Содержание
«Военная Литература»
Проза войны

Нас чьи-то руки подхватили...


Майор привез мальчишку на лафете.
Погибла мать. Сын не простился с ней.
За десять лет на том и этом свете
Ему зачтутся эти десять дней.

Его везли из крепости, из Бреста.
Выл исцарапан пулями лафет.
Отцу казалось, что надежней места
Отныне в мире для ребенка нет.

Отец был ранен, и разбита пушка.
Привязанный к щиту, чтоб не упал,
Прижав к груди заснувшую игрушку,
Седой мальчишка на лафете спал.

Мы шли ему навстречу из России.
Проснувшись, он махал войскам рукой...
Ты говоришь, что есть еще другие,
Что я там был и мне пора домой...

Ты это горе знаешь понаслышке,
А нам оно оборвало сердца.
Кто раз увидел этого мальчишку,
Домой прийти не сможет до конца.

Я должен видеть теми же глазами,
Которыми я плакал там, в пыли,
Как тот мальчишка возвратится с нами
И поцелует горсть своей земли.

За все, чем мы с тобою дорожили,
Призвал нас к бою воинский закон.
Теперь мой дом не там, где прежде жили,
А там, где отнят у мальчишки он.

К. Симонов

Т. Яковлева

«Мама! Где ты?»

У Саломеи Нерис есть поэма

«Мама! Где ты?» — о детях войны. О ребятах, которых война застигла в пионерском лагере и надолго разлучила с родным домом.

Поэма выдержала много изданий. В Литве ее знает каждый с детства: она напечатана в учебниках начальной школы.

В одной из своих книг Эдуардас Межелайтис вспоминает историю ее появления. По заданию ЦК комсомола Литвы он побывал в детских домах, где жили эвакуированные литовские ребятишки, записал их рассказы о войне, собрал рисунки и все это вместе с собственными записями отдал Нерис. На основе этих материалов она должна была написать брошюру — «Обвинительный акт фашистам».

— Написала я... Только не так, как ты говорил. Не получается у меня брошюры.

Подает рукопись: «Мама! Где ты?» Вместо брошюры Саломея создала поэму.

Мне не пришлось увидеть те записи и рисунки, что вдохновили когда-то на поэму Нерис. Но я видела другие, сделанные ребятами той же самой судьбы. И самое главное — с помощью каунасских и вильнюсских школьников удалось встретиться с их авторами, которых мы с тем же правом можем считать прототипами героев поэмы. Оказалось, что каунасская школа № 28 и вильнюсская школа-интернат № 4 в давней дружбе с бывшими воспитанниками детского дома военных лет. Они записали их рассказы, собрали альбомы, рисунки, письма.

То, что вы прочтете, можно было бы назвать своеобразным комментарием к поэме Саломеи Нерис. Комментарием, написанным жизнью.

Дорога из дома

22 июня литовская девочка Генуте Эрсловайте приехала в Симферополь. Слово «война» уже было произнесено. Но солнце еще ярко светило в небе. Оно было совсем не похоже на красный шар, опутанный черными цепями, — так увидит солнце и нарисует его один из товарищей Генуте. А пока это было доброе солнце — такое же, как вставало над родным Шяуляем. Разве только ослепительнее и жарче. Но ведь так и должно быть — Крым приветливо встречал литовских ребят, впервые приехавших в Артек.

Впервые на их родине, в Литве, взметнулись в небо пионерские флаги. Курорты Паланга, Друскининкай, еще недавно доступные только богачам, были отданы детям.

Янина Валацкене, так же как и Генуте, в те годы была пионеркой.

— Это сейчас мои дети не представляют: как же так, лето — и не поехать к морю? А для нас тогда море было сказкой, мечтой. Родители — рабочие, трое детей. И вдруг профсоюз дает путевку в Палангу сразу на всех троих — Паулину, Венцеса и меня. До сих пор помню, как увидела море. Песок, белый, как сахар.

