Содержание
«Военная Литература»
Проза войны

Г. Марьяновский

Ташкентский вокзал

Представьте себе ташкентский вокзал — не сегодняшний, с просторной площадью и Вечным огнем у памятника погибшим комиссарам, с многоэтажными крыльями гостиницы и железнодорожного почтамта, — нет, ташкентский вокзал поздней осенью 1941 года.

Тесный, мощенный булыжником пятачок, со всех сторон зажатый приземистыми постройками, отгороженный от перрона частоколом толстых железных прутьев. Еще месяца полтора-два назад он не казался таким пугающе мрачным, суровым. Наоборот: все здесь играло яркими красками юга — цветы в палисадниках, зеленые купы деревьев над красной жестью домов, фонари на старинных столбах с чугунным узором. Тихо, только трамвай завизжит на разворотном кольце, звякнет колокол на перроне, и снова по-домашнему уютно, покойно, дремотно.

В первую военную осень здесь было по-иному. Каждые полчаса-час привокзальная площадь вбирает все новые и новые потоки эвакуированных — старики, женщины, дети. Не только на площади, а в сквериках, на прилегающих улицах уже не то чтобы сесть — стоять легче. Люди с узлами, корзинами, сумками расположились на тротуарах, мостовой, в палисадниках, теперь вытоптанных. Позднее осеннее небо сыплет на их головы мокрые хлопья. Ночью, при полном затемнении, — ни огонька, ни светящейся точки. Серая шевелящаяся масса, черные контуры оголенных деревьев...

Каждый день по указанию местных властей сотни эвакуированных отправляют в город, где для них уже приготовлено жилье. Другие разъезжаются по районам. А к ночи площадь снова полна. Эвакопункт не успевает справляться с этой лавиной. И самое трудное — дети: один потерялся в дороге, другой отстал от детсадика, третий и сам объяснить не сумеет, откуда приехал, как очутился на ташкентском вокзале.

— Детей нужно спасать. В первую очередь! — говорит работникам Наркомпроса республики первый секретарь ЦК Компартии Узбекистана Усман Юсупов.

25 ноября был издан приказ наркомата просвещения Узбекской ССР, по которому на вокзале создавался Центральный детский эвакопункт во главе с Н. П. Крафт. Там же назывались и другие ответственные лица.

«Обязать т. Крафт, — говорилось в приказе, — установить круглосуточную работу Центрального-детского эвакопункта, распределив дежурства между указанными выше сотрудниками эвакопункта, привлекая для дежурства в помощь штатным сотрудникам детского эвакопункта лучших директоров детдомов».

Сейчас невозможно установить, кто из ташкентских учителей, врачей, воспитателей пришел первым на привокзальную площадь. Пришел ли сам по себе, по велению собственной совести, или же выполняя официальный приказ, резолюцию какого-то митинга. Известно, однако, что уже в октябре в зале № 6, где размещался «взрослый» эвакопункт, появились педагоги, воспитатели детских домов и садов, врачи-педиатры. Сменяя друг друга, они круглые сутки выходили встречать эшелоны, совершали обход привокзальной площади, чтоб не пропал, не затерялся в этом бурлящем потоке ни один оказавшийся без надзора ребенок. Детей приводили в зал № 6, а утром отправляли в детдом № 18.

Драматичные, тревожные сводки Совинформбюро осени сорок первого года: наши войска оставили Киев, Харьков, Смоленск, блокирован Ленинград, ведутся бои на подступах к Москве. И как отзвук — новые потоки эвакуированных, а среди них — дети, дети, дети...

К середине ноября стало понятно, что теми средствами, которыми велась работа дотоле, проблему спасения одиноких детей не решить. Вот тогда и появился приказ об организации на вокзале специального детского эвакопункта и назначении его заведующей заместителя начальника управления детдомов Наркомпроса Наталии Павловны Крафт. ЦДЭП открылся на второй день после приказа.

Диву даешься: как можно было за двадцать четыре часа все наладить, собрать, подготовить? Объяснение, говорят участники этого аврала, только одно: всякий причастный к открытию эвакопункта без принуждений, напоминаний сделал все, что должен был сделать, и сверх того — что сам, без приказа, придумал, нашел.

По распоряжению начальника ташкентского вокзала освободили помещение одной из товарных контор, примыкавших к залу № 6. Это было сделано в течение часа служащими этой конторы. Помещение убрали, продезинфицировали, приспособили для приема детей. Никто не смог отказать Наталии Павловне ни в одной просьбе.

