Содержание
«Военная Литература»
Проза войны

П. Демидов

Сестры

«Русская Демеш Лидия обвинялась в оказании помощи партизанам. Выяснилось, что она постоянно поддерживала связь со своей сестрой Ольгой, находящейся в партизанском отряде. Оттуда Лидия получала мины для совершения диверсий...»

Оставалось допечатать последнюю фразу — и операцию можно считать законченной. Затем — положить донесение в конверт, чтобы назавтра, спецпочтой, оно ушло в ставку. После войны этот документ найдут в архивах польского министерства внутренних дел.

Лиде было тринадцать лет. Казалось бы, что особенного сделала она? — подорвала эшелон, поддерживала связь с партизанами. Удивить ли было гитлеровцев подобным. В этой непостижимой Белоруссии, у этого непонятного народа — партизан или связной чуть не каждый; и стреляют, и вешают, и жгут их — ничто не помогает. Тринадцать лет. Кляйне медхен, ей бы в куклы играть, мит пуппен, а у нее в руке — мина. Ей бы плакать по вечерам от жутких сказок, а она — воюет с солдатом фюрера. С солдатом, который согнул Европу! И солдат боится девочки: закрывает в страхе глаза и стреляет вслепую, наугад — вдруг попадет? А солдат — это армия. Выходит, армия в страхе перед девочкой? Вот о чем расскажет то донесение...

Две сестры. Лида и Ольга. Тринадцать и шестнадцать лет. Еще есть братишка Борис, совсем маленький. И мама, Ефросинья Георгиевна. Все — Демеш.

Вспоминает Борис:

— Было пасмурное утро, и мне почему-то запомнился тот день, большие, громадные самолеты летели низко над станцией. Их было много, казалось, им не будет конца, партия за партией пролетали они над Оршей. В городе от их рева не было ничего слышно, а они все летели и летели, с крестами на крыльях и хвостах. Думали, будут бомбить, как раньше, но они в тот день не сбросили ни одной бомбы.

Потом стало тихо (трудно понять и объяснить эту тишину). В домах и на улицах сразу послышалась немецкая речь. Люди стали выходить из своих убежищ, а чуть позже немцы сами стали обыскивать и выгонять из подвалов и погребов наших, в основном были старые и дети. Выгнали и нас: маму, меня, Лиду.

Собирали людей на улицах и площадях, сгоняли целые толпы и что-то долго говорили и объясняли населению (по-видимому, втолковывали свои порядки). Кое-где раздавались выстрелы, и набожные каждый раз крестились. Мама крепко прижимала меня к себе, Лида тоже жалась ближе к маме, стояли долго, очень долго, мне казалось, что мы стоим целый день. Когда нас отпустили, люди почему-то не сразу стали расходиться по домам, но после нескольких очередей из автоматов на улицах стало пустынно. Трудно поверить в столь ясную память ребенка, но у меня до сих пор перед глазами те дни. И вспоминать по-другому, по-детски, я уже не могу.

Когда мы подошли к дому, наши ненужные «им» пожитки были выброшены прямо на улицу, а то, что подходило, они оставили для себя. Про Ольгу в то время никто не знал, что с ней и где она. Мама объяснила, что она ушла в деревню к тетке, так как там легче прожить, а потом кто-то пустил слух, что Оля заболела тифом (немцы тифа боялись). Как только мы подошли к своему дому, из комнаты вышел здоровый верзила и сказал на ломаном русском языке, чтобы женщины ежедневно делали в их комнате уборку (он имел в виду маму и Лиду). «А вы можете оставаться жить там», — и он показал нам на вторую комнату. Каждый день фашисты выгоняли всех на работу, уходила на целый день и мама. Поздно вечером она возвращалась усталая, разбитая, часто брала меня на колени, гладила по голове, вздыхала и говорила: «Что же это такое, надолго ли это и как жить дальше?» А я ей подсказывал, что если выгнать немцев из дома, то на этом все и кончится — и война кончится, и все будет по-старому, по-прежнему.

Очень часто мама брала из шкафа свои любимые вещи, куда-то уходила и, возвращаясь, всегда приносила или ведро картошки, или буханку хлеба. Отворачиваясь, говорила: «Жить-то надо...»

Я как-то сразу заметил, что Лида вдруг стала намного взрослее. Она вытянулась, сделалась замкнутая, часто шепталась с мамой. Мать ей говорила: «Не лезь, куда не нужно, хватит нам и одной» (наверное, имела в виду Олю).