Миколас Слуцкис:

— Из глубины памяти доносится стук того медленного поезда — теперь-то я знаю, что медленного, а тогда он мне казался мчащейся ракетой! — который через всю Литву вез меня и мою младшую сестренку в Палангу — в первый литовский пионерский лагерь. ...Меня выбирают знаменосцем, — гордый и счастливый, я каждое утро поднимаю флаг лагеря! Щупаю босой ногой море, не решаясь окунуться в ледяную воду, — ведь только начало июня. Ну и что? Я все равно счастлив!.. Сплю и слышу все нарастающий гул морских волн — пусть гудят себе, пусть грохочут, больше янтаря выбросят на берег! Разве мог я знать, что началась война?

«Война! Что это такое? Какое страшное и непонятное слово!» — запишет Генуте 22 июня в своем дневнике. Будто ничего не случилось, их посадят в автобус, и они поедут в Артек, и будут громко и весело петь и с замиранием сердца с высоты поглядывать на синеющую внизу полоску моря...

«1 июля. Собирала на море камни и ракушки! Как их здесь много! Вот привезу в Литву!»

Она еще не знает, каким долгим окажется обратный путь. Она не знает, что через несколько дней Артек станет на колеса и потом всю жизнь будет для нее и ее друзей не географическим понятием, а лагерем и в Подмосковье, куда они приедут сначала, и в Сталинграде, и в волжской степи. Они так и будут говорить: «Новый, сорок второй год мы встречали в Артеке в Сталинграде...»

Но 1 июля Генуте еще собирает в Крыму морские камушки и мечтает: вот привезу их в Шяуляй. Десятый день войны.

А уже в первый день в Паланге... Янина Валацкене:

22 июня, в воскресенье, должно было быть торжественное открытие нашего лагеря. Я получила письмо, что приедет мама. Ночь была беспокойная. Нам не спалось. Стали рассказывать сказки, потом всякие страшные истории. Я лежала в одной кровати с сестренкой. Мы привыкли так спать дома. А тут — мы маленькие, а кровати — большие, буржуйские. Мы упросили, чтобы нам все-таки разрешили, как дома, спать вместе.

...Лес шумел, какой-то гул... Может быть, самолеты? Было ощущение тревоги — или теперь так кажется? Мы расшумелись. Пришла вожатая и сказала, что, если мы не перестанем шуметь, нас не пустят на завтрашний праздник. Мы стихли. И вдруг под утро, часа в четыре, раздался страшный гром. Посыпались стекла. Босиком, по осколкам битого стекла я выбежала на улицу. На площади перед домом лежал человек. Я узнала вожатого.

Я бросилась к зданию, где находился штаб лагеря. Кругом уже все полыхало. На земле лежал мальчик. У него не было головы... Бируте Кукайтене:

— Ночью нас разбудил страшный грохот. Я подбежала к окну и увидела, что горит штаб лагеря. Мы с подругой кинулись вниз. Во дворе уже было много детей. Они бегали, кричали: «Мама! Мама!» Кругом стреляли, горели дома. Некоторые ребята прыгали из окон со второго этажа, много было раненых, убитых. Мы не понимали, что происходит, не знали, куда бежать, прятались за деревья, ложились на землю... Вдруг мы услышали голос начальника лагеря. Он приказывал бежать к столовой.

Но столовая тоже загорелась... Потом нас повели на автобусную станцию. Автобус вывез нас из Паланги и вернулся за другими детьми. Мы пошли пешком, уставшие, раздетые, в ночных рубашках. Нас подобрали красноармейцы. Они где-то раздобыли платья, туфли, кормили нас. Миколас Слуцкис:

— Когда мы, ветераны Паланги, собираемся на месте нашего бывшего лагеря, у памятного камня, то с трудом узнаем прежнюю Палангу сорок первого года. Только и слышится:

— Тут горело!

— Оттуда стреляли!..

— Ты выпрыгнул, а он не успел...

Я, тогда тринадцатилетний мальчик, действительно выпрыгнул из горящей комнаты, выпрыгнул вместе с оконной рамой.

