Содержание
«Военная Литература»
Проза войны

Б. Галанов

Возвращение в Червенево

Хорошо запомнил поездку в Червенево, хотя с той поры прошло почти сорок лет. В Прикарпатской Руси, так называлась еще в годы войны Закарпатская Украина, где-то в стороне от шоссе, соединяющего Мукачево с Ужгородом, стояли белые, крытые соломой хаты Червенева, точь-в-точь как под Винницей или Уманью. И густая грязь на разбитом проселке тоже казалась давно знакомой, винницкой. У околицы села наша редакционная «эмка» прочно засела в глубокой луже. Три мальчика, странно похожих на тульских, орловских, подмосковных, бежали нам навстречу.

— Это ваша машина? Можно на нее посмотреть? — спрашивали они по-русски.

— Чего на нее смотреть! — в сердцах сказал наш шофер Федя Охват, который уже безошибочно определил, что без пары лошадей ему из лужи не выбраться. — Обыкновенная машина...

— Эх ты, обыкновенная! Это же наша, русская.

Никогда еще, наверное, наша драная «эмка», даже в пору своей молодости, когда только начиналась ее служба в армейской газете «Знамя Родины», не вызывала столь бурных восторгов, такого прилива нежности:

— «Эмка»! Красавица. «Эмочка», дорогая...

Мы переглядываемся со спутниками. Капитан Борис Милявский говорит:

— Ну вот, кажется, цель достигнута.

Несколько дней мы разыскивали колонию советских детей, которых оккупанты, по слухам, вывезли вместе с двумя воспитательницами из-под Ленинграда, Смоленска, Витебска, притащили в эшелоне в Закарпатье и на железнодорожной станции Жорнава бросили во время бомбежки. Эту историю мы услышали в разгар осеннего наступления 1944 года войск 4-го Украинского фронта в Карпатах.

Мало пострадавшие от войны маленькие живописные города Прикарпатской Руси, с двумя-тремя чистенькими центральными улицами, с уютными домиками и палисадниками, после суровых карпатских перевалов казались прямо таки пряничными. На перекрестках толпились принарядившиеся горожане — мужчины надели шляпы с петушиными перьями, молодые женщины и девушки вплели в косы разноцветные ленты. Военные машины встречали и провожали аплодисментами, возгласами: «Давай!», «Давай!» Так на Ужокском и Верецком перевалах подбадривали друг друга водители, вытаскивая из грязи буксовавшие транспорты. И это солдатское «Давай!» спустилось на равнину раньше, чем там увидели наши машины. В кузовах «доджей» и «студебеккеров», наших отечественных полуторок солдаты пели «Катюшу». Сержант-автоматчик, оседлав козырек кабины водителя, лихо играл на аккордеоне, черт его знает каким манером ухитряясь удерживаться в этой позиции, когда на поворотах машину круто заносило то вправо, то влево.

В шумной, возбужденной толпе ужгородских жителей вновь довелось услышать историю двухсот советских ребят. В который уже раз передавали, что гитлеровцы угнали их из центральных районов России и бросили где-то здесь при отступлении. По совести говоря, мы не очень-то верили. К советским офицерам тогда подходило много людей потолковать о житье-бытье, поделиться разными былями и небылицами, потому что в эти насыщенные событиями дни рождалась масса слухов и легенд. Итак, рассказ о детях в первую минуту тоже выслушивали как легенду. В самом деле, к чему было немцам тащить до самого Ужгорода детский лагерь? Какой смысл? Однако эту историю с незначительными изменениями повторили столько людей, что под конец мы уже перестали сомневаться. Но где отыскать детей? Кто их приютил?

Случай свел с деятельницей местного Красного Креста Ольгой Сергеевной Лосиевской. Оказывается, она принимала близкое участие в судьбе детей и даже помогала переправить их подальше от Ужгорода, в женский монастырь под Мукачево.

Ничего не поделаешь, наведываемся в женский монастырь.

Отца протоиерея, крепко сбитого лысого мужчину лет пятидесяти, с черной седеющей бородой и разбойничьими глазами, встретили в монастырской канцелярии. Советские дети? Сто восемьдесят шесть детей! Знаете, здесь им было небезопасно. Шоссе рядом. Того и гляди могли нагрянуть немцы. Они частенько сворачивали в монастырь за продуктами. Пришлось подыскать место поглуше. У многих монахинь родственники в Чсрвеневе. Они охотно приютили у себя детей. Потом отозвались и другие.

