Содержание
«Военная Литература»
Проза войны

Глава вторая

1

Прошел год. Шли последние дни июля тысяча девятьсот четырнадцатого года. У гимназистов заканчивались каникулы. До первого августа было рукой подать. Виктор старался не вспоминать о гимназии и охотился вместе с Миколкой за лисами в Терноватой балке, скакал на мерине или вылавливал тарантулов. После тех несчастных конокрадов больше ничего необычного на хуторе не произошло, работника Михайлу немного подержали у станового и отпустили. Макарий уехал в Петербург, больше не приезжал.

На хуторе жилось хорошо. Если бы Родион Герасимович не заставлял Виктора сопровождать в поселок клетки с курами и яйца, было бы совсем вольно. Виктор же не торговец, и не хотел, чтобы в поселке думали, будто он едет с дедом продавать кур.

Хутор и дед со своими белыми польскими куда-то далеко отодвигались, когда Виктор оказывался на улицах Дмитриевского. Он видел тесноту поселковой жизни, вдыхал кисловатый воздух, в котором запахи дыма смешивались с запахами гнили, смотрел на бегущих за подводой кривляющихся детей и мысленно обращался к старшему брату.

Где-то здесь, в кирпичных домах за заборами, обитали и его товарищи по гимназии, дети инженеров и служащих. Они тоже боялись поселка, боялись — никуда от этого не денешься.

То, что под землей гибли люди, что шахтеры не любили тех, кто устраивал и управлял шахтными работами, определяло отношение гимназистов к поселку.

Дед тоже не любил поселка, не забывал своего прошлого житья в землянке. Ему казалось, что здесь ему завидуют, готовы обмануть, ограбить, даже убить. Когда телега с клекочущими курами катилась по кривым линиям, мальчик понимал, что подчиняется деду только временно. Вот мимо проехал чернявый казак в двуколке с привязанной на длинной веревке коровой. Вот пролетели голуби. Вот со степной стороны плыло белое облако на соединение с желтыми «лисьими хвостами», поднимающимися из труб французского «Униона». Казак с коровой, голуби, облако над «Унионом»... и Виктор тоже готов куда-то лететь.

Продав кур, Родион Герасимович по дороге на хутор заводил с внуком разговор о доходах, ценах в Мариуполе, откуда на пароходе возят донецких кур в Марсель, о приближающейся войне со злобной Австро-Венгрией, которую следует проучить. От войны он ждал выгоду, а Виктор ждал приключений и перемен.

— А Макарий будет... — сказал мальчик и замолчал, выбирая между «героем» и «убит».

— Бог ведает, — ответил дед. — На Макарку все одно у меня надежи нет, к нам он не вернется,

— Как не вернется? — возразил Виктор. — Убьют?

— Авось не убьют, — предположил старик. — Может, кровь прольет и возвысится до больших чинов.

В память Виктора засело, что война для их семьи началась со слов деда о том, что Макарий не вернется. Сама же война загорелась как-то незаметно и непразднично. Начавшаяся первого августа учеба в гимназии совпала с ней и отодвинула ее куда-то к чуждым вопросам взрослой жизни. В актовом зале собрали гимназистов, и было жарко от лившегося в высокие окна августовского солнца, скучно от речей и завидно тем, кто будет воевать. Транспарант со словами «Боже, помоги славянству!» взывал к неясным далям.

2

Мобилизация затронула опытный кадр шахтеров и принесла старшему штейгеру Александру Родионовичу Игнатенкову нежданные заботы: трудно восполнить убыль в забойщиках и машинистах. Еще труднее было приучить новичков после страшной работы и пьяных разгулов снова впрягаться в шахтерскую упряжку. Оседлые углекопы, образовавшие на протяжении жизни двух-трех поколений основной костяк работников, стали сменяться пришлой мужицкой вольницей, словно время возвернулось на десятилетия вспять. Новички работали хуже, зарабатывали меньше, с десятниками и штейгерами разговаривали либо приниженно, либо вызывающе. Столкнувшись с ними, Александр Родионович вспомнил, что в давние времена горнопромышленники отказались использовать десять тысяч арестантов.

Теперь было что-то другое, и поговаривали о том, что власти скоро начнут присылать для работ военнопленных.

Павла попросила Александра Родионовича устроить куда-нибудь ее Миколку.

— Вы за ним присматривать будете, — предположила она, глядя с надеждой. — Потом на десятника выучится, он у меня моторный.

Александр Родионович отговаривал домашнюю работницу. Он привык к смелому сообразительному дружку Виктора и не хотел, чтобы его придавило где-нибудь в лаве или споили гуляки.

Павла настаивала, обещала верно служить до гробовой доски и никогда не забывать добрых дел.

И Александр Родионович согласился устроить мальчика, хотя его подмывало обозвать просительницу безмозглой дурой.

Павла ушла и вскоре привела Миколку. Должно быть, благодарить. Александр Родионович отложил «Утро России», бодро произнес:

— Что, пора нам становиться горнопромышленниками?

На Миколке были тесные Викторовы одежки и сандалии с обрезанными носками. Он доверчиво улыбался.

Когда они ушли, Александр Родионович подумал: неужто они забыли Рыковку?

Вспомнилось вслед за катастрофой и то, что тогда он был молодым. Девятьсот восьмой год! Кажется, вчера... но уже не вчера, а вечность назад. Быстро же старится, устает русский человек. Словно знает, что жизнь не даст ему долго тешиться иллюзиями. А без иллюзий он начинает скрипеть, как старое дерево. Почему французы и бельгийцы легко относятся к жизни, до старости сохраняют к ней интерес?

Хотел поговорить об этом с женой, но Анна Дионисовна, несмотря на вечерний час, еще заседала в комиссии или в комитете по делам увечных и раненых.

Наверное, потому, ответил себе Александр Родионович, что мы слишком близки к мужикам, к простой жизни и не умеем жить для себя в те свободные минуты, которые дает нам техника. И тут же спросил себя: а разве я не живу для себя, не играю в карты, не пью с товарищами?

Получалось весьма пошло.

Александр Родионович взялся за газету и принялся изучать фронтовые сводки, где сообщалось... тут он громко вздохнул... что подбито два германских «таубе» и один наш аэроплан.

3

Александр Родионович, сказав на шахте, где его найти в случае нужды, поехал к доктору Ларионову. Играли обычной компанией: он, доктор, фельдшер Денисенко. Раньше четвертым был следователь Зотов, но после того, как дочка Петра Петровича неожиданно вышла за казачьего офицера Григорова, Зотов посчитал себя оскорбленным и на преферанс больше не приходил. Его место в компании занял техник с горноспасательной станции Москаль. И даже хорошо получилось! Москаль в отличие от того мизантропа был приятный, чуть насмешливый человек. Скажешь ему: «Что-то вы нынче, Иван Платонович, ворон ловите?», а он в ответ: «Не имею права всегда выигрывать, партнеров потерять можно». Короче, понимает, зачем люди собираются.

Сели играть в седьмом часу, вскоре зажгли электричество, и оно чуть-чуть помаргивало. Доктор порывистым движением схватился за карту и замер, как будто вдруг испугался.

— Ходите с бубей, не ошибетесь, — посоветовал Александр Родионович то, что все говорили игроку в случае заминки.

— Повадился кувшин по воду ходить! — отозвался доктор и пошел пиковым тузом.

— О, Петр Петрович! — изображая почтение к тузу, произнес Денисенко.

— Злодей! — усмехнулся Москаль. — Каторжник!

И пошло. Думали только о том, чтобы взять свои взятки и подсадить противника, мололи языками разную ерунду и чувствовали в этом прелесть безыдейшины.

На минуту, правда, по милости Денисенко выплыли германские крейсера «Гебен» и «Бреслау», пропущенные Турцией в Черное море и бомбардировавшие Одессу, Феодосию, Новороссийск, и уже зазолотились купола минарета дивного города Константинополя, бывшего Византия, наконец-то предрешенного державами согласия быть российским. Москаль нараспев вымолвил:

— Англичанка продает настурции...

— А? — спросил Александр Родионович.

— ... продает нас Турции.

— Охо-хо! Нас Турции? — понял Александр Родионович Охо-хо! А мы вашу дамочку по усам, по усам! — И с отмашкой шлепнул козырем, убив разыгрываемую Москалем третью даму.

Стол от удара даже хрустнул. Откуда-то издалека прилетел низкий звук гудка.

— Взрыв? — с сомнением протянул Москаль и поглядел на Александра Родионовича. — Похоже, где-то возле нас.