В ночь на 22 июня фашистские корабли близко подошли к берегам Паланги. Знали они, что стреляют по детям? Что в Паланге в лагерях — тысячи детей? Знали.

Пока нет точной статистики, сколько детей погибло. Но точно известно: многие сотни.

А потом дорога во время бомбежек.

...Поезд шел и не шел. Он шел и останавливался. Останавливался потому, что появлялись самолеты с черными крестами. В поезде были узкие решетчатые окна — высоко под потолком. Только что из поезда выгрузили скот и посадили в него женщин и детей, чтобы спешно эвакуировать их на восток.

Я помню этот полутемный вагон, и окна, до которых было не дотянуться, даже если встать на цыпочки, и запах навоза, смешавшийся с запахом пота.

Вместе с нами ехали беженцы из Прибалтики. Мне запомнилась некрасивая, немолодая женщина, плохо говорившая по-русски, и девочка с ней. Даже не столько девочка, сколько ее туфельки — бежевые, лаковые, с дырочками. Золотые башмачки Золушки в этом темном и душном вагоне... А мой брат запомнил мужчину с велосипедом. Как во время бомбежек он протискивался к выходу и держал велосипед над головами. «Ты не помнишь?» — удивляется он теперь. Но зато он не помнит башмачков!

А мама всегда вспоминает другое. Как брат, шестилетний мальчуган, побелел и схватился за сердце во время одной из тревог. Как сестра во время бомбежки выскочила из вагона. И мама боялась, что ее расстреляют с бреющего полета или она потеряется, отстанет.

Сколько в пути терялось людей, которые отыскивали друг друга спустя десятилетия! Или так еще не отыскали до сих пор.

Может быть, на одной из станций и встретились поезда — наш и те, что увозили ребят из Паланги и Друскининкая? Путь ведь у нас лежал один. Может быть, где-нибудь в Дно или Старой Руссе мы вместе пережидали бомбежку, вместе прислушивались к завывающему, на всю жизнь врезавшемуся в память звуку фашистских самолетов?

И когда теперь, уже взрослые люди, они рассказывали мне об этой длинной дороге, так же как и я теперь — башмачкам, они улыбались карусели. («Почему-то больше всего мне запомнились карусели, когда останавливались в Пскове, — в Пскове еще работали карусели!»), цветным ложкам, которыми ели кашу в Горьком, каким-то булочкам с рисом — «как весело было их есть — дома таких не пекли...» Дети остаются детьми!

Конечно, старшие больше понимали происходившее, и память у них суровее.

Ляонас Вайтукайтис не может забыть машиниста, что сумел вывести эшелон с детьми во время бомбежки из Минска («Не решись он на это — мы бы погибли»).

Известный писатель Миколас Слуцкис сохранит горячую благодарную память о тяжелораненых русских солдатах, которые — сами уже на грани смерти — подобрали группу литовских ребятишек и тем спасли им жизнь.

Ребята вышли к станции в тот момент, когда уходил последний эшелон. До отказа набитые вагоны: женщины, дети, старики. И мысли не может быть, чтобы взяли тебя. Если бы их, онемевших от отчаяния, не увидел боец с белой повязкой вокруг головы, не увидел и, поспорив с врачом, не настоял, так бы они и остались на той станции, к которой совсем уже близко подошли фашисты.

Их взяли в вагон, где ехали тяжелораненые. И они потом всю жизнь будут благословлять этот вагон с запахом лекарств и окровавленных бинтов... Слуцкис напишет об этом рассказ и назовет его «Живите!» «Жи-ви-те!» — слова умирающего солдата детям.

Живите!

А поезд уходил все дальше и дальше на восток. Ему уже не нужно было пережидать бомбежки. Только во сне ребята еще кричали: «Прячьтесь! Самолеты!»

Все дальше на восток — все дальше от дома...

За тобой пожары следом
Стелются, несчитанные.
Ждет тебя неведомое,
Никогда не виданное.
— Путь аз дому — путь нелегкий! —
Шепчешь ты растерянно.
У пичуги одинокой
Гнездышко потеряно.