Благодарим отца протоиерея за информацию. Однако он не торопится нас отпускать. Хозяин словоохотлив. Ему хочется узнать, есть ли в Советском Союзе монастыри и как наладить с ними связь. На столе появляются сладкое монастырское вино и монастырский виноград. На своеобразном русско-украинско-чешско-венгерском языке отец протоиерей рассказывает нам о житье-бытье закарпатских украинцев, то и дело вставляя в свою речь малопонятные «тутошние» словечки — «фунговать», «без рессорта», «разны ворня», «офензива», «регуляция условий» и, наконец, нечто уже совсем загадочное — «легитимация головы»...

Только под вечер попали в Червенево.

В большом, просторном бараке мы сидели среди двух сотен ребят и слушали печальную повесть об их невеселом житье-бытье. Перебивая друг друга, ребята рассказывали, как целых три года оккупанты таскали их за собой по дорогам войны. Время от времени наезжали какие-то комиссии — ребят постарше и повыносливей отсылали на работу в Германию, больных и слабых отправляли в военные госпитали, но только оттуда так никто и не вернулся. А больных всегда хватало. Ведь кормили оладьями из картофельной шелухи — отбросами солдатских кухонь.

По случаю нашего приезда ребята устроили импровизированный концерт — читали наизусть страницы из «Петербургских повестей» Гоголя — единственной русской книги, сохранившейся у них, хором пели протяжную, грустную песню «Жизнь на чужбине», которую сами же сочинили:

Ох, как трудно по чужим странам блуждать,
Зная, что есть у нас Родина-мать.

Мы пытались записывать куплеты. Но бесхитростные слова и мелодию невозможно было слушать без слез, и вместо букв на бумаге получались какие-то неразборчивые каракули.

Потом мы стали спрашивать у ребят, тех, что сидели поближе, имена и фамилии. Маленькие фамилий не знали. И откуда они родом, — тоже. Кто-то помнил папины усы, кто-то мамино красное платье. Старшие рассказывали, как провожали на фронт отцов, как потерялись во время бомбежки мамы. Люда Кувшинникова и ее младшие сестры Ира и Валя были из Ленинграда. Вова Марсин оказался москвичом. Наташа, Клара и Даша Карпенко — из Витебска. 13-летний Витя Пискунов назвался орловским. Сказал убежденно:

— Если бы меня ночью сбросили с парашютом, а куда не сказали, все равно я сразу бы узнал, что нахожусь в Орле.

— А меня чего не спрашиваете? — вдруг донесся из задних рядов тоненький голосок. — Всех спрашивают, — обиженно сказала маленькая девочка, — всех записывают ехать в Россию (она кивнула на раскрытые наши блокноты). А меня никто не записывает.

— И нас! И нас! — раздались со всех сторон голоса. — Мы тоже ваши!

А маленькая девочка продолжала:

— Что же, мне теперь с монахинями оставаться? Думаете, я вела себя хуже всех?

Она хотела добавить что-то еще, но вдруг всхлипнула и громко расплакалась.

И еще ребята, волнуясь, говорили, что дня два назад, когда мимо Червенева прошли наши танки, мальчишки высыпали за околицу. Махали руками, кричали: «Папа! Дядя! Мы свои, советские!» И будто один из танкистов действительно признал в босоногом мальчишке племянника: «Витька? Ты?» Подхватил. Посадил на броню танка. Все это мы записали в свои блокноты, поверив и не поверив. А впрочем, почему бы и нет? Какие удивительные встречи случались на войне! Или, может быть, у нас на глазах уже складывалась легенда?

В редакцию возвращались поздней ночью. И писали, писали, по страницам передавая очерк наборщикам. Наутро армейская газета «Знамя Родины» вышла с подробным рассказом. Через всю полосу тянулась длинная фотография: дети, освобожденные из немецкого рабства. С каким волнением из рук в руки бойцы передавали газету с фотографией, вслух читали очерк о мытарствах детей в фашистской неволе!

Глухая 18-километровая дорога Мукачево — Червенево в те дни необычно оживилась. В Червенево ехали врачи. Интенданты везли детям одежду. Благо, на захваченном военном складе оказалась форма мадьярских скаутов. Пригодилась на первых порах. И еще: пришла полуторка с продовольствием для ребят и подарками. То-то был праздник!

