные рассказы о былом, часто сопровождаемые слезами женщин.

...С января девятнадцатого года, когда атаман Семенов установил в Забайкалье военную диктатуру, на станцию Маккавеево (пятую от Читы в даурском направлении) ежедневно начали прибывать «вагоны смерти», как назвало их местное население. Из этих вагонов конвойные казаки волоком тащили в пакгауз, примыкавший к железнодорожной платформе, арестованных мужчин и женщин — раздетых до нижнего белья, разутых и скрученных по рукам и ногам проволокой. Маккавеевским жителям каратели приказывали перевозить своим транспортом (зимой на санях, весной, летом и осенью на телегах) узников «вагонов смерти» из пакгауза во двор дома купца Китаевича, где располагался штаб отряда Тирбаха.

Допросы, пытки и казни происходили в бане, на задворках. До глубокой ночи оттуда доносились стоны истязуемых, пьяные крики мучителей и выстрелы. По утрам жители села везли с проклятого двора обезображенные и окровавленные трупы, иногда обрубки человеческих тел, к прорубям на реке Ингоде или на Исусову сопку за западной околицей. На Ингоде казаки сбрасывали трупы в проруби. На Исусовой сопке складывали их вперемешку с дровами в штабеля и поджигали. Над крышами изб плыл тяжелый дым от погребальных костров, насыщенный удушливым запахом.

В маленькой баньке — три метра на четыре — за двадцать два месяца семеновской диктатуры было замучено более десяти тысяч человек.

Теснимые частями Народно-революционной армии и отрядами красных партизан, белоказачьи банды отступили из Забайкалья и Приамурья в Приморье, а потерпев там новое поражение, трусливо бежали за границу — в Маньчжурию.

Четверть века Семенов и его прихвостни состояли на платной службе у кемпейтай — японской контрразведки. Они участвовали в многочисленных диверсиях и провокациях на наших дальневосточных рубежах.

Раздобрев на чужих харчах и самодовольно поглаживая нафабренные усы и бритую до блеска голову, кровавый атаман, укрывшийся от справедливой кары русского народа под защитой самураев на далеком Ляоудунском полуострове, считал себя в полной безопасности.

Но просчитался. Руки у русского народа оказались длинные и дотянулись до его волчьей берлоги.

В сорок шестом году Военная коллегия Верховного суда СССР приговорила атамана Семенова и белых генералов Нечаева, Токмакова и Ханжина за злодеяния, совершенные в годы гражданской войны, и последующую активную борьбу против Советской власти к смертной казни через повешение.

Приговор приведен в исполнение.

Маньчжурские впечатления

Сентябрь — декабрь 1945 г.

Китайское население повсюду ликующими толпами встречало советские войска, вступавшие в города и села Маньчжурии — на территорию марионеточного государства Маньчжоу-Го, которым до разгрома Квантунской армии правил опереточный император Генри Пу И, последний отпрыск династии Пинь, послушный приказам японских советников, как кукла подергиваниям нитки.

Девушки и юноши размахивали красными флажками и просто кусками красной материи на бамбуковых палках, пели песни, приплясывали, подбрасывали в воздух соломенные шляпы. Пожилые люди плакали от радости, поднимали над головой большие пальцы рук и восторженно кричали:

— Ван-сюй!

— Шанго! Шанго! Шанго!

Это значило: «Да здравствует! Хорошо! Хорошо! Хорошо!» Теперь жизнь будет счастливой — «на большой палец».

У развилок дорог играли бродячие оркестры. В плохо обжитых долинах, раскинувшихся среди сопок, непривычно для нашего слуха бухали барабаны и гонги, издавали пронзительные звуки свистульки и трубы.

В деревнях на столах, вынесенных на улицу, стояли ведра и кувшины с чистой и холодной родниковой водой.

После безоговорочной капитуляции Японии 144-я стрелковая дивизия стала на охрану Китайско-Восточной железной дороги от пади Рассыпной на советско-маньчжурской границе до города Гирина. Командный пункт дивизии виадуком расположился в Муданьцзяне, в бывшем неприятельском военном городке за мостом.