Помню, как за нашим домом и дальше стояли, подходили и уходили целые эшелоны с немецкими солдатами, с танками и прочим грузом. Запомнился случай: как-то на запасных путях стоял эшелон с солдатами, они чему-то радовались, многие играли на губных гармошках. Мы, ребятишки, пялили на них глаза. И вот один из них на ниточке опустил к земле какую-то игрушку из вагона, показывая, чтобы кто-нибудь взял ее. Один мальчик, старше меня, подошел и дернул ее, она взорвалась у него в руке. И я не могу забыть, как он с окровавленной рукой и оторванной нижней губой с криком побежал домой, а они хохотали, крича: «Пух, пух!»

Лида часто брала корзину или сумку и уходила на железнодорожные пути собирать уголь, и, если ее останавливали часовые, она объясняла, что собирает уголь, чтобы отапливать комнату, в которой живут немцы. Таким образом она пробиралась туда, куда ей нужно было (где мне тогда было понять, что она вот так, рискуя жизнью, помогает выполнять боевые задания).

Хотя погода была прохладная, Лида почему-то стала ночевать в сарае. Я потом уже узнал, что там, в груде старых битых кирпичей, хранились мины и взрывчатка.

Однажды я вошел в сарай, а Лида стояла ко мне спиной и что-то стирала. Не оборачиваясь ко мне, она вдруг выплеснула из таза воду на груду лежавших в углу кирпичей и только потом обернулась. Увидев меня, она сказала: «Ух, пузырь (она так меня звала), напугал ты меня» — и достала из-за кирпичей стиранную вещь — «косынку» (это был пионерский галстук).

Не могла семья Демеш эвакуироваться: двое малых на руках у матери, куда с таким хвостом! Не стало любимого парка, что зеленел возле дома, — порубил, повыжег фашист, качели и карусели переделал в виселицы.

Трое пионеров, старшая среди них Оля, как бы подполье свое, пионерское, организовали. Упрятали галстуки (до возвращения наших), по ночам писали на стенах: «Смерть фашистам», «Смерть Гитлеру», срывали немецкие афиши и раз даже кошку дохлую бросили в колодец, которым пользовались гитлеровцы.

Ольга мечтала пробиться к партизанам. Искала встреч, ловила слухи. На аэродроме, куда угнали на работу, сговорилась с Толей Корнеевым (ему тогда было тринадцать) непременно отыскать партизан. И отыскали. А в ответ услышали то ли в шутку, то ли серьезно:

— Придете с оружием — примем.

Черный дым застил небо над лётным полем, хлопали взрывы, в панике метались враги — это Ольга и Толя оставили о себе память, а сами на захваченном велосипеде, у девчушки парабеллум на груди, — к опушке, к месту встречи.

Так и прижились в отряде. Она — поначалу все больше по кухонной части, а потом дали серьезное задание: пробраться на станцию в Оршу — поглядеть, посчитать, запомнить.

После этого поручили поставить магнитные мины под эшелон с горючим. В партизанской справке (№ 2037 от ЗЛИ. 67 г., Минск, партархив) о ней написано: «За время пребывания в партизанах, будучи малолеткой, показала себя бесстрашной разведчицей, спустила под откос семь вражеских эшелонов, участвовала в разгроме нескольких немецко-полицейских гарнизонов, на своем счету имеет около 20 уничтоженных вражеских солдат. Участница рельсовой войны».

Ко времени, когда Лида стала работать на связи с партизанами, немцы уже хорошо знали об Ольге. За нее давали цену немалую — землю, корову и десять тысяч марок. Копии ее фотоснимка были розданы и разосланы всем патрульным службам округи, полицаям, старостам и тайным агентам. Захватить и доставить ее живьем — таков был приказ ставки.

Однажды в районе Березине, направляясь в разведку, Ольга и двое парней повстречали группу кавалеристов. Одеты конники были в гражданское, кто как, так что вполне походили на партизан. Когда отряд приблизился почти вплотную, Ольга поняла, что произошла страшная ошибка. Красные диагонали пересекали шапки незнакомцев — а в ту пору партизаны лент уже не носили, — однако слишком поздно заметила оплошность Ольга.

Кто-то из преследователей крикнул:

— Не стрелять! Взять! — и отряд начал окружать ребят.

Вспоминает Владимир Старовойтов, командир отделения отряда «Шамаринский» партизанской бригады «Чекист»:

— Ее товарищи сумели заставить своих лошадей перепрыгнуть в кювет, а Ольгина лошадь боялась прыгнуть и некоторое время стояла в нерешительности... Но все же прыгнула. Ольга спешила проскочить снежное поле, это метров пятьсот, чтобы скрыться в лесу. Полицаи стремились окружить девушку, но Ольга на полном скаку отстреливалась из автомата, а когда кончились патроны, вытащила пистолет. Одного из ее товарищей ранило, и он, чтобы не попасть в плен, застрелился... Ольга ушла.