— Похоже, — сказал Москаль. — Так бабахнуло...

— Может, еще и не у вас! — оспорил с фальшивой уверенностью доктор.

Загудели новые гудки с других шахт. Москаль вдруг глубоко зевнул и зажмурился, хрустя челюстями.

— Ваша смена? — участливо спросил Александр Родионович.

Москаль снова зевнул и снова повел вислыми плечами. На него нашел какой-то приступ. Фельдшер Денисенко отодвинул гардину, сказал:

— А вот и Семеновна бежит!

— Раз Семеновна, значит, нам телефонировали, — сказал доктор. — Вот и поиграли! — Он собрал карты, стал тасовать колоду.

Стукнула дверь, из коридора послышался громкий требовательный бабий голос.

— Ты чего кричишь? — спросил доктор у вошедшей санитарки. — Оглохнуть можно от твоих воплей.

Семеновна не смутилась, бойко указала рукой на окно, спросила:

— А чего расчухиваться? Там их требуют! И вас! — она поочередно указала на Александра Родионовича, Москаля и доктора.

Санитарка напомнила Александру Родионовичу Павлу, и он подумал о ее сыне. Пронесет или нет?

Когда он примчался на шахту, о Миколке некогда было думать.

Подъемник выдавал на-гора первые трупы сгоревших и задохнувшихся. Спасательная команда уже спустилась под землю. Вокруг ствола стояла влекомая ужасом, любопытством и надеждой толпа женщин и детей.

Увидев вышедшего из экипажа старшего штейгера, они окружили его, но он ничего не сказал. Начальник спасательной команды Вольхович и дежурный штейгер объяснили ему, что взорвался рудничный газ и начался пожар.

Выдали из шахты еще одного пострадавшего. Его лицо сгорело, глаза лопнули, но он жил.

— Кто? Кто? — мгновенно разнеслось по толпе. Но разобраться было невозможно. Не успели его вынести на воздух, как он стал потягиваться, зевать, и народ закричал:

— Кончается!.. Поклади его... Поклади...

К месту катастрофы подъехала больничная повозка, прибыло несколько полицейских стражников и около десятка казаков.

Вторая смена спасателей стала переодеваться в защитные костюмы и готовить респираторы. Надо было собираться и Александру Родионовичу, и, переодеваясь, он отогнал воспоминание о том, что в похожих обстоятельствах погиб не один знакомый штейгер.

Он услышал, как Москаль и начальник спасателей Вольхович говорят о том, что кто-то сробел, а кто-то сильно отравился газом, наверное, не выживет.

Вдруг Вольхович повернулся к нему и сказал:

— Александр Родионович, сидели бы... В вашем возрасте...

— Да уж! — буркнул Александр Родионович. — От огня никогда не бегал.

Он потопал тяжелыми сапогами, стал просовывать руки в заплечные ремни ранца «вестфалии».

4

Они дошли до первой вентиляционной двери. Здесь уже тянуло дымом, и сразу за ней следовало включиться в респираторы. Послышались всхлипы. Вольхович поднял фонарь. У дверей сидел, сжавшись, мальчик и смотрел на них.

— Дверовой? — спросил Александр Родионович — Не убежал?

Мальчик вскочил и стал оправдываться.

— Он вас боится, — сказал Москаль. — Иди, хлопчик, до ствола. Быстрее.

— А кому двери закрывать? — спросил мальчик недоверчиво.

Александр Родионович представил, как тот сидел в темноте и мимо него проносили пострадавших. Тут и взрослый не выдержал бы.

— Надо потерпеть, сынок, — все же сказал Александр Родионович.

— Скоро вернемся, — пообещал Вольхович и вырвал плотно всосанную воздушным давлением дверь.

В лицо ударило жарким угаром. Лучи электрического света рассеивались в темноте штрека, потом поползли по стенам и кровле, как бы ощупывая опасность, и опустились вниз, отразившись в канавке с бегущей водой. Опасность была дальше.

Они пошли к очагу взрыва, пока не включаясь в респираторы.

Послышался цокот копыт и стук железных колес. Навстречу двигалась лошадиная голова.

— Эй! — крикнул Александр Родионович. Кто там?

— Везем! — отозвался хриплый голос.

Коногон вез убитых и покалеченных.

Спасатели посторонились, заглядывая в вагонетку. Там все казались мертвыми.

— Живые остались? — спросил Москаль.

— Нэма живых! — ответил коногон-подросток. — Вси побитые.

— Он в шоке, — сказал Александр Родионович — В смене десятки человек. Если укрылись, должны уцелеть. Хотя бы несколько уцелеет.

— Там такие каменюки понавалило! — предупредил коногон. — И газ шипит.

Они разминулись с ним.

— Я морду лошадиную увидел — как привидение! — нервно засмеялся Вольхович.

Вскоре возле стены они разглядели лежащую фигуру с поджатыми ногами. Тело еще не остыло.

Инструктор-горноспасатель Лашков перевернул труп, на открытых остекленевших глазах сошлись лучи.

Из груди мертвого раздался прерывистый стон. Александр Родионович переложил фонарь в левую руку и перекрестился.

— Да нет, не бойтесь, — сказал Москаль. — То, наверное, из него газы горлом выходят.

Александр Родионович хотел возразить, что не боится, но понял, что на самом деле не боится, и не стал возражать. К нему вернулось что-то далекое, той поры, когда он учился в штейгерской школе, преодолевал вместе с другими учениками робость перед горной стихией и видел в грубой отваге защиту от напастей.

— Раз родились, значит умрем, — сказал Александр Родионович. — Так нас учили.

— Этот парень уже вытащил счастливый билет, — откликнулся Вольхович. — А тем я не завидую.

У пересечения с квершлагом на штрек обрушилась глыба песчаника, тускло поблескивающая при свете фонарей. Спасатели обошли ее. Москаль повернулся и сказал:

— Не надо бы мне разыгрывать мою даму. Надо бы подождать!

Вольхович распорядился измерить, сколько рудничного газа в воздухе, и Лашков стал водить от кровли до почвы маленькой бензиновой лампой Вольфа. Все смотрели на шарик огня за предохранительной сеткой, постоянно вытягивавшийся в язычок.

— Говорят, перед смертью есть какое-то предчувствие, — сказал Лашков.

Вольхович видел длину язычка, явно указывавшего на опасность взрыва, и поэтому инструктор ему ничего не сказал о результате замера.

— Никакого предчувствия нет, — ответил Москаль. — По себе знаю.

— Нет, предчувствие, конечно, есть, — сказал Александр Родионович. — Вот я, например, сейчас знаю, что сегодня с нами ничего не сделается. А спросите — почему? Предчувствие!

— Ну слава Богу! — заметил Москаль. — Жалко мою даму...

Они дошли до ходка, где обнаружили пятерых живых и одного убитого. Убитый был голый, обгоревший, без головы. Вместо головы темнело что-то маленькое.

Шахтеры тоже были обожженные, но на ногах еще держались. Один из них связывал порванные вожжи и собирался поправить упряжь на смирно стоявшей лошади, чтобы, должно быть, выехать затем на вагонетке. Под кровлей ходка тянулся сизый дымок.

— Там живые есть? — спросил Александр Родионоич. Послышалось шипение вырвавшегося из трещины метана.

— Черт побери! — сказал Вольхович. — Смотрите!

В ходке пробегали языки синего и зеленого пламени. Лашков повернулся и кинулся бежать.

— Сейчас рванет, — определил Москаль. Он сунул в рот мундштук, открыл кислородный баллон, надел противодымные очки и зажал нос зажимом.

Александр Родионович крикнул:

— Ложись! — И тоже стал включаться в респиратор.

К синему и зеленому пламени добавился красный огонь, это загорелась угольная пыль.

Огонь взрыва раскинулся во все стороны, расшвырял людей, ударив кого о стенки, кого о кровлю.

Александр Родионович увидел, как лошадь бежит и у нее горит грива и хвост. Он хотел посмотреть, где спасатели, но наступило какое-то долгое мгновение, и вместо них он увидел совсем другое.

Вот он мальчик и стоит возле глубокой шахты-дудки, куда спущена веревка. Лошадь крутит барабан и тащит веревку.

Вот в степи гуляет большая дрофа, ей жарко, и она ложится на землю и распластывает крылья.

Потом на месте дрофы появляется вода, он тянется к ней, чтобы спастись от нестерпимого жара. Вода совсем близко, но до нее нельзя дотянуться. Неужели это смерть? Нет, говорит себе Александр Родионович, сейчас придет мама, заберет меня отсюда.