Как и другие маньчжурские города, Муданьцзян, центр одноименной провинции, делился на две части — японскую и китайскую, на «белые» и «черные» кварталы. В благоустроенной, японской части были улицы, застроенные двух — и трехэтажными каменными домами, покрытые асфальтом. В вечернюю пору на тротуары падали полосы электрического света из витрин магазинов, окон баров и ресторанов. Меж тротуаров бежали, толкая вперед свои тележки, рикши и цокали копытами ухоженные лошади, запряженные в старомодные пролетки. Китайская же часть, в которой проживало три четверти населения города — сто пятьдесят тысяч человек из двухсот, — представляла собой то, что дальневосточники называли «шанхаями», — беспорядочное скопление убогих, лепящихся друг к другу фанз, утопающих в зловонной грязи отбросов. Ночью фанзовый муравейник погружался в кромешную тьму и мертвую тишину.

* * *

Трагическая нищета, в которой жило подавляющее большинство китайского населения Маньчжурии под железной пятой японских оккупантов, не поддается описанию. Беспредельное горе смотрело из каждой фанзы. Особенно страшная участь выпала на долю тех, кого японцы переселили сюда из пограничных районов, лишив крова и не выплатив никакой компенсации за оставленные там имущество и посевы. Новые жители Муданьцзяна влачили существование на грани смерти от голода, холода и бездомности. Я видел множество фанз, построенных, а точнее — кое-как слепленных из материалов, пригодных только на свалку. Например, у рыночной площади бросалась в глаза фанза, одна стена которой была сделана из обломков кирпичей, вторая — из вертикально поставленных обгорелых досок, третья — из поржавелых листов кровельного железа и, наконец, четвертая, «фасадная» — из полотнищ грубой ткани. Но даже обитатели таких фанз считали себя счастливчиками. А сотни семей ночевали на берегу реки под перевернутыми кверху дном лодками или в развалинах вокзала.

* * *

В базарные дни Муданьцзян оживляли торговые страсти. Половина взрослого населения, разложив всевозможные товары прямо на тротуарах, что-то продавала, а другая что-то покупала — от обеда из одной-единственной пампушки или крохотной мисочки вареных овощей до бобровой или тигровой шкуры. Незатейливая пища варилась, жарилась, пеклась тут же, на мангалах, в присутствии покупателей.

Не найдя себе иного занятия, многие молодые мужчины «пустились в торговлю» — с раннего утра до позднего вечера неутомимо ходили по улицам и выкрикивали:

— Сигареты!.. Шанго, сигареты!..

На лотке бродячего торговца лежало обычно не более ста пачек сигарет общей стоимостью 250–300 юаней. С трудом продав сигареты, он получал сверх «основного капитала» пять-десять юаней прибыли, которых едва хватало на скудное пропитание...

* * *

Советская Армия по-братски относилась к китайским труженикам и помогала им всем, чем могла. Беднейшее население, терпевшее жестокую нужду, получало от нее консервы и рис, одежду, обувь и строительные материалы, врачебную помощь и лекарство.

Жизнь Муданьцзяна, где наш гарнизон поддерживал строгий порядок, очень скоро вошла в нормальную, мирную колею. В одноэтажном кирпичном здании на главной улице возобновились спектакли оперного театра; На входной двери владелец театра вывесил объявление: «Советские офицеры, пожалуйста, входите бесплатно». Как-то мы слушали в этом запущенном храме Мельпомены оперу «Сон в красном тереме». Женские роли исполняли юноши. Арии и дуэты артисты пели под аккомпанемент маленького оркестра ударных инструментов, занимавшего левый угол сцены у самой рампы и сотрясавшего воздух буханьем барабанов. В кинотеатре «Синьхуа» ежедневно по три сеанса шла недублированная советская музыкальная комедия «Волга-Волга».

Бесперебойно работала электростанция. Открылось пассажирское движение по железной дороге. Начат учет русских, проживающих в Маньчжурии. Многие из них получают советские паспорта, а с ними — право вернуться на родину своих отцов и дедов.

Солдаты и офицеры Советской Армии покончили с разбойничьими нападениями хунхузов на города и села, от которых особенно сильно страдали крестьяне.