Родители, оставшиеся в Литве, ничего не знали о судьбе ребят. Многие считали их погибшими. Тем более что фашистские газеты писали: «Сколько из Литвы вывезено детей, какова их судьба, где они? Неизвестно, сколько их большевиками уничтожено, сколько сожжено».

«Куда большевики девали сотни литовских детей? О судьбе примерно 400 детей не имеем никаких сведений, из Друскининкая — 156 детей, из Паланги — 225, в Крым было выслано 10 детей, чья судьба также неизвестна».

Это о тебе, Генуте, ты, оказывается, была «выслана» в Артек!

Дорога к дому

Через село, в котором мы жили вначале в эвакуации, тянулись по дороге беженцы. Телеги со скарбом, дети, женщины в черных, словно обугленных, платках. Они проезжали, но долго еще на дороге вместе с поднятой пылью, как мираж, оставался след человеческого горя.

К ним выходили, им несли хлеб, молоко.

Сейчас я мысленно представляю: а что, если бы в этой веренице лиц были только детские лица? Только детские глаза? Дети, которые днем молчат, прибившись друг к другу, а ночью, во сне, кричат: «Самолеты! Прячьтесь!»

Можно ли представить себе большую концентрацию несчастья, принесенного войной?

Вот такой обоз и появился в 1942 году в удмуртском селе Дебесы.

Село старинное — ему два с четвертью века. Улицы широкие: когда ставили дома, на землю не скупились. Центральная — Сибирский тракт. До сих пор у околицы сохранился дом, где, по преданию, останавливались Радищев, Чернышевский.

Старожилы помнят, как в один из дней второго военного лета по деревянным мостовым застучали деревянные подошвы. Столько лет прошло, а непривычный звук этот, сопроводивший появление в селе литовских ребятишек, врезался в память. Детей приехало много, несколько сотен — из Друскининкая, Паланги, Артека.

Им отдали общежитие педучилища. Здание сохранилось до сих пор: двухэтажный деревянный дом с высокой лестницей. За окнами — холмы и лес. Холмы и лес — совсем как в Литве.

Разглядывая свои рисунки тех лет, они теперь гадают: что это, Литва? Дебесы? Только изредка промелькнет где-нибудь как подсказка ветряная мельница или башня с готической крышей.

На бревенчатой стене вырезано «cabikla», по-литовски «вешалка». Когда они приедут сюда спустя много лет, они обрадуются этому слову, как старому знакомому.

Им приготовят ночлег в этом доме. На полу будут стоять в ведрах, тазах цветы, цветы. Их накормят («Ешьте, деточки, в войну вы досыта не ели»). Все село соберется посмотреть, что же сталось с этими ребятишками, которым они дали когда-то приют и, случалось, делились с ними последним.

Мне рассказывает об этом Марите Растейкайте. Марите — актриса. Я была на ее спектакле и слышала, как прошелестело в зале, едва она появилась на сцене: «Растейкайте!»

Мы смотрим фотографии в ее альбоме: Офелия, Лиза, Каренина — роли. А вот детский снимок: белая блузка, пионерский галстук. Это не роль. Это жизнь.

У Марите сохранился дневник, который она, как и Генуте Эрсловайте, начала в Артеке, а продолжила в Дебесах.

Строчки расплылись.

— Узнаете, чем писали? Выдавливали свекольный сок и делали чернила!

«Ремешки стягиваем все туже и туже... Может быть, поэтому ребята стали больше баловаться...

У нас было свое подсобное хозяйство, огород, коровы — я, кстати, пасла коров, — свиньи. Бедные свиньи, мы называли их Гитлер, Геббельс... Пчел разводили, кроликов. Но это не сразу, поначалу было трудновато. Конечно, не только нам — всем в селе было трудно! Однажды с завхозом мы отправились по соседним деревням, чтобы собрать кое-что. Взяли мешок. Ушли с мешком, вернулись с подводой. Помню, как одна женщина — ей своих-то детей нечем было кормить — дала нам три морковки. Скажите, есть ли цена этим морковкам?» Марите не сразу возвращается к дневнику...