5

Макарий Игнатенков, летчик-охотник авиационного отряда, был сбит во время разведки над львовскими фортами 13 августа в первые недели войны. До 13 августа его «фарман» тоже подвергался обстрелам, но без серьезных повреждении.

Он слыл удачливым после того, как сбил австрийский аэроплан. Когда австриец оказался над русским аэродромом, слева и справа поднялись два аэроплана, быстрый «ньюпор» и более медленный «фарман». Одним управлял Макарий, другим — подпоручик Иванов. По-видимому, австриец не сразу разглядел второй аппарат. А когда разглядел, ринулся почти вертикально вверх, чтобы забраться выше неприятелей. Макарий увидел пилота — тот был с белесой бородой, без шлема, с длинными развевающимися волосами, в больших очках. Согнувшись, вытянув вперед голову, он напоминал птеродактиля.

Макарий и Иванов летели следом, все время оставаясь выше его, и приближались с обеих сторон. Иванов открыл стрельбу из револьвера. Австриец повернул ему навстречу, прошел над ним и освободился от его преследований. Макарий сделал «иммельман» и полетел наперерез. Австриец еще раз повернул. Макарий взялся за карабин, прицелился и выстрелил. Сбить аэроплан из карабина — вот везение, так решили все авиаторы.

А 13 августа он вместе с наблюдателем, поручиком Рихтером, вылетел из Брод по направлению ко Львову. Быстро взял высоту и минут через пятьдесят достиг передовой линии фортов. С высоты тысячи трехсот метров форты были как на ладони — блестели ниточки узкоколейки, ехал по двору грузовик с зелеными ящиками, солдаты что-то сколачивали из желтых брусков, у крепостных пушек лежали тени.

Рихтер стал отмечать на планшете расположение австрийцев. С пятого форта ударило орудие. Желтовато-розовое облачко разорвалось впереди аппарата, и Макарий быстро нажал правую педаль и повернул вправо. Шрапнель еще и еще раз разорвалась левее. Он повернулся к Рихтеру:

— Эй! Как вы там?

Поручик не отрывал карандаша от карты и не замечал ни разрывов, ни свиста пуль.

Перед фортами как муравьи высыпали пехотинцы и частили из винтовок. К артиллерии форта присоединилась полевая батарея.

Рихтер что-то крикнул. За шумом мотора Макарий не разобрал.

Аппарат подбросило.

Слева батарея. Но это было не так уж важно. Они падали, накренившись на левое крыло. И мотор замолчал.

— Поручик, берите ваш «Льюис», — сказал Макарий.

— Думаете, не уйдем? — спросил Рихтер.

— Штыки видите? — ответил Макарий. Руль высоты заедало, и рукоятка почти не подавалась.

— Нет работы веселей, чем работа шахтарей! — сквозь зубы проговорил Макарий, выталкивая рукоятку.

Снизу раздавались возбужденные голоса. Он различал напряженные, полные любопытства лица солдат, ожидавших, как русские будут разбиваться.

— Вы женаты? — спросил Рихтер, щелкая затвором пулемета. Этот пулемет он где-то раздобыл, а вообще-то самолеты были вооружены карабинами.

Рукоятка наконец протолкнулась, и на малой высоте Макарий выровнял «фарман».

Внизу затрещал пачечный огонь. «Я женат? — спросил себя Макарий. — Нет, веселей... Сейчас над этим лесом... Теперь бы поляну... Хорошо, что подкладываем под себя сковородку, а то бы отстреляли эти самые... Сижу на сковородке и пикирую... Стожок?.. «

Возле стожка на поляне, неподалеку от деревни, аппарат ударился о землю и развалился. Макарий отстегнулся, вылез и стал отвинчивать крышку с бака.

— Игнатенков, сперва дайте мне выбраться, — упрекнул его Рихтер.

— Чего копаетесь? — буркнул Макарий. — Сейчас местные крестьяне начнут охоту. Небось награду получат.

Рихтер закряхтел, выругался и медленно вылез со своего места с планшетом и пулеметом в руках.

К поляне уже приближались какие-то звуки.

Макарий чиркнул спичку и бросил в бензин. Она погасла. Он снова чиркнул и бросил.

— Казакен? — вдруг закричал Рихтер. — Казакен! Ахтунг! — И тихо спросил: — Игнатенков, вы по-польски что-нибудь знаете? Скажите им по-польски: казаки близко?

Макарий сунул в бензин носовой платок и, подняв голову и увидев, что их окружают мужики в свитках, замахал платком и закричал по-польски:

— Увага! До дому кроком руш! Казакен! — Видно, о казаках были уже наслышаны.

Здоровенный бородатый крестьянин в обвисшей шляпе бежал прямо на него и вдруг завертел головой, стал замедлять бег и совсем остановился. На его грубом, показавшемся Макарию звериным лице появилась улыбка.

Другие мужики тоже остановились...

«Фарман» вспыхнул.

Авиаторы отступили, прячась за кустами и стволами дубов и вязов. Светлый лиственный лес напомнил Макарию в минуту передышки о том, что отсюда, с запада, когда-то двигались на ковыльную степь все эти дубы, вязы, ясени, клены, и он подумал о поселке Дмитриевский, на мгновение очутившись в балочке у ручья вместе с Ниной Ларионовой и Григоровым. Собственно, Нина уже стала Григоровой и о ней следовало забыть, но именно потому, что она стала Григоровой, он помнил о ней.

— А вы женаты? — спросил он Рихтера.

— Ерунда! — ответил поручик. — Бог миловал... Откуда вы знаете по-польски?

— У матери дед поляк, — сказал Макарий.

— Ясно — нас спасла ваша матка боска.

С австрийской батареи донесся запах кухни. Макарий разгрыз еще покрытый чашелистниками орех лещины, стал, морщась, жевать горькое ядро.

— Воевать лучше в воздухе, — сказал он. — И чисто, и сидишь как у себя на диване. Не представляю, как в пехоте...

— Серые герои, — вымолвил Рихтер. — Интеллигентный человек хуже приспособлен, чем они. А им что? Они и не чувствуют.

Ночью они вышли на позицию Очаковского полка, пройдя австрийские и наши караулы, и очутились в деревне с белеными хатками, выделяющимися под ровным светом месяца на фоне темных деревьев. До утра их поместили в какой-то халупе под охраной часового, а утром, покормив гороховым супом на сале и дав возможность побриться, отправили в штаб полка. Там офицеры секретного отдела их разделили, стали допрашивать и потом, не найдя в их рассказах ничего противоречивого, угостили кофе и отправили в штаб дивизии. В дивизии тоже допросили, после чего связались по телеграфу со штабом корпуса и доложили о выходе из расположения австрийских войск двух летчиков.

По сравнению с ротой, где не придали большого значения сообщению Игнатенкова и Рихтера об их скрытном проходе мимо наших караулов, в полку об этом расспрашивали дотошно, а в дивизии — жестко и с возмущением, как будто летчики нанесли дивизии большой урон.

Во дворе дивизионного штаба маленький сухощавый генерал-майор, только что слезший с лошади, заметил Игнатенкова и Рихтера и, должно быть, изумившись их изодранным мундирам и разбитым сапогам, потребовал объяснений.

Его скуластое азиатское лицо отражало готовность к любым мерам и привычку действовать решительно.

Рихтер оробел, но Игнатенков шагнул вперед и отрубил:

— Господин генерал! Летчики авиаотряда! Сбиты под Львовом! Ночью вышли к нашим! Охотник Игнатенков, поручик Рихтер!

— Лавр Георгиевич, — послышался за спиной Макария голос офицера-контрразведчика. — Перед вами герои.

Лавр Георгиевич Корнилов, командир 48-й пехотной дивизии, строго, но уже по-отечески поглядел на Макария и Рихтера и отдал им честь. На его мизинце блестело золотое кольцо.

Снова начались полеты над полями, лесами, железнодорожными станциями. Русские наступали в Галиции. Стрелка компаса и высотомера указывала на одни и те же деления, а глаза выискивали внизу платформы, составы, запасные пути, прямые иглы узкоколеек и вееры тропинок, расходящиеся от пунктов снабжения.

... И разрывы шрапнелей, и рой пуль!

Макарий наблюдал, как разворачивалась артиллерийская дуэль, как сметались целые рощи с засевшими в них стрелками...

Как конная батарея помчалась на позицию шагах в двухстах от наступавшей австрийской пехоты, как артиллеристы набросили скатки на шеи и под страшным ружейным огнем взлетели на пригорок, снялись с передков и открыли пальбу, устилая поле трупами...