Полномочная делегация от населения Муданьцзяна в конце августа вручила командиру нашей дивизии полковнику Н. Т. Зорину приветственный адрес, в котором сердечно благодарила Советскую Армию за то, что она сбила с китайских тружеников оковы рабства и возвратила землю, захваченную японскими оккупантами.

* * *

Разгромив ударную силу японского милитаризма — Квантунскую армию, советские воины-освободители способствовали тем самым победе китайской революции и провозглашению народной республики.

Во второй половине октября наша дивизия по приказу командующего Приморским военным округом начала пеший поход на Родину.

Длинная колонна размеренно двигалась по долинам и сопкам, утратившим яркие краски осейи и ставшим тоскливо-серыми. Населенные пункты — деревни и маленькие города, опоясанные толстыми глинобитными стенами, — встречались редко. Иногда вблизи развилок дорог под шатрами черных опущенных ветвей плакучих ив мы видели невысокие четырехгранные столбы, сложенные из дикого камня и похожие на миниатюрные кумирни. Это памятники на могилах «верных жен» — женщин, покончивших жизнь самоубийством в день смерти своих мужей...

* * *

На бивуаки останавливались не в населенных пунктах, а под открытым небом, в падях, недалеко от опушек лесов, за три часа до захода солнца. Два часа затрачивали на строевые занятия, час — на подготовку к ночлегу: разбивали палатки, собирали валежник дли костров. Когда солнце пряталось за сопку и наползала темнота, в лагере вспыхивали гирлянды костров. Несмотря на позднюю осень, было еще сравнительно тепло, вода не замерзала даже ночью.

Первый снег выпал 4 ноября. Через сутки наша колонна прибыла в конечную точку похода — в город Уссурийск и разбила лагерь на пустыре у восточной его окраины.

* * *

7 ноября, в день двадцать восьмой годовщины Великой Октябрьской социалистической революции, полки дивизии участвовали в военном параде войск Приморского округа, посвященном победе над Японией.

Земляки на войне

Последние дни Ивана Сидоренко

В Комсомольске-на-Амуре есть улица имени Ивана Сидоренко.

Из передовой «Правды» за 27 октября 1974 года «Честь фамилии»

Летом сорок второго года в большой излучине Дона, куда прорвалась ударная группировка немецко-фашистских войск, развернулась величайшая битва минувшей войны. Не считаясь с огромными потерями в технике, живой силе, враг остервенело пробивался к Волге. Наперерез его танковым колоннам наше командование выдвинуло соединения, снятые с других фронтов или переброшенные из глубины страны.

В самые трудные дни одной из первых преградила дорогу врагу сформированная в Хабаровске 205-я стрелковая дивизия, которой в то время командовал генерал-майор Иван Алексеевич Макаренко. Она выгрузилась из эшелонов на станции Качелинская, 13 июня переправилась на западный берег Дона и вступила в бой с противником у села Верхняя Бузиновка.

В 577-м стрелковом полку дивизии политруком шестой роты был Иван Данилович Сидоренко — в годы первой пятилетки известный на всю страну строитель Харьковского тракторного завода, затем строитель Днепрогэса и Комсомольска-на-Амуре.

С фотографии, сделанной незадолго до отъезда на Дон, смотрит на нас веселыми, смелыми и ясными глазами очень молодой человек. В петлицах его гимнастерки по два малиновых квадратика — «кубаря», как тогда говорили. Через сильные рабочие плечи перекинуты тугие ремни новехонькой портупеи и тоненький ремешок планшета.

Он и его боевые товарищи в то жаркое и трудное лето два месяца стойко бились в излучине Дона с врагом, в три раза превосходящим их по численности и вооружению. Они не давали немецким колоннам продвигаться, удерживали линию фронта на плоской, как столешница, местности.

«...Мы деремся здорово, по-дальневосточному, — писал Иван Сидоренко в своей первой весточке с фронта жене Евдокии Петровне на далекий Амур. — Фашисты чувствуют наши удары. Только вот самолетов у нас маловато, а фашисты бомбят. Но и это не так страшно.
Пишу эти строки под гул артиллерии и разрывы фашистских мин. Лежу в окопе, зарывшись в землю, а значит, — в безопасности. Но скоро атака, к которой я готовлю гранаты. Ношу их в сумке и в карманах, сплю на них. Верю — они меня выручат...»