Сколько раз потом я рассматривал в газете эту не слишком четкую фотографию, над которой всю ночь бился в нашей походной типографии старшина Ваня Цыцаркин, вытягивая в номер клише. Разглядывал хмурое, недетское выражение на худых лицах разутых, раздетых ребят. В правом углу наш фотограф, не мудрствуя лукаво, собрал малышей, в левом — ребят постарше. В последнем ряду, с совершеннейшими крошками на руках, стояла немолодая женщина — воспитательница тетя Настя или тетя Вера. Их было двое в лагере. Обе добровольно отправились со своими воспитанниками в неволю. Обидно, не успели узнать фамилии, и поэтому вслед за детьми называю их тетей Настей и тетей Верой.

А в Червенево дороги войны привели меня всего один раз. Возвратиться тогда не довелось. Фронт продвинулся на запад. Бои шли уже на территории Чехословакии. Закарпатье осталось в глубоком тылу. Мы знали, что детей подлечили и отправили домой к родителям — у кого отыскался дом и родители, в детские приюты тех, которые остались круглыми сиротами. Можно было поставить точку. И все-таки, сколько бы раз впоследствии ни вспоминалась эта история, ставить точку не хотелось, лучше запятую, потому что я не терял надежду когда-нибудь услышать о жизни ребят после войны. Как? Каким образом? Не знаю. Рассчитывал на телефонный звонок или весточку по почте. Ведь именно так представлялись новые завязки старых сюжетов.

Но дальше было молчание.

Целых тридцать лет дети числились для меня как бы пропавшими без вести, пока однажды с телефонного звонка заново не возник старый военный сюжет. Литератор Валентин Томин сообщил, что собирает материалы о судьбах детей червеневского лагеря и хотел бы поделиться своими находками. В ближайшую субботу он приехал, и не один, а вместе с Володей, прошу прощения, с Владимиром Маренным, 44-летним инженером-химиком, а тогда, в черневенском лагере, босоногим мальчишкой, чье имя в числе других упоминалось на страницах армейской газеты.

Из чемоданчика «дипломат» Томин извлек объемистую пачку карточек. На них были записаны имена детей. Не все. Далеко не все. Те, которые Темину уже удалось установить. И факты, которые пока успел собрать.

Медленно, по кусочкам собирались сведения о послевоенных судьбах детей, о скитаниях в годы войны.

Так я узнал, что 17 июня 1941 года в городок Новоельня Барановичской области из Москвы на летние каникулы привезли детей иностранных коммунистов — австрийцев, словаков, болгар, немцев, китайцев. А через несколько дней Новоельню заняли гитлеровцы. Детей поместили в приют под присмотр надзирательницы, назначенной оккупантами, и держали там два года. У Томина на карточках отмечено, кому из ребят постарше посчастливилось оттуда бежать, благополучно перейти линию фронта или присоединиться к партизанам, кого угнали на работу в Германию, кто погиб от болезней, голода и холода, не вынеся тяжкого режима, похожего на тюремный.

Весной сорок третьего маленькую итальянку Полетту Глюкозио, корейца Вову Марсина и других уцелевших ребят отправили из Новоельни в село Дятлово, где присоединили к большой группе ленинградцев. Потом всех погрузили в железнодорожный эшелон и повезли бог знает куда. Из города в город. Со станции на станцию. Ехали долго. Еще дольше стояли на запасных путях. Питались объедками и случайными подаяниями.

Добытую пищу делили на всех. Никто ничего не съедал один, втихаря. Детский коллектив силен был прежде всего своей сплоченностью. Каждый чувствовал себя членом коммуны. Когда вагоны с детьми гоняли со станции на станцию, запрещая выходить на остановках, за едой охотились малыши. Старшим шататься по железнодорожным путям было небезопасно. А малышам ничего, сходило. Вова Марсин и его неразлучный дружок Ваня Шутов считались «чемпионами». Каждый притаскивал до 50 кусков кукурузного хлеба. Но для этого в 8–9 лет надо было заделаться хорошими физиономистами. Сколько раз случалось, чужой солдат добродушно поманит пальцем: «Комм! Комм!» — даже плеснет в котелок супу, а потом как даст под зад сапогом, сразу отлетишь на десять шагов. В одну сторону ты сам, в другую — котелок.

Последний период лагерной жизни, уже в селе Червеневе, мне описал Владимир Марсин: очень было страшно, когда вблизи Мукачево разгорелись бои. Дети укрывались в стогах сена и молились богу (монастырское воспитание!). Видели наши танки. А вскоре приехали и военные. Сперва — вы с блокнотами. Назавтра — врачи. И еще целая грузовая машина с подарками из политотдела армии. В тот день все «от пуза» объелись абрикосовым джемом.