К утру у касс и справочных бюро, на стенах хлебных ларьков и киосков, на кипятильниках и баках с водой, на всех дверях и чуть не на каждой стенке вокзала и площади висели яркие указатели с крупными буквами: «Детский эвакопункт». Это постарались ташкентские школьники. По договоренности с вокзальной администрацией радиоузел, работавший круглые сутки, через каждые 15–20 минут повторял объявление: «Детей, потерявших родителей или сопровождающих, отставших от группы, просим зайти в детский эвакопункт, который находится на вокзале, рядом с залом № 6».

Здесь за столом, покрытым старенькой домашней скатертью, сидела женщина-регистратор. По телефону из диспетчерской железной дороги ее предупреждали о прибытии эшелона с детьми. Их ждал натопленный зал, аккуратно застеленные кроватки.

В первую же ночь в эвакопункте появились Председатель Президиума Верховного Совета республики, узбекский староста, как его называли в народе, Юлдаш Ахунбабаев и первый секретарь Ташкентского горкома партии Сергей Константинович Емцов. Здесь же, на месте, решались трудные вопросы снабжения ЦДЭПа продуктами, выделения для него постоянной машины, средств на приобретение детской одежды.

Каждую ночь Емцов бывал на эвакопункте. Очень часто приезжал и Ахунбабаев. Сначала тихо, осторожно ступая, пройдет меж рядами спящих ребят, зайдет в изолятор, постоит над кроватками самых маленьких, подоткнет одеяло, поправит подушку, и только потом начнется деловой разговор.

Прибывали эшелоны, как правило, ночью. Звонок из диспетчерской: «Из Арыси вышел поезд №... В четвертом, седьмом, девятом вагонах — дети. Прибытие в Ташкент — 2 часа 40 минут на второй путь». Или: «Поезд из Урсатьевской прибудет в 5 часов 15 минут на седьмой путь. В эшелоне имеются дети». И тогда на перрон выходила бригада — с носилками, аптечкой, детской одеждой. С тревогой вглядывались в медленно ползущий паровоз.

— У каждого из тех, кто находился в этих вагонах, была уже своя тяжелая, а порой и трагическая судьба, — рассказывала впоследствии Наталия Павловна. — Но что удивляло: на первый взгляд все они выглядели одинаково — испуганными, измученными, молчаливыми и малоподвижными. На этом сером, жутко сером фоне помнятся и видятся только ребячьи глаза — полные ужаса, горя, усталости и... надежды. Их не описать, не забыть.

Кто-нибудь из встречающих первым поднимался в вагон и как можно более бодрым голосом говорил:

— Здравствуйте, дети! С приездом! Кто хочет каши — выходи. Вещи с собой.

Эти слова обладали магической силой. Дети — те, что могли, кто держался еще на ногах, — сыпались из теплушки.

Взяли за правило: первым делом вести ребят в баню. Но потом сами не выдержали — уж очень голодными были дети. Прямо от вагонов вели их в столовую. Дежурный врач предупреждал, чтобы не обкормили детей, неделями не видевших горячего: «Перекормите — погубите!»

Мария Кузьминична Дианова, одна из тех, кому администрация доверила прибывающих на ташкентский вокзал детей и подростков, до сих пор утверждает, что большего горя и радости, выше, чем в те военные дни, испытать ей уже не довелось никогда. Горя — при виде этих голодных, истощенных, полуживых малышей. Радости — оттого, что вместе с другими могла их согреть, обласкать.

А за теми, кто не мог выбраться из теплушек, приходили с носилками. На машине их развозили по детским больницам.

Полчаса отводилось на кормление детей в железнодорожной столовой. Через полчаса ровно нужно было оторвать их от стола, выстроить парами и вести на улицу Полторацкого, в баню и спецпропускник.

Заботливые женские руки помогали малышам раздеться, связать в узелок одежду, вложить записку с фамилией. Ребятишек стригли, мыли и одевали. Сколько же рук требовалось для этого — ведь весь штат эвакопункта состоял поначалу из пяти, затем из четырнадцати человек! Но такой вопрос перед ЦДЭПом не вставал. Женотделы райкомов партии, партийные и комсомольские организации заводов, институтов и школ, райздравотделы и поликлиники слали на вокзал своих представителей. Сначала слали, а потом эти люди уже не могли не приходить сюда.

Так, остались здесь работать Валя Муштакова, обладавшая каким-то удивительным даром располагать к себе ребячьи сердца, ее подруга студентка Тася Шпигель, молодой биолог Вера Федулова, учитель Николай Григорьевич Беляев, библиотекарь из Минска Софья Гуревич, педагог Елизавета Прохоровна Жигула и десятки, сотни других добровольцев.