Бок о бок с русскими и украинцами в шестой роте воевали нанайцы — аборигены Приамурья, истинные сыны тайги, меткие стрелки, привыкшие на охоте без промаха бить белок и соболей. Политрук Сидоренко организовал из нанайцев отряд снайперов.

Из вереницы фронтовых дней выделяются особо памятные.

Один из них — 6 июля, когда Иван Сидоренко вызвал на соревнование лучшего снайпера роты Чокчо Бельды: кто за светлое время суток уничтожит больше врагов? Политрук ночью оборудовал для себя две огневые позиции — основную и запасную. Чокчо Бельды действовал на левом фланге.

Утром Иван Сидоренко увидел немецких связистов. Они шли в полный рост и тянули провод от командного пункта к минометной батарее. Прозвучали подряд три выстрела — и у противника тремя связистами стало меньше.

До темноты политрук сразил еще шестерых гитлеровцев.

— А как у тебя дела, Чокчо? — спросил он у Бельды.

— Мало...

— А все-таки сколько?

— Тринадцать и двух испортил...

Абсолютно точные в подсчете результатов своей фронтовой охоты на фашистов, снайперы-нанайцы в боевой счет включали лишь врагов, убитых наповал.

Дивизионная газета «В бой за Родину» 9 июля напечатала заметку бойца шестой роты Магибаева под заголовком «Наш политрук», посвященную Ивану Сидоренко. Ее заключали слова: «За ним мы готовы идти в огонь и воду».

Еще два памятных дня — 3 и 5 августа. О них вспомнил сам Сидоренко во втором, последнем письме с фронта, посланном жене:

«...Особенно большой бой был 3 августа, в котором я лично из снайперской винтовки убил десять фашистов. Возможно, об этом вы прочтете в сводке Информбюро.
Возможно также, вы получите извещение, что я убит 5 августа, но не верьте. Я был окружен и упал под пулеметным огнем фашистов. В часть попал только на второй день, когда меня занесли уже в списки убитых. Как видите, я воскрес».
* * *

После двух месяцев боев противнику удалось оттеснить дивизию на территорию Клетского района. Близко были теперь Волга, Сталинград.

Поздно вечером 14 августа 577-й и 721-й стрелковые полки, оторвавшись от наседавшего на них врага, заняли новый рубеж — высоты в пяти километрах к югу от станицы Ближняя Перекопка, расположенные на направлении ожидавшегося главного удара фашистских войск. За ночь солдаты отрыли окопы и оборудовали огневые позиции для противотанковых ружей, пулеметов, минометов и пушек.

В семь часов утра на краю степи показались черные точки. Постепенно приближаясь, они все увеличивались и увеличивались. Через несколько минут отчетливо стала видна катившаяся к высотам лавина танков.

Танки шли строем, развернутым от края до края широкого пшеничного поля. За ними двигались бронетранспортеры с автоматчиками. Вперед вырвались быстрые, как тараканы-прусаки, мотоциклисты.

Когда вся эта армада приблизилась метров на пятьсот, артиллерия дивизии открыла шквальный огонь. На голубом фоне чистого утреннего неба мгновенно выросли огненно-черные кусты разрывов. Над танками взметнулись столбы черного дыма. Пять — в разных местах поля — застыли обгорелыми коробками. Остальные, маневрируя, попятились.

Первая атака отбита. Но это было только начало. Артиллерийские батареи и танки врага тридцать минут обрабатывали массированным огнем позиции дивизии, пытаясь сокрушить ее огневые средства.

После артподготовки гитлеровцы начали новую атаку.

Группе тяжелых танков удалось прорваться через заградительный огонь к высоте, которую оборонял второй батальон 577-го полка. Защитники высоты ударили по ним из противотанковых ружей, забросали их связками гранат и бутылками с зажигательной смесью. Загорелось еще шесть вражеских машин. Уцелевшие опять отступили.