Конечно, 11-летний Вовка запомнил далеко не все детали и отнюдь не самое главное. Но если когда-нибудь одиссею ста восьмидесяти шести детей удастся восстановить во всех драматических подробностях, если прибавится к ней рассказ о судьбах повзрослевших героев этой старой истории, то и тогда пусть вспомнится маленькая деталь: джем! Абрикосовый джем! Настоящий детский праздник. Первый сладкий день после стольких нескончаемо горьких, долгих, угрюмых, голодных.

...А потом давний фронтовой сюжет стал дополняться новыми подробностями. Пришел болгарский журнал «Отечество» с очерком о детях из лагерей Новоельня — Червенево. Из журнала я выписал эту фразу: «Вот так, Йонко! Мы выжили и увиделись», — сказала Йонке Ченгелову Полетта Глюкозио.

Выжили, увиделись всего-навсего через 38 лет, взрослыми, уже пожилыми людьми, болгарин Йонко Ченгелов и итальянка Полетта Глюкозио. В интернациональном лагере Новоельня они мало знали друг друга: «итальянка», «болгарин». Но вот встретились и, казалось, взаимному отчету не будет конца. В первые дни, вернее, часы оккупации несколько мальчиков бежали из Новоелыш. Надеялись перейти линию фронта. Среди них был Йонко, сын коммуниста-подпольщика Петра Костова Ченгелова. В 1942 году Петр Костов был схвачен фашистами в Пловдиве и повешен во дворе тюрьмы.

Тогда Йонко еще ничего не знал о судьбе отца, о его письме жене и детям из камеры смертников: «Выше голову! Да здравствует победа, которую я уже вижу, чувствую», которое прочитал через несколько лет. Скитаясь по немецким тылам, Йонко не однажды рисковал жизнью. В Смоленске из-за колючей проволоки его вызволила чужая, незнакомая женщина. В слезах крикнула: «Это мой, мой ребенок!» Сняла с пальца кольцо и отдала часовому. Можно ли забыть такое?..

Под Невелём Йонко приютили хорошие люди, в их семье дождался прихода Советской Армии, через военных сообщил матери, что цел. Об этом узнал Георгий Димитров, который принял горячее участие в судьбе сына Петра Ченгелова, своего соратника по революционной борьбе.

И вот Москва.

— Мама обняла меня и плакала, плакала. Смотрела на мою длинную, не по росту одежду. А я утешал: пускай длинная, зато теплая. На столе груда писем. «Восемьсот, — сказала мама, — столько написала, тебя разыскивая. И на все один ответ: «Такой не значится».

Полетта, дочь итальянского коммуниста Марио Глюкозио (Джузеппе Павезе), умершего в середине 30-х годов после тяжелой болезни в Москве (его жена хранила партийную характеристику Павезе, написанную Пальмиро Тольятти), осталась в Новоельне. Но «лагерная биография» Полетты оказалась не легче, чем у Йонко. В Москву попала 8 мая сорок пятого, навсегда запомнив праздник Победы, и салют в московском небе, и долгое-долгое мамино объятие: «Милее нет ничего в целом свете. И дороже!»

А сколько до этой минуты счастья Полетте пришлось пережить страданий и унижений, голод, холод, болезни! Взрослому человеку с лихвой хватило бы на целую жизнь. В Червеневе ей пошел четырнадцатый год, и вместе с другими старшими девочками она взяла на себя заботу о маленьких. Оставить их без присмотра, бежать из лагеря, как Йонко, Полетта не могла, если бы даже появилась такая возможность. Малыши болели тифом, корью, скарлатиной. Надо было выхаживать больных. Но сама Полетта выжила чудом. Лекарств не было, врачей не было. Да и еды не было тоже. Откуда ей было взяться? Одна вода, да и то не всегда. Это в Червеневе прекратилась детская смертность. А до Червенева, бывало, в день умирало сразу несколько человек. И те, кто выхаживали, нередко заражались от тех, кого выхаживали. Переболела сыпняком и Полетта.

В июне 1981 года, когда Закарпатский обком партии, горкомы и горисполкомы Ужгорода и Мукачева пригласили «детей Червенева» в гости к тем, кому дети были обязаны спасением от голодной смерти, приехала из Болгарии к своим «червеневским мамам» и Полетта Глюкозио. В Софии она живет много лет, преподает в школе русский язык. Там, в Софии, теперь ее дом и семья. Как память о пережитом, она привезла и показала мне письмо к маме, то первое письмо, которое написал