«Воскресенье. Сегодня опять встали в пять утра и, взяв сани, пилу и веревки, тронулись в лес. Там свалили четыре дерева... Лошадь у нас была, но не на все ее хватало. Иногда и сами ходили за дровами. Нас в комнате было четырнадцать девочек, впряжемся в сани...»

Так что же было в том военном детстве? Вот эти сани. Радость, что удалось купить на базаре блюдце мороженого молока (молоко не меряли тогда литрами: иная мера была — блюдце!). Пропущенные уроки, оттого что в сильный мороз нечего надеть на ноги, — и так бывало! И снова дневник:

«1 января 1944 года. С Новым годом — с новым счастьем! Ждем гостей из Москвы. Готовимся к вечеру.
Вечер в школе. Сначала выступления. Потом получали подарки: булочки и бублики. Ну, а потом бал-маскарад. Я была принц, Тереса — принцесса.
26 марта. С утра — сбор дружины. Я бегала к своим пионерам. Сбор прошел хорошо. После обеда рисовала газету, даже рука заболела. После ужина читала свою любимую «Педагогическую поэму». 9 апреля. Та самая запись о походе в лес за дровами. И дальше: Река начала таять... Цветут t кошачьи лапки, мы нарвали их и принесли домой.
Вернулись в 8 часов. Потом пошли на репетицию хора.
17 апреля. Сегодня очень счастливая! Получила письмо от сестры. А профессор Крищунас подарил мне книжку о литовском ансамбле. Кроме того, в газете «Литература и искусство» напечатаны две строфы моего стихотворения.
15 мая. Была на бюро. Приняли в комсомол и выдали комсомольский билет. Эта серая обыкновенная книжечка стала вторым сердцем! Уже весна, распускаются деревья...»

И это тоже военное детство.

Я поняла, почему мне показалась знакомой карточка Марите-девочки. Это же фотография с комсомольского билета! А комсомольский билет Марите и ее галстук я уже видела в школе в Каунасе — той самой, где музей литовско-удмуртской дружбы. Завучем в этой школе в ту пору была Пальмире Шалкаускене, бывший комсорг Дебесского детского дома. И я заметила, что слово «Дебесы» школьники произносили здесь с такой же особой интонацией, как и их учительница.

Но вернемся в сорок второй год, когда в Дебесы приехали литовские ребята.

Это потом они станут бойко разговаривать и по-удмуртски и по-русски (говорят, что они сейчас помнят такие удмуртские песни, которые в Дебесах уже и не поют), но пока...

Онуте Маценскайте:

— Помню, пришла учительница вести урок. Ни она не знает ни одного литовского слова, ни мы — русского. Как вышли из положения, не знаю, но учились! Помню, как Валентина Григорьевна читала нам на уроках Пушкина «Станционного смотрителя». А мы облокотимся на парты, смотрим на нее во все глаза. И плачем... Разговаривать быстро научились. А писать — мне почему-то буква «ж» не давалась. Такая смешная буква!

Валентина Григорьевна Стрелкова — первая учительница русского языка, первый директор детского дома. У Онуте не сохранилось тетрадей тех лет. Но Лидия Карпавичене, работавшая в Дебесах воспитательницей, взяла обычную газету, сложила ее в несколько раз и усмехнулась:

— Вот вам наши тетради! Сшивали эти листки. Учителя поверх газетных строчек чертили карандашом линейки. А на первой странице наклеивали белый листочек и старались покрасивее надписать...

Белый листок — праздник, и цветные карандаши — праздник!

Онуте Дорайте до сих пор недоумевает:

— Где Анна Ивановна нашла цветные карандаши, чтобы подарить мне в день рождения?

Анна Ивановна, эвакуированная учительница из Ленинграда, тоже работала в детском доме.

Потом приехали и другие учителя. В Дебесах открылась литовская средняя школа с преподаванием на родном языке.

Война. Все силы брошены на одно — разбить врага. А страна думает о детях. И не только о том, чтобы уберечь их от пуль, накормить, одеть.