— Молодцы, дальневосточники! — похвалил бойцов своей роты политрук Сидоренко. — Оказывается, пехота может укрощать и тяжелые танки.

И вот тогда налетела вражеская авиация. Пронзительно визжа, обрушились бомбы. От их разрывов закачалась земля. Тучи дыма и пыли застили солнце.

Сбросив груз, фашистские самолеты повернули к своему аэродрому. Рвущий душу грохот сменился тревожной тишиной. Но тут же короткую паузу тишины оборвали лязг гусениц и рев моторов. Фашисты пошли в третью атаку.

Большие потери понесли 577-й и 721-й полки, но оставшиеся в строю бойцы, вооруженные гранатами и бутылками с зажигательной смесью, вступили в новый поединок с танками, прорвавшимися к высоте. В дымные костры и в груды металлолома превратилось еще девять танков. А всего в этом бою их было уничтожено двадцать восемь!

Потерпев очередную неудачу, фашистское командование изменило тактику. Оно послало танки в обход флангов советских полков, а на штурм высот бросило мотопехоту.

Цепь за цепью появлялись перед передним краем полка гитлеровцы в надвинутых на глаза касках. Несмотря на потери, они ломились вперед. До вечера наши воины отбили десять атак фашистов. Пять раз группы атакующих проникали в окопы шестой роты. Командир роты Пастухов и политрук Сидоренко поднимали бойцов в рукопашные схватки — шел страшный штыковой бой.

Передовые батальоны 577-го и 721-го полков почти полностью полегли на поле боя. Фашисты, обойдя танками фланги, окружили дивизию. Оставшиеся в живых бойцы шестой роты и ее политрук Сидоренко, обороняя командный пункт дивизии, уже в сумерках отбивали одиннадцатую, особо яростную атаку гитлеровцев на высоту 103.6.

Этой атакой и завершился трагический день 15 августа. Последними удерживали высоту, куда враги прорвались дорогой ценой, три солдата и политрук Сидоренко. Они стояли за уступом окопа в желтом дыму. Не осталось ни одного патрона — отбивались штыками. А потом, чтобы не даться врагу живыми, подорвали себя гранатами...

Всего у станицы Ближняя Перекопка в упорном и жестоком бою с фашистами пали смертью храбрых тысяча пятьсот бойцов, командиров и политработников 205-й стрелковой дивизии.

Песок на высотах стал темно-красным от пропитавшей его крови.

Остальные батальоны дивизии трое суток пробивали вражеское кольцо и 17 августа вырвались из окружения у станицы Сиротинской.

Летчик на земле

С юных лет Алексея Павловского звало к себе беспредельное голубое небо. Он рыл котлованы под корпуса Кузнецкого металлургического комбината и мечтал стать летчиком. Учился в школе ФЗУ, потом водил поезда, но продолжал думать о полетах.

Уже студентом Сибирского металлургического института Павловский наконец-то сделал первый шаг к осуществлению заветной мечты: записался в аэроклуб. Упорства и энергии у него хватило и на то, чтобы окончить с отличием институт, и на то, чтобы в совершенстве изучить летное и парашютное дело.

Но в ту пору страна нуждалась в инженерах-литейщиках не меньше, чем в пилотах. Алексею Павловскому не суждено было стать тогда профессиональным летчиком, однако он хранил в сердце верную и горячую любовь к авиации.

— Зинуша, — весело говорил он молодой жене, — если у нас родится сын, давай назовем его Пропеллером, а если дочь — Элероной...

Первый военный год Алексей Павловский провел в тылу — работал начальником литейного цеха «Дальзавода» во Владивостоке, затем — начальником такого же цеха завода «Амурсталь» в Комсомольске-на-Амуре. На фронт его не отпускали. А вот его жена сумела попасть в действующую армию, окончив курсы медицинских сестер. Легко себе представить, как нервничал рвавшийся на войну Алексей; время было тяжелое, газеты сообщали неутешительные вести: фашисты наступали в Подмосковье, осаждали Ленинград.