Младшая сестра стала ее связной. Вспоминает Герасим Керпич, командир бригады «Чекист»:

— Подвиг Лиды заключался в том, что она была передатчиком сведений об обстановке в Орше, о насыщенности немецких войск, их дислокации.

Валентина Реутова, разведчица, рассказывает:

— Ольга прибыла в отряд раньше меня, и у нее уже было много боевых дел на счету. Мы с ней пошли на задание в Оршу, там я познакомилась с Лидой. Там я выполняла задания только с Лидой Демеш. Она у меня была проводником, мы с ней ходили по Орше, она впереди, а я позади на расстоянии, это нужно было для конспирации. Ходили к одному врачу за медикаментами — он работал у немцев в госпитале. Ходили на свидание и знакомство с власовцами (было и такое задание), и всюду го мной была Лида. Она очень умная и сообразительная, ей не надо подсказывать, она все сама знала... Где я не могла пройти, шла она: она была маленькая, и ее нигде не задерживали и пропускали, и она смотрела все, что надо, и пересказывала мне. Ходили с ней на железнодорожную станцию, смотрели, какие стоят поезда. Например, когда увидели цистерны с горючим, то сразу вернулись и взяли магнитную мину с двухчасовым механизмом.

Они шли вдоль железнодорожной платформы, обе маленькие, тоненькие. Лида к тому же с остриженными волосами (мама говорила: так спокойнее, пусть «они» думают, что отболела тифом), ни дать ни взять две подружки-говорушки из какого-нибудь там пятого «А» или «Б». А вдоль платформы — составы, теплушки, открытые платформы и укрытые брезентом зеленым, и доски гнутся от сапожного шага, и клекот стальных затыльников карабинных прикладов о цемент, а все больше автоматы, на ремне через шею или правое плечо, и только согнуть палец — и веером пули, очередью и без очереди, и в стороны, веером. Так убивают человека. А человеку одному — тринадцать, другому — чуть больше, и ни заступиться, ни выручить, ни сказать защитного слова, даже ни оплакать...

Они шли вдоль платформы: Лида впереди, Валентина чуть поотстав. Лида — с лукошком, яйца для продажи, поскребыши последние из дому взяла, а иначе к чему бы им на станцию? Лида подходит к немцам:

— Яйки! Яйки!

Пальцы — цап, скорлупки — цок, куда как весело! А Валя — в полушаге, мина под платком, и часы пущены: тик-так, тик...

Лида нырнула под состав, словно бы ищет кого, под другой, третий. Валя — следом. Часовой равнодушно сощурил глаз, потопал в сторону. Рука — из-под платка плоскую баночку, тик-так, тик-так, баночку — плашмя — к пузатому боку...

Валентина Реутова:

— Только мы отошли от станции, слышим взрыв. Немцы стрельбу подняли, железная дорога на четыре часа вышла из строя.

А кольцо сжималось. Немцы следили буквально за каждым шагом семьи Демеш. Не трогали мать лишь потому, что надеялись: не выдержит старшая дочь, хоть когда-нибудь да заглянет в родной дом, капкан и захлопнется.

Ольге в самом деле предстояло идти в Оршу. Нужно было взорвать только что прибывший эшелон. При Ольге была записка для матери одной из девушек-партизанок, тоже разведчицы.

Ольга выполнила задание — эшелон взлетел на воздух, однако записку отнести не смогла: наступал комендантский час. Условленным способом Оля передала записку младшей сестре, а сама вернулась в отряд.

Есть несколько версий, объясняющих причину провала Лиды. Одни партизаны говорят, что сработал провокатор. Что, мол, и записка, и предполагавшаяся встреча сестер — дело их рук. Что Ольге, мол, удалось уйти, и тогда решили достать ее через Лиду. Объясняют еще и так: возьмем Лиду — подаст знак Ольга. И совсем простое: после взрыва эшелона гитлеровцы озверели вконец, и Лида попала под горячую руку. Сегодня невозможно дать точный ответ.

...Чьи-то сильные руки рванулись из-за забора, схватили за плечи, грубая ладонь закрыла рот, запрокинула голову так, что хрустнули шейные позвонки. Гестапо! А за углом уже фырчал мотором автомобиль, и лишь испуганные глаза соседей видели сквозь узкие щели ставень, как крохотное тельце с заломленными руками черные мундиры втолкнули в ту машину, как хлопнула дверь и горько зашелестело от дома к дому: «Лиду... Лиду Демеш забрали...»