Люди, приехавшие в Дебесскую школу учить детей, понимали, какая большая миссия возложена на них: они должны дать знания тем, кто будет возрождать послевоенную Литву.

Школу возглавил профессор Ионас Крищунас, известный ученый (это его Марите упоминает в своем дневнике). Человек большой эрудиции, культуры и великой душевной деликатности.

Литовскую литературу преподавала Валерия Вальсюнене, будущий автор поэмы о Марии Мельникайте. Поэтесса, влюбленная в стихи Есенина, чувствующая красоту природы и учившая этому ребят. Листая сохранившиеся детские альбомы той поры, я видела, как много там было стихов Янониса, Корсакаса, Венцловы и конечно же Нерис. Стихов, выученных по памяти со слов учительницы, переписанных из газет, из тоненьких стихотворных сборников, издававшихся во время войны. Многие и сами сочиняли. Учительница брала ручку, чтобы поправить рифму, подсказать более точное слово. Мне показывали детские стихи: «А это пометки Вальсюнене».

Учительница конституции — был тогда такой предмет — Изабелла Лаукайтите. Ее имя многие ребята знали еще до войны. Вместе с Саломеей Нерис она была избрана депутатом Верховного Совета СССР. После войны Лаукайтите вернется в Капсукас, где работала прежде. Однажды, встретившись с Лидией Карпавичене, коллегой по Дебесскому детскому дому, она покажет на маленькую, аккуратно заштопанную, почти незаметную дырочку на черном костюме: «Видите?» След пули бандитов, орудовавших в послевоенной Литве. Во второй раз пуля сразит ее насмерть...

Юстас Палецкис, видный общественный и государственный деятель и поэт, в своих мемуарах вспоминает: «Тяжелым переживанием было для меня убийство Изабеллы Лаукайтите... Изабелла Лаукайтите, как и ее две сестры, во время буржуазной власти активно участвовала в деятельности Компартии Литвы, много лет провела в тюрьмах. После войны работала в укоме. И вот я узнаю, что в один из мартовских дней 1948 года преступная рука бандита оборвала жизнь этой верной дочери народа. Убийцы ей не раз угрожали, покушались на нее, но она не хотела уезжать, оставалась на своем посту... На похороны вышел весь город, приехали крестьяне из окрестных сел»...

Однажды в Дебесы пришла телеграмма: приезжает учитель Еугениус Тауткайтус. Учителей-мужчин в ту пору было особенно мало, и женский учительский корпус был приятно обрадован. Еугениус оказался... большеглазой женщиной с косой вокруг головы. Почте легко простили ошибку, еще бы: приехала Еугения Тауткайте — одна из первых вильнюсских комсомолок, потом коммунистка-подпольщица.

Еугения преподавала русский язык и литературу. В альбоме Генуте Эрсловайте рукой Тауткайте по-русски написаны стихи:

Всегда вперед, назад ни шагу!
Запомни это навсегда
И сохрани в душе отвагу,
Не падай духом никогда...
На память славной девочке от учительницы Тауткайте.

Такими были учителя в Дебесской школе. Я могла бы рассказать о Елене Эйдукайтите, завуче детского дома, умевшей в тяжелые минуты поддержать настроение и у своих коллег, и у воспитанников, и деятельной Пальмире Шалкаускене — комсомольском наставнике дебесских ребят, и Лидии Карпавичене — Митревне, как звали ее в Дебесах (ее отчество Доминиковна было быстро переделано в более понятное и короткое).

Ее очень любили дети. Самое страшное наказание, которое «изобрела» Митревна, — оставить их вечером без сказки.