Но все же Павловского, несмотря на его заявления, неизменно заканчивавшиеся словами: «Сегодня я не инженер, а летчик», не снимали с брони и не отпускали с завода. Ему говорили: «Пойми, фронту нужны не только солдаты, но и оружие. Для того чтобы выковать оружие, нужна сталь, а сталь должны дать мы».

Завод еще не полностью вступил в строй. Сооружение цехов продолжалось. У Алексея была уйма дел, тем более, что его избрали заместителем секретаря партийного бюро.

В конце сорок первого года пришла похоронка на старшего брата Александра, павшего в битве под Москвой, а спустя некоторое время Алексей получил сообщение о тяжелом ранении жены.

Тяга на фронт стала поистине неодолимой. Алексей снова и снова пишет заявления в военкомат, но постоянно получает отказы. В напряженном труде пролетели весна и лето сорок второго года.

И вдруг, когда стало казаться, что ничего уже в жизни не изменится до конца войны, Алексей получил повестку.

— Товарищ Павловский, — сказал военком, — по вашему настоянию мы направляем вас в летную часть. На сборы можем дать лишь три часа. Успеете?

— Успею...

После переподготовки в запасном авиационном полку Алексей был зачислен летчиком-истребителем в боевую эскадрилью.

В морозный день января сорок третьего года почтальон принес Зинаиде Павловской — она после ранения была демобилизована и теперь воспитывала дочь, которую они с Алексеем назвали Элеонорой (молодые супруги все-таки нашли имя, близкое к элерону!) — фронтовой «треугольник»:

«Дорогая моя жена! Милая дочурка! То, чего я добивался в течение полутора лет, свершилось. Я на фронте. Мне, как коммунисту, гражданину своей страны, выпала великая честь — защищать Родину с оружием в руках. Знайте, дорогие мои, пока глаза видят, пока руки и ноги могут управлять самолетом, пока в груди моей бьется сердце, я буду защищать свою Родину до последнего вздоха, до последней капли крови...»

Летом 1943 года Алексей сражался на знаменитой Курской дуге. Вот две выдержки из писем Павловского, в которых он рассказывает об этих боях:

«...Что делается сейчас в воздухе и на земле! История едва ли видела такой силы бои. В небе черно. Ежедневно мы вылетаем по нескольку раз, не знаем ни днем ни ночью покоя и отдыха...»
«Да, 5 июля — это памятный день для нас. Теперь всем ясно, что русские отразили натиск врага. И выстояли! А сейчас гонят его на запад... Мы уверены, что вот-вот Орел будет освобожден. А это все приближает час окончательной победы, час встречи с родными, друзьями...»

Отпор вражескому наступлению стоил немалых жертв.

...Летчики хоронили погибших. Над могилой в минуту прощания командир полка полковник Донцов произнес слова, запавшие всем в душу:

— Героизм сегодня заключается в том, чтобы быть живыми. Только живой воин способен уничтожать врага. Нам Родина приказывает жить... Ну а если обстоятельства боя сделают неизбежной смерть, нужно за свою гибель взять с врага такую же высокую плату, какую взяли наши боевые товарищи...

Алексей вечером записал в блокнот волновавшие его мысли:

«Трудно расставаться с друзьями-героями. Но минуты прощания вселяют в нас во сто крат больше ненависти к врагу... Не достигнуть победы в бою — позор перед родными, перед дочерью, которая обязательно поинтересуется, что делал ее отец в тяжелую для Родины годину... Как хочется жить и жить, чтобы хотя бы одним глазком взглянуть на мир после войны...»
* * *

В один из дней горячего курского лета пара наших истребителей (ведущий — капитан Алексей Павловский и ведомый — Герой Советского Союза майор Василий Петров), совершая свободный полет, столкнулись в воздухе с девятью «мессершмиттами», которые внезапно вывалились из облаков.

«Бой был коротким, — писал потом Алексей своей Зине. — Мы сделали все, что могли. Когда у Петрова кончились боеприпасы, он решил таранить. И это был смертельный таран. Жизнь друга дорого обошлась врагу. Я, расстреляв последние патроны, увеличил счет еще на единицу. Когда мой самолет пришел в негодность, я выпрыгнул с парашютом, но враг прошил меня очередью из пулемета. Очнулся на земле, у своих, на носилках...»