Нет, это было не просто. Дети, неделями находившиеся в дороге, были завшивлены, свирепствовали тиф, дизентерия, кожные болезни. А ведь у многих, выходивших каждый вечер на перрон, были свои дети, которых они могли заразить. Восемь работниц эвакопункта, несших эту вахту добра, заболели сыпняком. Несколько человек — дизентерией.

«В 1941 году я работала учительницей начальных классов в школе № 50, — пишет ташкентская пенсионерка В. М. Евстигнеева. — Однажды меня вызвал к себе директор и предложил пойти дежурным воспитателем в только что созданный на ташкентском вокзале детский эвакопункт. Я, не раздумывая, согласилась. Трудно было без слез смотреть на маленькие, обтянутые кожей скелетики, изъеденные вшами головки. Дети, с которыми я там работала, наверно, помнят меня — тетя Вера.

Но работать там пришлось мне недолго: как и большинство сотрудников ЦДЭПа, заболела сыпным тифом. После больницы меня перевели на инвалидность».

Многие и после болезни вернулись на эвакопункт. Но не все. Погибли любимица ребят Валя Муштакова, сторож эвакопункта Курбатов, завхоз Люба Гукасова... Их хоронили без воинских почестей. Но каждый, кто стоял над могилой, понимал: хоронят солдат.

И так же, как на фронте, на смену павшим вставали новые бойцы.

Много хлопот доставляла дежурным детская обувь... Ребятишки иногда по нескольку дней, а то и недель дороги не разувались. Одни — чтоб ботинки, сапожки не пропали, другие — по неумению. И теперь обнаруживались признаки обморожения или, того хуже, гангрены.

Путь из бани в эвакопункт бывал еще трудней. Отяжелевшие от непривычно сытного обеда, разморенные теплом, дети до того ослабевали, что передвигаться самостоятельно уже не могли. Приходилось нести их на руках.

В эвакопункте каждого регистрировали в специальном журнале учета (а это бывало подчас сопряжено с немалыми трудностями: малыш не мог ничего сообщить о себе — ни возраста, ни фамилии, ни места, откуда приехал). Записав на бумажке пункт назначения, ребятам постарше давали ее в руки, малышам — совали в карман или пришпиливали к левому плечу. После этого дети могли уснуть. Засыпали они мгновенно, быть может, впервые за несколько месяцев сном спокойным и сладким: под потолком горела самая настоящая лампочка, напоминающая дом, в желудке не было привычного чувства голода, а главное — им сказали, что больше нечего бояться бомбежек и утром их снова покормят.

Дежурные воспитатели обходили зал, готовились к утру. Раиса Львовна Верник резала хлеб (этим в течение многих месяцев занималась только она — знак самого высокого и полного доверия). Ответственный дежурный по спискам разбивал ребят на отдельные группы, которые завтра в соответствии с разнарядками отправятся к месту своего нового жительства. Подростки старше четырнадцати лет — в ремесленные и железнодорожные училища, на предприятия и в колхозы, дети школьного возраста — в детдома Ташкента и других городов Узбекистана. Самые маленькие оставались в Ташкенте.

Евгения Валерьяновна Рачинская, заместитель наркома просвещения республики, — ее организаторскому таланту, доброму сердцу обязаны спасением многие тысячи детей и подростков, эвакуированных в Узбекистан из прифронтовой полосы — впоследствии вспоминала:

— В 1942 году на территории нашей республики и поблизости скопилось сразу несколько эшелонов с детдомами, эвакуированными из Центральной полосы России и с Украины. Один из них, направлявшийся в Барнаул, уже несколько дней стоял в Арыси, другой, следовавший в Ош, застрял в Андижане: станции назначения не принимали. Узнав об этом, Усман Юсупов срочно вызвал меня в ЦК и сказал: «Принимайте и устраивайте в наши детдома всех детей без отказа. Открывайте новые детдома. Можете использовать для этого все пригодные помещения: колхозные клубы, красные чайханы, интернаты. Если понадобится, отдадим детям здания правлений колхозов. Ни один прибывший к нам в республику ребенок не должен остаться неустроенным. Если вы видите, что дети истощены дорогой, оставляйте эшелоны в Ташкенте, даже те, что направлялись в другие республики. Узбекистан примет, устроит, воспитает и обучит всех».

Эшелон с дошкольными детдомами повернули из Арыси в Ташкент, и двести семь его малолетних пассажиров на все годы войны стали воспитанниками детдома № 2 Калининского района Ташкентской области.