Конечно же ребята очень тосковали по дому! Уральский журналист В. Захаров записал воспоминания Варвары Григорьевны Стрелковой — той самой первой учительницы ребят:

— Кончится, бывало, урок, они обступят меня, и посыплются вопросы: «А что слышно о моей маме?», «А когда кончится война?», «А что вы сегодня готовили дома?» Дети есть дети! Мы, учителя, да и многие жители села часто брали ребятишек к себе домой. Смотришь, как загораются у них глазенки при виде домашней обстановки, как скучают они по своему дому и родным... Один мальчуган все спрашивал, когда я буду печь блины: видно, очень любил их дома. Ну, заведу я жиденькие блинки, накормлю его, он поблагодарит, а потом пойдет «проверять» все шкафы, сундуки, открывать все дверцы, заглядывать во все уголки. И все рассказывает, как у них было дома.

К праздникам они писали поздравления мамам, хотя посылать их было некуда. Я видела одно из детских писем того времени:

«Мамочка! Это письмо я пишу тебе и не знаю, жива ли ты? Не убили ли тебя фашисты? Пусть будут прокляты они за твою муку навеки. В сердце моем горит месть, но не только у меня, у всех, кто любит Родину...» Это — письмо четырнадцатилетней девочки. Она подробно рассказывала матери, как прожила эти годы без нее, а кончалось письмо припиской: «Я очень прошу соседей и родных сообщить, если мамы нет».

Но в сердцах их уже жила и Удмуртия. Навсегда в их жизнь вошли и река Чепца, и гора Байгурезь, и самое главное — люди, которых они узнали тогда.

Не островком, не замкнутой республикой была литовская школа в Дебесах. И если ребятам не всегда было сытно, они видели, что рядом было не сытнее. Они старались мужественно переносить трудности. Так же как старшие, делали все, что могли, для победы. Работали на полях в колхозах. Ходили по колхозам с агитбригадой («Как нас встречали!»).

Писали письма на фронт, вышивали кисеты. Выступали в сельском клубе, в госпитале. До станции Кез — 30 километров. 30 километров пешком.

Актрисой стала одна Марите, но эти концерты вспоминали многие. Они пели военные песни, танцевали литовский «шустас» и удмуртский «алыкэ», поставили даже детскую оперу «Узелок», либретто которой написала Еугения Тауткайте.

Кто-то из учителей написал ученице в тетрадь: «Помни: Родине нужны будут рабочие руки. Готовь себя к этому».

Не забыть им счастливого дня, когда Советская Армия перешла границу Литвы. Янина Валацкене была за шесть километров на сенокосе, к ней прибежали: взят Каунас!

Из Литвы стали приходить первые письма с веточками зеленой руты.

Все ближе и ближе день отъезда, и вот уже в Дебесы, в райисполком, приходит предписание: «Выделить на 15 декабря 16 лошадей сроком на 2 дня и на 18 декабря 50 лошадей для перевозки имущества и детей Литовского детского дома до станции Кез».

Возвращение

Прощай, тихая речка Чепца!

Прощай, Байгурезь! Прощайте, Дебесы! Вытянулись по дороге на Кез подводы с ребятами и детдомовским имуществом, а вслед им идут и идут люди. Несколько лет они вместе делили горе, теперь так же вместе делят радость. «Не работало тогда село», — скажет, вспоминая, Онуте Маценскайте, та, которая, едва понимая русские слова, плакала над «Станционным смотрителем». О себе она теперь говорит: «Всю жизнь прожила в Каунасе, не считая Дебес».

Накануне в клубе были устроены проводы. Лидии Карпавичене запомнился молодой человек («Ну, совсем молодой, худенький, с ежиком»), кажется, секретарь райкома. Он говорил: «Товарищи, вы приедете, застанете ваш край разоренным. Но не опускайте руки — страна у нас большая, поможем».

Весело стучат колеса: до-мой! до-мой! Звенят стекла от песен. Поэт Венцлова написал стихотворение «Родина», и Элите Межискайте тут же, в поезде, первой, прямо из блокнота поэта, читает его.

— А на какой улице ты живешь? — спрашивают у Онуте Дорайте.