Потом был госпиталь, частичная потеря зрения вследствие ранения и заключение врачебной комиссии о непригодности к службе в авиации.

В длинную бессонную ночь, в палате, наполненной стонами раненых, Алексея мучили горькие думы. Порой на ум приходила отчаянная мысль: «Стоит ли жить, если тебя, как полуслепого, спишут из эскадрильи?» Отчаяние прорвалось даже в письме домой, но Алексей поборол малодушие. И еще до выписки из госпиталя успокоил жену:

«Все, о чем писал тебе, осталось позади и прошло. Завтра комиссия скажет, буду ли я снова водить самолет или останусь бойцом Красной Армии на земле... Ответ сюда не пиши... Он меня не застанет... Я уже буду там, где гремят орудия, трещат пулеметы, рвутся снаряды, где над человеком каждую минуту встает смерть, где опять будет решаться вопрос: жить или не жить, быть нашей Родине свободной или нет. Я отвечаю: жизни и свободе быть!»

Капитана Павловского направили в 19-й гвардейский воздушно-десантный полк на должность командира батальона.

Осенью сорок третьего года наши войска на широком фронте вышли к Днепру.

Батальону Павловского, отличавшемуся боевым мастерством и стойкостью, командир полка поручал наиболее сложные задания. У Днепра ему приказали отбить у противника на левом берегу тактически важную высоту 177.0, овладев которой, можно было обеспечить огневое прикрытие наших частей при форсировании реки в этом районе.

Внезапной ночной атакой с флангов батальон Павловского заставил гитлеровцев отступить с высоты. Наутро гитлеровцы бросили сюда пятьдесят танков и три роты автоматчиков. Батальон попал в окружение, но по приказу Павловского гранатами и штыками пробил себе выход из вражеского кольца, зацепился за соседнюю высоту, господствовавшую над шоссейной дорогой, и немедленно стал готовить ее к обороне, установив локтевую связь с другими подразделениями.

Едва солдаты успели окопаться, как на их новую позицию, гремя гусеницами, двинулись танки противника. Из клубов пыли сверкнули огненные вспышки орудийных выстрелов.

Наши бойцы дружно обстреляли из винтовок и пулеметов цепи неприятельской мотопехоты и прижали их к земле. Но танки неудержимо шли вперед. Первая группа «пантер» и «тигров» настолько приблизилась к окопам батальона, что люди почувствовали, как пахнуло перегорелым маслом и пороховыми газами.

Началась тяжелая схватка. Семь «пантер» и пять «тигров» были укрощены. Над одними колыхались столбы черно-желтого мазутного дыма, другие стояли без башен, сорванных взрывами, третьи — с перебитыми гусеницами.

Разозленные неудачей, гитлеровцы еще яростнее продолжали атаки. До самого вечера у высоты кипел жестокий бой. От разрывов мин и снарядов колебалась почва. Бойцы батальона Павловского сожгли еще три «пантеры» и два «тигра» и выкосили ружейно-пулеметным огнем роту вражеской пехоты.

Но все труднее становилось удерживать занятый рубеж. Было много раненых и убитых. Мало осталось боеприпасов. До крайности осложнилась обстановка, когда гитлеровцы, прорвав оборону левого соседа, отрезали батальон от полка.

К вечеру в живых осталась лишь горсточка бойцов. Только тогда, заплатив дорогую цену, фашисты смогли занять высоту у шоссейной дороги.

...Придя в сознание, Алексей открыл глаза и пересохшими губами попросил:

— Пить...

— Товарищ капитан, нам не дают ни воды, ни пищи, — ответил кто-то хорошо знакомым голосом. — Уже дважды стучали в дверь, но часовой молчит.

По голосу комбат узнал своего ординарца, веселого и расторопного юношу из Бийска Михаила Ракитина.

— Миша, где мы?

— В фашистском плену... Заперты в амбаре...

— А сколько нас?

— Восемнадцать человек... Каждый ранен... Вас контузило разрывом снаряда...

Алексей лежал на разостланной шинели в углу амбара, пропахшего мышиным пометом и пылью.