«Самарканд», «Фергана», «Карши», «Наманган» или «Бухара», «Андижан», «Ургенч», «Коканд» — таблички с этими обозначениями висели к утру на дверях эвакопункта. Ответственный дежурный, связавшись с диспетчером железной дороги, обычно знал, на какие пути будут поданы поезда для детей, а диспетчеру было известно, сколько детей отбывает в том или ином направлении. Согласованность в действиях давала возможность избежать суеты и неразберихи.

За час до отправления составов дежурная будила детей:

— Ребята! Сейчас вам выдадут хлеб, и вы поедете дальше. Посмотрите свои записки и идите к той двери, над которой написано «Самарканд». У кого «Бухара» — к двери «Бухара». Скоро вы будете в своем новом доме. Устроитесь, приведете себя в порядок, а потом — в школу.

В этот момент в зале обычно становилось суматошно и шумно. Одни шли налево, другие протискивались в обратную сторону. Дети, вчера еще все одинаково вялые, угрюмые, молчаливые, вдруг оживлялись, у каждого проявлялся характер, кто-то даже начинал озорничать.

— Теть, а Бухара — это где Насреддин? — спрашивал мальчишка.

А девочка, совсем еще кроха, огорченно вздыхала:

— В школу не пустят меня — учебников нет. Всю дорогу везла, а потом вместе с мамой потерялись куда-то.

Мальчик пяти-шести лет тянул за рукав воспитательницу, подставив ей плечо с приколотой запиской:

— А что у меня тут написано — в какую мне дверь, тетя?

Построившись парами, дети направлялись к вагонам. Проводницы доставляли детей до станции назначения и под расписку, по строгому счету передавали состав работникам областных или городских отделов народного образования, директорам и воспитателям детдомов. За многие месяцы, что велась эта работа, не было ни единого случая утери ребенка в дороге.

За теми, кто оставался в Ташкенте, приходили машины. Женщины, добровольные помощницы сотрудников ЦДЭПа. расходились — кто домой, кто по своим хозяйским делам, а кто и на службу. Но случалось, что кто-то забирал с собой и малыша:

— Слабенький очень. Не выдержит. У меня трое постарше. А где трое, там и четвертый прокормится.

Многих разбирали ташкентцы. Бывали ночи, когда за детьми выстраивались очереди. Выбирали не самых красивых, приглядных — нет, самых слабых, больных, истощенных.

К утру помещение эвакопункта пустело. Разошлись добровольцы. Но не все — иные остались. Вместе с сотрудницами, заступившими на новую смену, с теми, кто прислан сегодня женотделами райкомов партии, райкомами комсомола, кто пришел с предприятий, из институтов и школ, они будут чистить, дезинфицировать, мыть, стирать и гладить, чтобы принять новую партию эвакуированных детей. И так изо дня в день, каждую ночь.

Ребенок находился на эвакопункте не более суток. Нарушение правила было чревато многими бедами. Значит, к утру 150–200 детей, а в самое тяжелое время 400–500 должны быть приняты, накормлены, пострижены, помыты и переодеты, подвергнуты медицинскому осмотру, зарегистрированы, распределены и отправлены из эвакопункта к месту жительства. Одна цифра: к концу 1942 года в регистрационной книге эвакопункта появился порядковый номер 47000. Это только детей-одиночек. К ним нужно прибавить эвакуированные 84 детдома, детсада, интерната, школы, тоже попадавшие под опеку ташкентцев. Таков масштаб деятельности ЦДЭП. Да, это был титанический труд.

Обычно директора, воспитатели с гордостью показывают письма бывших воспитанников — сердечные, исповедальные, благодарственные. Что ж, это действительно лучшая оценка того, что сделали для них детдома.

В архивах ЦДЭПа таких писем немного: за несколько часов, проведенных на эвакопункте, дети не успевали запомнить тех, кто их встречал. Но одно все же приведу:

«Я один из тех сотен тысяч ребят, что прошли через детский эвакопункт на ташкентском вокзале.
Шел конец ноября 1941 года. Немецко-фашистские войска рвались к Северному Кавказу, где временно находился и я в детском доме в станице Казанской Краснодарского края. После взятия Ростова-на-Дону над Кавказом нависла угроза оккупации, и мне пришлось в одиночку пробираться в глубь страны. Мне тогда шел четырнадцатый год. С большим трудом я добрался до Баку, а оттуда на теплоходе «Москва» пересек Каспийское море и через несколько дней оказался на перроне ташкентского вокзала. Ко мне подошла какая-то женщина, спросила, кто я, откуда и куда еду. Затем она отвела меня в одноэтажное здание, находившееся на привокзальной площади, в котором помещался Центральный детский эвакопункт. Там оформили на меня документы, потом вымыли в бане, избавив от «дорожных спутников», накормили и уложили в чистую постель. Какое блаженство, что ты можешь наконец нормально, по-человечески отдохнуть!
Спасибо женщинам, работавшим на этом эвакопункте! Я не помню их имен и фамилий. Но это были честные, добрые люди, на время заменившие нам утерянных отцов и матерей.
Еще раз земное русское спасибо им за все доброе, что они тогда для нас сделали!
Ленинград А. Сиваков, учитель».