Как... около батареи бродил и щипал траву теленок...

Как... бежали, падали, исчезали в черной земле разрывов...

Как венгерские гусары в красных доломанах и синих рейтузах несутся полевым галопом по деревне Польские Липы, нацеливаясь ударить в левый фланг... Секунда — и хоботы орудий повернуты... Картечь летит снопами свинца... Красные доломаны вокруг батареи усеивают землю, но часть храбрецов гусар все-таки прорвалась к зарядным ящикам и передкам... Рубят артиллеристов... С тыла несутся казаки с пиками наперевес...

После вечерней молитвы Макарий вышел из походной церкви-палатки, надел фуражку и, с наслаждением вдыхая холодный влажный осенний воздух, оглядел желтый стройный клен у траншеи. Вспомнил далекое, разговор с Симо-ном о войне ради торговли. Что ж, пусть ради торговли. Он уже втянулся. Война, перестав казаться праздничным приключением, превратилась в то, чем, наверное, была для отца шахта.

Следом вышли Рихтер, командир отряда капитан Свентицкий и еще несколько летчиков и наблюдателей.

— Черт побери? — вполголоса сказал Свентицкий. — Половина аппаратов!..

Несмотря на то что священник только что прочитал заупокойную по подпоручику Иванову, Свентицкий, не выражая ни скорби, ни грусти, ругался из-за неисправных машин.

Макарий приостановился, и офицеры его нагнали. Начиналась самая приятная вечерняя пора, когда они делались свободными от полетов и можно было не загадывать дальше завтрашнего дня.

Вынесли гроб. Могила была вырыта неподалеку от летного поля, за маленькими дубками. Музыканты заиграли томительный «Коль славен наш господь в Сионе...». Потом замолчали. Кто-то из нижних чинов жалобно вздохнул и стал сморкаться. Горнист пропел «Слушай на караул!», и гроб опустили в землю. Трудно было понять, что произошло с подпоручиком Ивановым, который вчера выиграл у Свентицкого его залетные деньги за месяц вперед и смеялся, приговаривая: «Слабеджио, господин капитан! Мышь копну не придавит».

В журнале боевых полетов значилось: «При возвращении с разведки подпоручик Иванов подвергся нападению четырех австрийских аппаратов, которые начали расстреливать из пулеметов. Аппарат потерял управление, перешел в штопор с работающим мотором и врезался в землю».

Плотник из отрядной мастерской поставил на могиле крест с дощечкой. Холм укрыли срубленными сосновыми ветками. Ударил залп, как будто плашмя стукнули доской по воде.

Офицеры скорбно смотрели на крест. Нижние чины в точности повторяли их, зная, что бы там ни было, а падать из-за облаков приходится господам.

Но вот уже совсем отлетели печальные звуки музыки, и Макарий подумал, что сегодня будет продолжать читать «Войну и мир», которую дал ему погибший: отныне книга принадлежит новому хозяину.

* * *

У летчиков-офицеров к Макарию было товарищеское отношение, тем более он был представлен к производству в прапорщики. И он ждал по звездочке на погоны, по «гвоздю», как назывались они в офицерском просторечии. Его тщеславие было разгорячено. Если он за месяц военных действий становится прапором, то кем может стать через год? И еще за разрушение бомбами в двух местах железнодорожного полотна во время воздушной разведки его могут представить к кресту.

С этими мыслями Макарий и летел на новую разведку. Двухместный биплан шел с предельной скоростью, на что указывала стрелка тахометра. Ровно трещал мотор, восьмидесятисильный «гном», в контрольном пузырьке пульсировало масло. Макарий благополучно пересек линию фронта и направился над шоссе, как по реке, к городку. Сверху хорошо просматривалась дорожка в лесу, где притаились артиллерийские двуколки, у моста стоял ряд палаток, со стороны западной окраины тянулись пехотные колонны и обозы... Рихтер то бегал карандашом по планшету, то склонялся над бортом, глядя вниз.

Макарий убрал ручку руля глубины, и аппарат заскользил вниз к небольшим дымкам, синевшим на опушке леса.

Пока это было как на состязаниях, ни австрийских истребителей, ни шрапнелей. Но при возвращении сдал мотор, стал дергаться биплан, и земля начала приближаться.

Рихтер смотрел на Макария. Макарий работал элеронами, удерживая аппарат, и ему некогда было испугаться.

Магнетто? Бензонасос? Он покачал бензин вручную, и мотор немного выровнялся. Теперь Рихтер должен был поработать, чтобы долетели.

И Рихтер понял, но качал медленно, с ленцой.

Летели как по булыжной мостовой.

Макарий терпел, потом стал грозить кулаком.

Рихтер демонстративно отвернулся, он был старше по чину и мог не обращать внимания ни на какие жесты, пусть охотник бы и лопнул от злости.

В огромном, обособленном от мира воздушном пространстве Макарию грозила гибель от руки дворянина. Он не боялся смерти от пули или ветра. «Надо всячески стараться сохранять жизнь нашим отважным летчикам!» — прочел он как-то статью в предвоенном номере «Аэро-автомобильной жизни».

Но зачем Господь послал ему этого Рихтера?!

Отвлекшись, Макарий упустил мгновение, когда аппарат заскользил на правое крыло и чуть было не подчинился инстинкту, не дернул ручку руля в левую сторону, — вернее, почти дернул, и аппарат стал задираться, после чего должно было последовать еще большее скольжение на крыло и на хвост.

Зачем Господь послал этого дурака?

Макарий взял из открытого ящика отвертку и швырнул в наблюдателя. Тот совсем бросил качать, привстал, будто собирался кинуться на летчика.

— Качай! — показал рукой Макарий. — Убьемся!

Они благополучно долетели до летного поля, и тут Рихтер оставил бензонасос в покое.

Но Макарию уже было не до поручика. Снова скользнули на крыло, скорость была мала, и вдруг перед выровнявшимся аппаратом на поле оказались две лошади. Макарий стал отворачивать влево, но явно не успевал. Нижнее правое крыло ударило по животным, затрещало, и биплан косо бросило на землю.

Первым к ним подбежал ефрейтор-ездовой, помог вылезти из гондолы потрясенным авиаторам и сразу оставил их, застонал над бившейся в нескольких саженях лошадью с переломанными задними ногами. Из порванных вен фонтанами била кровь, заливая желто-бурую траву.

Рихтер прижимал к груди правую руку, на щеке была большая ссадина. Оглядываясь то на Макария, то на ездового, он, морщась от боли, вытащил револьвер, зашел к лошади спереди и дважды выстрелил ей во вскидывающуюся голову.

У Макария сильно болело колено, он сел на землю рядом с аппаратом.

— Твои лошади, мерзавец! — крикнул Рихтер. — Из-за тебя офицеры разбились!

Макарий отметил, что поручик все же признает в нем офицера, но после потрясения это был пустяк.

В тот же день Рихтер подал Свентицкому рапорт на Макария, обвиняя летчика в оскорблении. Командир отряда рапорт не принял и посоветовал поручику угостить Макария кахетинским за то, что тот спасал его драгоценную жизнь.

Впрочем, вскоре пришел долгожданный приказ о производстве, и Макарий получил такие же права, как и Рихтер.

Летная офицерская форма была хороша — синий китель со стоячим воротником, черные брюки с красным кантом, черная фуражка с черным бархатным околышем и красным кантом. А погоны! Серебряные с красным кантом, с эмблемой — орел с мечом и пропеллером, со звездочками.

И оклад жалованья — триста. Да залетных — двести.

* * *

- У меня денщик папиросы ворует, — вдруг со смешком признался молоденький прапорщик Васильцов, недавно прибывший в отряд из Севастопольской авиашколы. — Вы бы научили меня...

— Да в зубы ему, скотине! — посоветовал Свентицкий. — Чего тут учить? Хотите, пойдем с вами для моральной помощи? Как, господа?

— Нет, я лучше с ним поговорю, — возразил Васильцов. — Сперва строго-настрого предупрежу.

— Э-э! — протянул Рихтер. — Народ уважает только силу. Либо ты его, либо он тебя.

— У нас в области Войска Донского с ворами-конокрадами доныне управляются самосудом, — сказал Макарий. — У моего деда в прошлом годе хотели коней увести, там их и прибили.

— Кого прибили? — спросил Васильцов.

— А вы как думаете? — усмехнулся Макарий.

В ту ночь, когда он хватал за руки работника Михайлу, чтобы оттащить его от конокрадов, он делал это из глупого мальчишества. Не надо было хватать.