На исходе первого дня плена часовой, громыхая тяжелым замком, открыл дверь. В полумрак амбара хлынул оранжевый свет вечерней зари.

— Хауптман, выходиль! — повелительно крикнул эсэсовец, наставляя на Павловского автомат.

Мимо хат-мазанок конвойный повел его к большому деревянному дому с резными наличниками и высоким крыльцом. Здесь помещался штаб полка СС.

Открыв дверь комнаты, конвойный подтолкнул советского офицера к столу, за которым сидел майор в черном мундире с эмблемами смерти на воротнике и рукавах.

Начался допрос. Майор довольно чисто говорил по-русски.

— На каких участках и когда русские собираются форсировать Днепр?

— Не знаю...

— Покажите на карте место расположения командного пункта и батальонов вашего полка, а также огневые позиции артиллерии!

— Это мне неизвестно...

— Не валяйте дурака!.. Если вы не будете добровольно отвечать на мои вопросы, я найду способ развязать вам язык.

— Не буду.

Майор по-немецки отдал какое-то приказание. Мгновенно, словно черти из преисподней, в светлице появились четверо здоровенных солдат. Окружив Алексея, стали избивать его. Молотили до тех пор, пока он не свалился. Облили водой, привели в чувство.

— Последний раз спрашиваю: будешь отвечать на вопросы?

— Нет, не буду.

Солдаты снова принялись бить и топтать пленного. Особенно усердствовал эсэсовец в пенсне, внешне похожий на респектабельного учителя. Он бил пленного ногой в живот.

Алексей опять потерял сознание...

На второй день водили на допрос по очереди семерых солдат, которые еще могли стоять на ногах. Несмотря на избиения и пытки, никто из них не выдал врагу военной тайны. Как и Павловского, конвоиры приволокли их в амбар чуть живыми.

Ночью, осторожно проделав дыру в соломенной крыше, бежал из плена Михаил Ракитин, раненный в голову, но сохранивший еще силы. Остальные, в том числе комбат, были в таком состоянии, что не могли подняться.

А утром третьего дня эсэсовцы облили стены амбара керосином и подожгли.

Местные жители, смотревшие на горящий амбар, слышали, как донесся из огня голос:

— Будьте сильными, как Сергей Лазо! Да здравствует Родина! Смерть фашистским оккупантам!

В январе сорок четвертого года Зинаида Павловская получила из штаба 19-го гвардейского воздушно-десантного полка коротенькое прощальное письмо и завещание дочери, написанные ее мужем перед захватом высоты 177.0.

«Дорогая Зинуля! Возможно, эти строки останутся в сердце твоем... Если тебе сообщат, что я убит, что не вернулся... все равно не плачь. Если напишут тебе, что в бою покачнулся, упал и встать не мог... все равно не плачь».

И завещание дочери Элеоноре:

«Дорогая дочь! Если эта записка окажется последней, прошу об одном: будь преданна Родине, как был предан ей твой отец.
Презирай все несправедливости, бесчестное, ложное.
Люби Родину и свой народ, как любил их твой отец!»

После разгрома фашистской Германии в адрес Зинаиды Алексеевны Павловской почта доставила пакет и письмо. Председатель Президиума Верховного Совета СССР Михаил Иванович Калинин писал:

«Посылаю Вам грамоту Президиума Верховного Совета СССР о присвоении Вашему мужу звания Героя Советского Союза для хранения как память о муже-Герое, подвиг которого никогда не забудется нашим народом».

На Днепропетровщине, у деревни Каменка, освобожденной от фашистских оккупантов батальоном Павловского, под сенью яворов на днепровском берегу стоит памятник погибшим: на высоком постаменте — фигура воина, склонившего голову над прахом боевых друзей. С ранней весны, когда распускаются в лесах первые подснежники, и до глубокой осени, когда в палисадниках пылают астры, — всегда у подножия памятника лежат живые цветы.

Близ берега Амура, в городе Комсомольске, имя Алексея Андреевича Павловского золотыми буквами сверкает на черной мемориальной доске на стене завода «Амурсталь». Оно увековечено и в названии шоссе, ведущего от заводской проходной к поселку металлургов.

Дальше
Место для рекламы