И еще один документ — протокол заседания исполкома Ташгорсовета от 5 марта 1942 года:

«Пункт 120.
Слушали: О награждении особо отличившихся работников на детском эвакопункте и в карантинном детском доме (внесено председателем Ташгорисполкома).
Решили: За отличную работу на детском эвакопункте и в карантинном детском доме наградить:
1. Наталию Павловну Крафт — зав. детским эвакопунктом — грамотой исполкома Ташкентского городского Совета и денежной премией.
2. Раису Львовну Верник — грамотой исполкома Ташгорсовета и денежной премией.
3. Александре Харлампиевне Быковой объявить благодарность.
4. Цецилии Самуиловне Гамбург объявить благодарность».

С увеличением потока прибывающих детей совершенствовалась система их распределения. Для больных или бациллоносителей требовалось особое помещение.

На улице Весны был открыт карантинный дом. Здесь дети находились в течение двух недель под надзором врачей, и только после этого их переводили в обычный детдом.

Ставшая вскоре по совместительству директором карантинного детдома Раиса Львовна Верник рассказывает:

— Дети попадали к нам истощенные, слабые. Некоторых приносили на носилках. Их надо было подкрепить, чтобы директора детдомов забирали их без опаски. И тут уж делалось все. Дети получали мандаринные и лимонные соки, шоколад и гранаты, яблоки и сухофрукты. Карантинному детдому были выделены дополнительные средства для закупки овощей и свежих молочных продуктов на рынке.

Но дети нуждались в восстановлении не только физического здоровья, но и духовного. Страшные тени пожарищ, убийств и бомбежек еще долго преследовали их. Они были молчаливы, замкнуты. Здесь даже самые лучшие лекарства не помогали. Только заботой и лаской можно было растопить их сердца. Работники карантинного дома делали все, чтобы дети чувствовали себя как в родной семье. Приглашали артистов, детей вовлекали в самодеятельность. Сотрудники приносили из дома книги, шахматы, игрушки, картинки, краски. Удивительно, как старая кукла, изукрашенный мячик, потертый котенок возвращали ребенку душевный покой, давно забытую радость.

Приказ наркома просвещения: «Республиканской выставке детской игрушки передать карантинному детдому игрушек и прочего инвентаря на 2000 рублей...»

И еще одно воспоминание.

Среди огромной массы людей, запрудивших площадь ташкентского вокзала, оказались братья Гребельские — Лев, Сергей и Борис. Увидев стрелку, указывавшую дорогу к эвакопункту, старший, двенадцатилетний Лева, повел к нему братьев.

«На эвакопункте к нам отнеслись очень чутко, сердечно, — вспоминает офицер Советской Армии Лев Гребельский. — А на следующий день отправили в детдом на улице Весны. Здесь нас приняли как родных. В ту пору в Ташкенте дислоцировалась Одесская школа военно-музыкантских воспитанников РККА. Из этой школы приехали к нам в детдом представители и стали отбирать способных к музыке ребят. Попал и я в их число, но переходить в музыкантскую школу поначалу не соглашался: не хотел разлучаться с братьями. Директор детдома и воспитатели меня уговаривали, объясняли: и мне, мол, будет хорошо, и Бориса с Сережей в ближайший детдом устроят. Пришлось уступить.
В 1942 году нас разыскала мама. И опять благодаря женщине, работавшей на эвакопункте. А случилось так: мама ехала в трамвае и плакала, отчаявшись найти своих сыновей. Рядом сидевшая женщина спросила, отчего она плачет. Узнав, радостно сказала: «Знаю я их, видела всех троих. В карантинном детдоме ищите».

Да, многие знали тогда этот дом. С утра и до вечера шли сюда люди. Одни — в поисках собственных детей, другие — предложить помощь, третьи — чтоб взять себе ребенка. Две тысячи детей было взято только в карантинном доме! А всего за годы войны Узбекистан приютил, согрел, вернул к жизни более ста тысяч осиротевших эвакуированных детей.

Дальше
Место для рекламы