— Значит, коль денщик у меня вор, я непременно должен стать зверем? — спросил Васильцов.

— Каков народ, такие и управители, — сказал Рихтер.  — Вы для денщика глупый барин, он не будет себя уважать, ежели не стибрит у вас какую-нибудь ерунду. Он заодно проверяет ваш характер.

— В общем, идем помогать невинному прапорщику подытожил Свентицкий. — Рихтер, вы на разведку, чтоб прохвост не улизнул, а мы следом.

Видя, что офицеры настраиваются покуражиться, Васильцов стал отговаривать, чем только развеселил. Впрочем, лишь только расселись по телегам и поехали в деревню, разговор быстро отошел от скучного юнца и переместился на прекрасных дам, обитавших в помещичьей усадьбе в форме сестер милосердия военно-перевязочного отряда. Пока телеги постукивали по дороге, летчики рисовали себе вечер в офицерском собрании, музыку, танцы. Ощущение беззаботности и вседозволенности овладело ими, и, казалось, они верят в бесконечность этого вечера, в то, что кто-то защитит их отеческой рукой в любых переделках.

Где-то вдалеке тяжело бухнуло дальнобойное орудие. Все насторожились, поглядели с вытянутыми лицами назад, в сторону аэродрома. Но дальнобойное било не туда. Поняв это, оживились, а поручик Антонов, прилетевший утром с фотографирования, опустил голову. Он вернулся только чудом, но Свентицкий устроил ему разнос за то, что тот мог выдать преследователю-австрийцу расположение отряда.

— Что хорошо, — сказал Макарий, — она не требует от меня никаких клятв. Раньше, говорит, у нее был какой-то подполковник-артиллерист. ..

— И кто лучше? — спросил Васильцов робко-нахальным тоном. — Прапорщик или подполковник?

— У них зубки прорезаются! — воскликнул Рихтер, болтая ногами. — Вопрос по существу, Игнатенков, надо отвечать.

— Артиллерист не идет ни в какое сравнение с авиаторами, — отмахнулся Макарий — Вам-то, Рихтер, это следует знать и понимать.

— О! — засмеялся Рихтер. — У этого сокола зуб крокодила. Господа, я вам не рассказывал, как прапорщик Игнатенков знакомится с дамами? Он говорит: мне некогда, у меня полет, оставим условности до мирной поры. И дамы, глядя на его нетерпение... Ха-ха!

— Можете тоже попробовать, — посоветовал Макарий.

Снова бухнуло несколько разрывов дальнобойных. Васильцов внимательно поглядел в ту сторону, но в окрестностях все было тихо, и на гумне толклись воробьи и голуби.

— Ну так что будем делать с денщиком? — напомнил Свентицкий. — Предлагаю не откладывать в долгий ящик.

Телеги подъехали к белой хатке, где квартировал Васильцов, офицеры поспрыгивали на землю, поправили кители под ремнями, поразмяли плечи. Во дворе возле дымящего самовара курили васильцовский денщик, усатый коренастый нижний чин, и хозяин-гуцул, черноволосый мужик в лаптях. Увидев офицеров, денщик заулыбался, вытянулся, показывая, что он и службу служит, и одновременно является приближенным к авиаторам лицом.

Гуцул курил папиросу, зажав ее корявыми черными пальцами.

— Где взял курево? — спросил Рихтер.

— Да тут наша линейка проезжала, угостили, — бойко сказал денщик.

Рихтер покачал головой:

— Ай-ай-ай! Стыдно, правда? — И сильно ударил его кулаком в зубы.

Нижний чин отшатнулся, с виноватой усмешкой поглядел на мужика, как бы говоря: «Что тут поделать? Такая наша доля».

— Стыдно или не стыдно? — повторил Рихтер.

— За что же? — спросил нижний чин плаксивым голосом. — Никакой на нас вины! За что бьете?

— За дураков нас считаешь! — воскликнул Рихтер и снова ударил.

— Теперь стыдно? — крикнул он, распаляясь.

— Стыдно, господин поручик! — торопливо признался денщик, прижимая руки ко рту. — Нечистый попутал дурака! Так мне и надо, учите меня, учите. Так мне и надо...

Рихтер отвернулся и сказал Васильцову:

— Понятно, прапор?

Васильцов вдруг возразил:

— Это вам стыдно! Вы унижаете человека.

— Тьфу! — сказал Рихтер. — Вот так отблагодарил... Я в полной растерянности, господа!

— Виноват, виноват! — жалобно затянул денщик. — Так мне и надо!

На него уже не обращали внимания. Летчики хмуро смотрели на Васильцова — тот явно нарушил священный закон братства.

— Вы прапорщик, офицер, — сказал Свентицкий. — Мы на войне против врагов нашей родины. И каждый, кто желает победы святой Руси, должен поддерживать дисциплину среди нижних чинов и уважение к самому званию офицера. Вас извиняет только ваша неопытность. Пошли, господа!

Макарий был согласен с командиром отряда. Здесь нечего было либеральничать, играть в человеколюбие. Напрасно Васильцов защищал вора и не принял дружеской помощи своих товарищей.

6

На следующий день с утра пошел мелкий дождь и перкалевые обшивки промокли. Авиаторы потолкались в отрядной канцелярии, заскучали. Перерыв в полетах утомлял из-за неопределенности ожидания. Все, кто был сегодня расписан летать, не могли быстро перестроиться на земные дела и занимались спором с отрядным священником отцом Киприаном о пользе освящения патронов в «льюисах». Отец Киприан, несмотря на подтрунивание, твердо стоял на своем. Макарий предложил священнику подняться в воздух вместо летнаба и пострелять освященными патронами и добавил, что знает одного попа, который совмещает духовную службу с владением шахтой.

Рихтер заступился за отца Киприана, посоветовал Макарию не искушать господа Бога.

Макарий пожал плечами, как бы говоря, что не собирался покушаться на религиозное чувство поручика.

Оставив священника, он подошел к писарю, взял у него листок с донесением поручика Антонова, пробежал его и положил обратно.

— Я бы представил Антонова к кресту, — сказал он. — А, господа?

Все знали, о чем он говорит: Антонов летел на разведку железнодорожного узла Станиславов и возле объекта у него зачихал и остановился мотор; резким планированием с потерей двухсот саженей высоты он запустил мотор, набрал высоту, но когда приблизился к Станиславову, мотор снова встал; так повторялось четыре раза, и вдобавок из-за облаков напал «Альбатрос» и начал обстреливать из двух пулеметов; Антонов и наблюдатель Болташев приняли неравный бой, имея всего лишь маузер да винтовку. Расстреляв все патроны и получив в плоскости до двадцати пробоин, они спланировали на свой аэродром.

Ни Антонова, ни летнаба Балташева в канцелярии не было, и потому Макарий говорил без стеснения, надеясь перебороть мнение Свентицкого, который считал, что Антонов не имел права вести преследователя к своему аэродрому.

— Ехали бы, Игнатенков, в офицерское собрание! — сказал Свентицкий. — Я вам не отец Киприан.

— Но ведь нас не засекли, — возразил Макарий. — Не то бы уже засадили по нас «чемоданами».

— Наше счастье! — отрезал Свентицкий. — Есть вещи, которые офицер обязан понимать.

Макарий ничего не ответил, хотя его подмывало влупить командиру отряда дерзость, и не за Антонова, а за черт знает что, за этот мелкий осенний дождь.

Он вышел из канцелярии, взял у механиков брезент и поехал в усадьбу сбежавшего австрийского барона, где размещались офицерское собрание и перевязочный отряд. Все небо было заложено беспросветными тучами, мокрые дубы блестели почти неподвижными бронзово-зелеными листьями. Вчера ему не удалось вызвать Лидию, она передала, что много работы, и сейчас он думал о ней. Она действительно ничего не требовала и была единственным среди тысяч существом, которое боялось за него, когда он летал. Правда, раньше она боялась за подполковника, но то было раньше и не имело к Макарию отношения. Лидия была вдовой, помещицей и пошла на войну затем, как она шутила, чтобы жить. Макария она считала еще мальчиком, а когда он похвалился своими Станиславом третьей степени за сбитого австрияка и Анной третьей же степени за разведку львовских фортов, она назвала кресты детскими побрякушками.

Въехав в ворота усадьбы вслед за вереницей санитарных повозок, Макарий оставил лошадь и уже без брезента под непрекращающимся дождем пошел по желтым, пропитаимым водой дорожкам к большому дому с колоннами. Раненых выгружали частью слева, возле хозяйственных построек, а частью возле помещичьего дома. Несколько раненых были в австрийской форме.