Вспоминает Борис:

— Нам сказала об этом соседка, подруга мамы. Я услышал, как она сказала: «Беги, Франя, забирай Бориса и беги, они вот-вот придут сюда». Мама схватила меня за руку, мы заскочили в сарай, где она стала быстро разбрасывать кирпичи, вытащила что-то плоское, завернутое в тряпку, сунула сверток за пазуху, посмотрела на старую, ржавую кровать, и где огородами, где оврагами мы выбрались за город. Когда мы вышли в жатую рожь, из лесу раздалась автоматная очередь. Мать толкнула меня и грудью упала на меня. Мы пролежали до темноты...

И вот мы уже в партизанском отряде. Там мы с мамой прожили больше месяца. Потом меня переправили в деревню к тете Фекле. Там я тоже недолго пробыл: уж сильно рыскали полицаи, искали сочувствующих партизанам. Меня снова переправили в другую деревню, к другой тете. Звали ее тетя Мотя, жила она с сыном Николаем, старше меня. Прощаясь со мной, мама крепко поцеловала меня, наказала слушаться, а сестре Моте сказала: «Береги Борьку, Мотя, мало ли что может случиться».

Деревня Ярки была глухая, там было несколько полицаев, староста, фашисты заглядывали редко, да и то только, чтобы нахватать продуктов и теплой одежды. Позже стали приезжать целыми группами, начались расстрелы.

В наш дом вбежала соседская девочка Ира и крикнула с порога: «Тетя Мотя, тетю Франк» потащили к старосте в дом». Коля помчался в центр деревни, вернулся весь мокрый, не глядя ни на кого, сказал: «Там их трое, бьют, пытают всех». Тетя Мотя забросала меня тряпками — я лежал на печи, — сказала: «Придут — не шевелись!»

И они пришли: один полез на чердак, другой стал шарить в доме. Я не чувствовал страха, а только думал: «Почему так нестерпимо жжет бок?» Потом кто-то стал сбрасывать с меня тряпки, и я увидел «его». В руках он держал винтовку с откинутым штыком. Мы долго смотрели друг другу в глаза, у него были волосатые руки, у шапки одно ухо откинуто вверх, другое спущено, изо рта торчали вперед два желтых зуба, я смотрел на него и только думал: «Почему мне так больно жжет бок?» Потом он этим же штыком набросил на меня тряпье. Я не знаю, о чем он в то время подумал, он знал, чей я сын. Стало тихо, и только тут тетя Мотя забралась на печь и стащила меня с нее, весь бок у меня покрылся пузырями.

Расстреливали их вечером, троих — маму, молодую девушку, наверное, тоже партизанку, и одного мужчину. Почти весь народ согнали к трем большим липам. Мама была вся черная от побоев, от одежды остались одни лохмотья, и, хотя на улице был еще снег, их всех вывели босиком. Перед расстрелом фашисты прочитали приговор и сказали населению, что так будет со всеми, кто будет содействовать партизанам.

Потом короткая очередь — и все. Я уткнулся лицом в колени тетке, а она прижала меня к себе и шептала, чтобы не крикнул, чтобы не выдал себя.

Потом был дан приказ: расстрелянных не хоронить, кто это сделает, тому будет то же.

Ночью тетя Мотя вышла к трем липам и, как могла, зарыла их всех. А через три дня тетку забрали полицаи и увезли. Ее отправили в Борисов, в женский концлагерь (много позже ей удалось бежать из лагеря во время бомбежки города). Я остался один с двоюродным братом Николаем, который заболел тифом. К нам никто не заходил: боялись. Лечил я Колю снегом: возьму комочек снега, положу на лоб, он растает, а я снова.

Потом в деревню вошли наши. Маму хоронили с салютом. Какой-то солдат поставил винтовку прикладом на землю и показал мне на спусковой крючок: «Салютуй, сынок, своей маме, она у тебя была сильная, не каждый мужик такое выдержит».

Ольга Демеш:

— Это фотография Лидочки, моей сестры, тринадцати лет. Снимок сделан во время войны в 1942 году. Лидочку все звали птенчиком. Несмотря на такой хмурый взгляд, она всегда была веселой, ласковой, смелой. Немцы сильно над ней издевались, перебили ей позвоночник, жгли щеки папиросами и расстреляли в августе 1943 года на Кобылиной горе в Орше.

В донесении гитлеровской ставки об этом написано так: «Она арестована и расстреляна».

Подвиг есть подвиг, понятно каждому. История наша, и мирная и ратная, в каждой своей строке исполнена примерами героизма. Есть в ней строка и Лиды Демеш. Пусть не на день, не на час — на минуту, но она приблизила Великую Победу. И было ей только тринадцать лет.

Дальше
Место для рекламы