Онуте — одна из самых маленьких — пугается:

— Я не помню... Около почты! Кто-то подсказывает:

— Около почты? Так это же улица Пулку! Элите Межискайте:

— Нам выдали на дорогу по буханке хлеба и пять кусочков сахара, но я оставила кусочек хлеба и два кусочка сахара маме. Приехали в Каунас мы в семь часов вечера. Мы с Мицкявичусом выбежали из вагона, побежали к дому. Сердце дрожит. Постучала в дверь, в окно и услышала голос мамы... Многие дети не нашли родителей. Когда мы с мамой пришли на другой день на пункт, мы успокаивали их, как могли.

Лишь через очень много лет найдут друг друга Онуте Дорайте и ее мать. Погибли родители у Тересы — той самой, что в новогодний вечер в Дебесах была принцессой. Родители и четыре брата... «Мама! Где ты?» — назвала свою поэму Саломея Нерис. Сколько ребят в отчаянии повторяли эти слова!

Спустя годы

У них разные профессии.

Янина Валацкене работает на заводе. Онуте Маценскайте — в библиотеке Каунасского политехнического института, Генуте Эрсловайте окончила университет, научный работник.

Очень многие связали свою жизнь с детьми. Тереса — старшая сестра в детском санатории. В очерке о ней республиканская газета писала, что под белым халатом у сестры Тересы «бьется пионерское сердце».

Много лет отдали школе бывший комсорг Пальмире Шалкаускене и Онуте Дорайте. Старшей пионервожатой работала Ирена Вилкайте.

Иногда они встречаются. По-прежнему любят читать стихи.

Мама, объясни мне, что ж молчит земля?
Днем ли, ночью темной — никогда ни звука.
Почему и солнцу не шепнет она,
Что гнетет ей сердце тягостная мука?

Один начнет, другой — подхватит, оказывается, все помнят эти строки Саломеи Нерис, которые они так часто читали в Дебесах.

Почему так вышло, что земля молчит,
Это, моя детка, неизвестно людям,
Но пока сквозь вечность путь она вершит,
Люди не исчезнут, были, есть и будут!

Чем завораживали их тогда эти строчки? Может, тем, что они были про них — и для них? Вместе с израненной землей в эти годы они учились молчать. Не жаловаться. Молчать и выстоять.

Люди не исчезнут, были, есть и будем!

Марйте Растейкайте:

— Это была школа дружбы, коллективизма, правда, суровая школа, но она нас научила не бояться трудностей. И еще — любви к человеку.

Миколас Слуцкис:

— Именно тогда, в военные годы, сложились у меня понятия добра, справедливости, Родины. Конечно, у каждого поколения есть свои точки отсчета. Но есть вещи, которые хочется сохранить. Например, человеческое настоящее тепло, а мы его узнали в те годы. Отзывчивость народа, доброту души.

Янина Валацкене:

— Мне приходится часто выступать, рассказывать ребятам про Палангу, про наше детство. И я, когда рассказываю, плачу. И мне часто хочется заглянуть им в глаза: почему они сидят тихо? Тоже взволнованы или просто потому, что «надо» отсидеть?

Жизнь отвечает на этот вопрос.

Несколько лет назад республиканская пионерская газета «Лиетувос пионерюс» обратилась к ребятам: давайте все вместе соорудим памятник пионерам Паланги, детям войны. Соберем на это средства. Предложим проект памятника.

И посыпались в редакцию письма: собрали металлолом — в фонд памятника! Работали в колхозе — в фонд памятника.

Тысячи детских рисунков с проектом будущего памятника пришли в газету. Рисунков, в которых ребята выразили свое понимание трагедии, случившейся в первый день войны в Паланге.

Многие, не сговариваясь, девизом к своим рисункам взяли слова Саломеи Нерис «Мама! Где ты?».

Лучшие рисунки были напечатаны.

Стоит памятник в Паланге. Но есть еще один памятник их военному детству. Это — сегодняшняя дружба литовских и удмуртских школьников. Пионеры Дебес отдыхали в пионерских лагерях Литвы. Школьники Каунаса ездили в Дебесы. В Каунасе есть Музей литовско-удмуртской дружбы... Летят письма из Дебес в Каунас, из Каунаса — в Дебесы.

А одна из улиц Дебес называется Литовской...

Дальше
Место для рекламы