Макарий поднялся на крыльцо, навстречу ему вышел немолодой штабс-капитан с узкими погонами врача и скомандовал всех везти туда, к тем постройкам.

— Все койки заняты? — спросил у него Макарий.

— Вам что угодно? — тоже спросил штабс-капитан. — Вы к кому?

— Мне нужно поговорить с госпожой Зыбиной, — сказал Макарий. — Вас не затруднит сообщить ей, что ее ждут из авиационного отряда?

— А! — ответил штабс-капитан понимающе. — Конечно. — И поглядел на погоны Макария.

Макарий в ожидании Лидии стоял под портиком и глядел на совсем желтые липы, сразу поддающиеся осенним холодам. Между первым и вторым деревом пряталась от дождя группа нижних чинов, укрытых с головой палатками и брезентами. Судя по тому, что они были здоровы, он решил, что их вызвали для каких-то хозяйственных работ. Во всяком случае, вряд ли они прибыли на рандеву к сестрам.

Макарий постоял, походил по крыльцу-Лидия не появлялась. Прошел моложавый штабной капитан, строго поглядел на него, но ничего не сказал. Макарий чуть-чуть засмущался, показалось, что все догадываются, чего он здесь слоняется. И он спустился в парк под липы. Там было почти сухо, лишь изредка срывались сверху капли.

— Здорово, ребята! — сказал он дружелюбным бодрым командирским тоном, каким, по его представлению, должен был говорить интеллигентный офицер с солдатами.

Ему ответили, но без бодрости, равнодушно.

Из окон второго этажа послышалась музыка.

Макарий поднял голову, ничего не заметил. Музыка как музыка. Должно быть, в офицерском собрании кто-то играл на рояле.

Макарий спросил, что они тут делают; ему ответили: с утра их потребовали в штаб полка за получением наград и они кружным путем, расспрашивая встречных, долго шли до имения, а теперь ждут и зябнут под дождем.

— Отчего же вас не зовут? — удивился Макарий и решил, что это происходит по причине их бестолковости. — Вы бы доложились начальству.

— Уже докладали, ваше благородие, — спокойно, с выражением каменного терпения объяснил ефрейтор. — Да, говорят, приехал командир бригады и сидит в офицерском собрании. Велено ждать.

— Как тебя зовут? — спросил Макарий.

— Штукатуров Иван Анисимович, — ответил ефрейтор с тем же выражением.

Едва ли он был намного старше Макария, у него было приятное простое лицо, в серых глазах и складке рта таилась твердость и что-то замутненное усталостью. Шинель сидела на нем ладно, без морщин. Несмотря на замутненность, Макарию он показался идеальным русским солдатом, защитником родной земли.

— Видно, хорошо служишь? — спросил Макарий. — За что награждать будут?

— За бой, — ответил ефрейтор. — Ротный сказал, положено шесть крестов на роту.

— Ну а за какой подвиг? — спросил Макарий, понимая, что Штукатуров из-за скромности не хочет распространяться о себе.

— Говорят, мы захватили у него три батареи — терпеливо объяснил ефрейтор. — Сам я не видел. Сам-то я думаю наоборот, что нас бьют. А вышло — его побили.

Макарий знал, что результата боя солдат обычно не видит, и продолжал расспрашивать Штукатурова, чтобы выяснить, как происходит на земле то, что авиатор наблюдает сверху.

— Ты расскажи, Штукатуров, их благородию, — с усмешкой произнес один из нижних чинов.

— Что рассказывать, — ответил ефрейтор. — Батальонный приказал нам вправо занять позицию и окопаться. Впереди вовсю стреляли и шли оттуда раненые, кто так шел, а кто едва ноги волочил, опирался на винтовку. Окопались мы, а передняя рота возьми и побежи на нас. Мы пропустили их через себя и сами следом побежали. Около речки мы хотели остановиться, встретить его, но команды никто не слушал, да и командовать было некому. Ротного с нами не было, полуротный куда-то делся, только слышно было, как ругается подпрапорщик, но дела мало делал.

Нарисовав эту картину видимого ему беспорядочного отступления. Штукатуров замолчал, посмотрел на Макария со всей твердостью и замутненной усталостью и спросил:

— Ежели седьмая рота не зашла ему во фланг, что тогда? Однако зашла, и он начал убегать, и мы уж давай с «ура» вперед и гнали его до окопов.

— Нет, не так было, — сказал еще один солдат и начал с напором и раздражением говорить свое. Он хотел опровергнуть Штукатурова и доказать Макарию, что они вправду совершили подвиг.

Штукатуров махнул рукой, просто улыбнулся, и Макарий понял, что все было в точности так, как тот рассказал. Он вспомнил, как заело руль глубины, когда их подбили над львовскими фортами. Действительно: судьба! И еще мелькнуло: зато кресты, Лидия, офицерское братство.

Вышла Лидия, окликнула его, и он попрощался с нижними чинами.

— Здравствуй, — сказала она. — Приехал? А я ведь занята.

— Дождь, — ответил Макарий. — И вчера ты тоже была занята... Ладно, коли так, передохну немного да поеду.

— Много раненых, — вздохнула Лидия и встряхнула головой. — Я сейчас отойду. Там молоденький русин, ему пушкой ногу переехало.

— Я видел, в австрийских мундирах, — сказал Макарий — Жалко, что ты занята... Я с командиром чуть не разругался. Он молодец, говорит: давай, Игнатенков, в офицерское собрание... Ничего, у меня лошадь, зараз обратно поеду.

— «Зараз»! — передразнила Лидия. — Казачок. — Она поглядела в парк, на липы, под которыми стояли солдаты. — Дождь, желтые липы, на рояле играют... — И посмотрела на Макария зеленовато-карими глазами, прикусив верхними резцами нижнюю губу.

— Договорись, чтоб тебя подменили, — предложил Макарий.

— Я договорилась, — улыбнулась Лидия. — Пошли куда-нибудь... В оранжерею!

Оранжерея помещалась в глубине парка, и, когда они вошли туда, на рыжеватых волосах Лидии блестели капли, а ее клеенчатая накидка была мокрой. Макарий прикрыл скрипучую дверь, поднял голову, разглядывая стеклянную крышу и кроны пальм. Пахло сырой теплой землей и каким-то вонючим навозом.

— Ты лучше под ноги смотри, — посоветовала Лидия.

Он посмотрел, и то, что увидел, не понравилось ему.

Глядя под ноги, они дошли до конца оранжереи в небольшое помещение со столом, топчаном и табуретками.

— Может, я к тебе вечером приду?-спросила Лидия.

— К вечеру может распогодиться, — ответил Макарий. — И почем я знаю, что будет со мной вечером?

— Ради Бога! — сказала она. — Ничего с тобой не будет.

Он обнял ее, стал подталкивать к топчану и целовать. Она не отвечала ему, потом уступила и, сев, тоже обняла и часто задышала.

И тут заскрипела дверь. Наверное, кто-то вошел в оранжерею. Они затаились.

— Кто это? — прошептала она. — Пусти. — Отстранилась, поправила юбку и, сжав колени, наклонилась и охватила их.

Макарий встал и выглянул в оранжерею.

— О, Господи! — тихо воскликнул он.

В том конце оранжереи возле пальмы какой-то санитар спустил шаровары и сел орлом.

— Что там? — спросила Лидия.

— Сейчас, — сказал Макарий.

Но дверь вдруг широко распахнулась, и вошли несколько офицеров и генерал. Громкий голос начал говорить про экзотические растения. Затем поднялся возмущенный рев. Санитар вскочил, рывком подняв шаровары.

— Что там? — испуганно спросила Лидия.

— Генералу показали пальму, — сказал Макарий. — Больше делать нечего!.. Погоди, сейчас, кажется, уйдут.

— Ты прости, мне уже пора, — вымолвила Лидия.

— Да они уходят! — удивился он. — Что ты!

— Мне пора, — повторила она.

И через минуту они покинули оранжерею. Дождь не прекращался, но в облаках уже появились светлые полосы и посветлело.

На главной аллее стоял строй нижних чинов, им вручали серебряные кресты.

— Обойдем, — предложила Лидия. Они повернули назад и прошли по другой узкой аллее, которая вела куда-то вбок. Там за кустами мелькнули какие-то каменные развалины, затянутые плющом.

— Что там? — спросил Макарий.

— Грот.

Он приостановился, взял ее за руку, улыбнулся.

— Смотри! — сказала Лидия. — Вон туда.

Из развалин вышел санитар и, опустив голову, поправлял шаровары.

— Боже мой! — засмеялся Макарий. — Смех и горе!

— Смех и горе, — повторила она за ним. — У нас все так. Война выравнивает парки с гротами и отхожие места. И еще смеемся над этим... Тебе страшно?

— Еще чего! — ответил Макарий — Смерти бояться глупо, все равно от судьбы не уйдешь.

— Ты хоть в Бога веришь? — с жалостью спросила Лидия, по-новому глядя на него.

— Молюсь, — беспечно вымолвил он. — У нас отец Киприан пулеметные... — Он хотел рассказать об освящении патронов святой водой, но она не дала ему закончить, перебила:

— А мы нужны господу Богу? С нашим забвением всех евангельских заповедей?

— Какие могут быть заповеди? — ответил Макарий. — Надо хорошо летать, хорошо стрелять и не думать о себе. Будешь думать о себе — с ума сойти можно. Или белой вороной станешь. Столько хлама в нашей жизни...

— Ты загрустил.

— С чего ты решила? Не загрустил. Столько хлама в нашей жизни — черт ногу сломит. Я Толстого стал читать. Вот побываешь здесь, на войне, и понимаешь, что жизнью командуют покойники. Наполеоны, Кутузовы... А кто мы? В «Новом времени» напечатано о смерти Нестерова. Почему русские идут зря на погибель?

— Мне сон приснился, — призналась Лидия. — Император Вильгельм пришел к нам в палату и показывал раненым порошок, которым отравился. Но раненые ему сказали, что это не яд, а доброкачественная карамель в толченом виде. Потом, ты знаешь, он лег рядом со мной и очень тяжело дышал, и мне казалось...

— Что казалось?

— Нет, ничего. Я забыла.

Они дошли до конца дома. Музыка уже не играла. Из окна левого крыла доносился визг хирургической пилы.

— Приходи вечером, — сказала Лидия. — Ни пуха ни пера.

7

После взятия Львова наступление в Галиции продолжалось; авиаторы обеспечивали воздушную разведку в Карпатах. И моторы «фарманов», «лебедей», «моранов», «ньюпоров» гудели над долинами. Осень уже наваливалась на войска дождями, холодами, туманами.

У Макария Игнатенкова в далеком тылу погиб отец, поэтому дожди, холода и туманы временно перестали иметь значение: он получил десять суток отпуска. Казалось, произошла какая-то ошибка, не верилось, что дома может случиться беда. Когда каждый день взлетаешь с раскисшего поля и не думаешь о завтра, то веришь в прочность тыла. Собираясь домой, Макарий представлял родной хутор — вот дорога между каменистыми обнажениями, вот балка Терноватая, вот горожа из песчаника, колодец с журавлем, курень... Отец как-то связывал стариков с матерью, а теперь всем будет трудно. Он не должен был погибать не в свой черед, прежде стариков. Сперва по всему жизненному распорядку должны уходить они, а так получилось — будто летное поле разрубил овраг и некуда садиться.

Собирался, но уезжать не хотелось. Знал, что поклонится отцовской могиле, посидит дома два-три дня и заторопится в отряд. Если б можно было, он забрал бы с собой мать и брата.

На прощание Рихтер дал Макарию мраморную фигурку Богоматери для подарка Анне Дионисовне (помнил, как избежал плена), Свентицкий презентовал новые сапоги и обещал без крайней нужды никому не отдавать его аппарат.

Растроганный Макарий, осененный крестным знамением отца Киприана, отбыл домой. Единственное, что смущало его: он мало думал о покойном родителе, а сильно печалился из-за того, что не может попрощаться с Лидией: перевязочный отряд располагался теперь далеко от авиаторов.

В поезде он ехал вместе с артиллеристами, и снова все разговоры шли о войне и о женщинах.

Одним из попутчиков был легкораненый худощавый прапорщик с перевязанной рукой. Рана почти не беспокоила его.

Остальные были здоровы и тоже молоды. Увидев у Макария книгу, все стали говорить о том, что Толстой лучше всех понимал войну и то мифологическое существо, каким является русский солдат.

— Вы знаете, — сказал темноглазый курносый поручик. — Я собственными ушами слышал заговор от жестокого командира. Верят в разную языческую чертовщину. Что мертвецы из-под земли встают накануне больших сражений и маршируют поротно. Что белый всадник в ночь перед боем объезжает окопы, кто с ним встретится — никогда не будет убит... Усядутся у костра и твердят о колдунах, привидениях, вещих снах. А на нас глядят как на избалованных злых детей.

Прапорщик с перевязанной рукой возразил:

— Почему же злых?

— Это вы сами знаете.

— Все равно на войне жизнь веселая, — вмешался третий артиллерист, бородатый белозубый поручик. — Да, и вши, и воровство, и убитые — ничего тут не поделаешь. Но зато как хорошо во время боя, когда все в тебе на пределе! — Он обратился к Макарию: — Вы знали нашего героя-авиатора штабс-капитана Нестерова?

— Кто же его не знал?-ответил Макарий. — Он спас мне жизнь. То есть не он лично, а его доказательства. Например, если аппарат скользнет на крыло, то обыкновенно инстинктивно делаешь ручкой руля в противоположную сторону, а из-за этого получается задирание и еще больше скользишь на крыло и на хвост. — Макарий поднял ладонь над столиком и стал поднимать. — А если высоты мало — тут вам и катастрофа. — Он хлопнул по столу.

— Да, да! — сказал бородатый поручик. — Бой был для него выше страха смерти.

— Бой ни при чем, — неожиданно возразил курносый поручик, который говорил о солдатском язычестве. — Нестеров погиб от нашей азиатчины и дикости. Мы ни во что не ставим человеческую жизнь. Ни свою, ни чужую. Верно я говорю? — спросил он Макария.

Но Макарий не смог ответить, помешал бородатый поручик:

— Ерунда! У нас благородных людей больше, чем во всем свете. Зачем на подвиг порядочного человека бросать тень? Это непатриотично.

— Мне жалко Нестерова, — продолжал курносый поручик. — Но один Нестеров не оправдает войны. За одним Нестеровым — миллион дикарей... Не успели войти в Галицию, как всю ее до нитки обобрали. Какой Лев Толстой или другой верующий христианин мог представить, что русские мужики равнодушно будут гадить в оставляемых роскошных поместьях, а гадят даже в рояли... С неба этого не видно, но зрелище, скажу вам, вполне распространенное. И вполне допускаю, что всю мифологию скоро вытеснит навозная практика. А там и до барского имения руки дойдут.

— Вы уж без обиняков, — заметил бородатый поручик. — Сразу давайте, что кончится, как в пятом году?

Курносый поручик только вздохнул в ответ. Разговор прервался. Стали смотреть в окно. Макарий достал книгу.

Легкораненый прапорщик принялся постукивать пальцами по столешнице. Повеяло скукой.

— Вот женщины, — начал прапорщик. — На войне женщины веселые...

Макарий продолжал читать.

— Во Львове на Краковской я видел... грудь — во какая! Подходит к ней казачий есаул и сует за лиф пятьсот рублей... А она смеется!

— Вы не могли бы не стучать? — спросил Макарий.

— Извиняюсь, — сказал прапорщик. — А солдатики поют. Я запомнил: «Эх, бабью какое счастье, что стоят пехоты части. Ой ты, полька кучерявая, где ты, стерва, ночевала? Ты ж божилася, клялася...» А дальше не помню.

Макарий посмотрел на него. Прапорщик улыбнулся, и Макарий улыбнулся.

— Вы знаете, — сказал Макарий. — Толстой знает про нашу войну что-то такое, чего мы не знаем... У него что-то есть. Какая-то сила.

— А знаете, как меня ранило?.. — Прапорщику хотелось поговорить не о Толстом, а о себе. — На Краковской улице живет панна Зося. Мы у нее кутили... От панны Зоси вы бы с ума сошли! Красивая как королева, смелая как черт. Вдобавок прозрачное шелковое платье... И так заявляет: «Прыгать в воду, просить взаймы и целовать хорошенькую женщину в губы надо без предварительной цензуры». Все быстро опьянели и стали как тигры оспаривать эту панночку.

— Вам досталось? — понял Макарий.

— Шашками рубились! — сказал прапорщик.

Макарий кивнул и стал снова читать. У него пропала охота разговаривать о русских на войне двенадцатого года. «Как глубоко все прячут свое сокровенное, — подумал он. — А у каждого — отец и мать, каждый любит Россию и безропотно погибнет за нее. В этом — правда... А панна Зося? Рояли?-спросил он себя. — Нет, это не может быть правдой...»

Постепенно попутчики привыкли друг к другу, вспомнили мирную жизнь, родителей, родные дома. Наступил вечер. За окном в синеватом воздухе блестели полуоблетевшие деревья.

Ночью бородатый поручик все вздыхал и ворочался на полке. Ему снилось недавнее перебазирование, и он карабкался по холмам Карпатских предгорий. Сперва — по измолотому шоссе, затем — по какой-то топи. Лошадей и колеса засасывало. Вот он увидел ряды развороченных фугасами резервных окопов. Дымились сожженные дома. Группка раненых ковыляла по колено в грязи. Казаки, не замечая их и чуть ли не толкая конями, ехали с фуражировки, и каждый всадник едва выглядывал меж двух вьюков сена. Отчетливо слышалось стрекотание пулеметов и пальба пачками. Шестерики с зарядными ящиками, захлюстанные по гриву, выбивались из сил, и гремела ядреная брань ездовых. «Надо идти, — думал бородатый поручик. — Как это просто: надо идти, жить приказом, умаляться до ничтожества». Подумав так во сне, поручик утром вспомнил эту мысль и сказал о ней попутчикам.

— Мы военные люди, пришел наш черед, — сказал он.

Макарий прибыл в Дмитриевский на четвертый день. Дома была одна Хведоровна, возилась с Павлой и Оксаной в курятнике. Ветер гнал по земле ошметки соломы, и она поблескивала под нежарким солнцем. В саду еще висели зимние «каменные» груши, краснел усыпанный ягодами куст шиповника у горожи, а за горожей ярко желтел тонкий кленок. Темный перепутанный шар перекати-поля прыгающими скачками несся по степи.

Макарий окликнул бабушку.

— Ой, боже ж ты мой! — воскликнула Хведоровна и стала креститься.

Павла и Оксана вслед за хозяйкой тоже закрестилась, испуганно глядя на приближающегося Макария.

— Тебе мерещится, Павла? — спросила Хведоровна.

— Мерещится, — сказала Павла. — А тоби, Ксана?

— Тож мерещится, — ответила Оксана. — Наш Макарий как будто. Еще лучше чем живой.

Он подошел к Хведоровне, протянул к ней руки, но она затряслась и взмолилась:

— Не чипай, Макарушка, пощади!

Вдруг что-то твердое ударило его сзади по голове. Он повернулся — Павла с деревянной лопатой таращилась на него.

— Дура! — крикнул он. — Ты что делаешь?

Павла кинула лопату, закрыла голову руками и запричитала:

— Ой, матинко мое, за шо нам такэ лихо!

В чистой горнице перед фотокарточками Александра Родионовича и Макария горели свечи. «Приазовский край» на последней странице сообщал телеграмму из действующей армии о гибели в бою известного южнорусского авиатора Макария Игнатенкова.

Однако Макарий был живым, и Хведоровна плакала, смеялась и больно шлепала его по спине тяжелой рукой.

Павла и Океана стояли в дверях. Широко раскрыв глаза, они беспрестанно улыбались.

— Когда похоронили? — спросил Макарий, показав глазами на карточку отца.

— Его с шахты не выдали, — с ужасом призналась Хведоровна. — Отпевали пустой гроб, Макарушка... В них пожар был, они штрек перегородили стеной, а он там остался.

Макарий долго смотрел на карточку. Он представил себе, как в огне отец бежит по подземной галерее, натыкается на стену, задыхается.

Карточка и свечи стали расплываться. Макарий заплакал. Его мысли перепрыгивали с одного на другое, то он видел изображение отца в форменном сюртуке с металлическими пуговицами, то подземелье, то горящие мосты над серебристо-серой лентой реки, то еще что-то совсем далекое, дорогое, когда ему было года три и он куда-то убегал от большого хорошего человека, а тот, смеясь, догонял.

Вот и не стало Александра Родионовича!

С приездом Макария для всех гибель Александра Родионовича перестала быть волнующм событием и о ней стали меньше говорить и думать. Лишь одна Хведоровна ходила и обращалась к покойнику:

— Сыночек мой! Солнышко ты мое! — И часто спрашивала у Макария, не надо ли чего ему, не хочет ли он покушать вареников или выпить вина.

— А помнишь, — говорила она внуку, — ты вот такэсенький был маленький, ховался в бочку с-под вина?..

Хведоровна заранее переживала его отъезд на фронт, в ней проснулось забытое первобытное чувство материнства, от которого она по привычке закрывалась работой, но теперь работа часто переставала ее занимать, и тогда Хведоровна превращалась в старуху.

Как и предполагалось, Макарий быстро заскучал. Вернувшийся из Таганрога дед попытался привлечь его к хозяйству, но Макарий, поправив черепицу на крыше курятинка, от других дел отказался, и Родион Герасимович засопел и обиженно бросил:

— Ахвицер, туды твою!

Старик не мог смириться, что внук равнодушен к его хутору, даже обвинил Макария в отсутствии патриотизма, что выразил весьма просто, спросив, за что тот воюет с германцем, ежели не за право быть хозяином в своем доме?

— Я воюю за то, — ответил Макарий, — чтобы ты мог продавать яйца и кур аж за границу.

— Тьфу! — сказал Родион Герасимович. — Да зараз я прикуплю десятин, построю еще курятник... Мне каждая курка золотые яички несет. Для кого я стараюсь?

Зато с матерью было просто. Анна Дионисовна понимала, что чудом воскресший сын давным-давно не принадлежит ей. Не обошлось без тревожных вопросов. Но энергичные ответы Макария, фигурка Богоматери — подарок Рихтера и привет всех авиаторов дали ей понять, что лучше всего поверить словам сына. И она поверила.

— Я хочу, чтобы ты выступил в нашем училище, — твердо сказала Анна Дионисовна. — Сделай это в память отца. Хорошо?

— Зачем? — спросил он, чувствуя, что мать как будто хочет похвалиться его погонами и крестами.

— Твой долг защитника отечества, — улыбнулась она. — Посеять зерна мужества и отваги. Мои ученики — это дети простых людей, им тоже надо знать, что есть герои.

Она сама могла посеять эти зерна, женщина, у которой только что погиб муж и каждый день могли убить сына. Он согласился сделать ей такое одолжение, коль ничего другого она не желала.

Только сперва он поехал в гимназию к младшему брату. И оказалось — малышу уже четырнадцать, и никакой он не малыш, а юноша в гимнастерке, с траурной повязкой на рукаве, с любовью и восторгом глядевший на Макария.

— Ты насовсем? — спросил Виктор.

На мгновение Макарий вспомнил Васильцова, в том тоже была наивность.

— Какой, к черту, насовсем! — грубовато ответил он. — Разве я калека? Отпуск дали.

Он отстегнул шашку, скинул фуражку и шинель. Девушка-прислуга (наверное, из хохлушек — высоколобая, чернобровая) помогла ему и тоже смотрела во все глаза. Вышла хозяйка пансиона, жена директора частной гимназии, помнившая, должно быть, Макария. У нее были круглые глаза и короткие, остро поднимающиеся вверх брови, прозвище — Кошка.

— Мой брат с фронта, — сказал Виктор.

— Вижу, вижу, — сердечно произнесла она. — Вы меня не забыли, господин офицер? Давно ли и вы были таким, как Витюша?

Макарий взял протянутую большую руку и поцеловал.

— Это так страшно! — сказала хозяйка. — Ваш папа был удивительный человек, все, кто его знал, просто потрясены.

Голос, однако, у нее был спокойный, она смотрела на Макария с каким-то ожиданием, как будто раздумывала, как можно его употребить.

— Благодарю вас, — ответил Макарий — Не возражаете, мы с Виктором немного погуляем?

— Нет-нет, что вы! Прошу в гостиную. Я вас просто так не отпущу.

Она настаивала. Макарий подчинился, рассказал про львовские форты, сбитого австрийца и, выпив жидкого кофе, решительно простился.

Горничная проводила его до комнаты брата и как будто чего-то ждала. Он обнял ее и подмигнул.

Виктор и его сосед по комнате, разложив на столе лист ватмана, клеили на него разные вырезки из журналов, фотографии и рисунки с театра военных действий. На самом большом рисунке был изображен казак Кузьма Крючков, а ниже — описание его подвига: «... когда пруссаки приблизились на расстояние ружейного выстрела, — прочитал Макарий, — казаки спешились и открыли... Пруссаки стали быстро... Казаки с гиканьем... Кузьма на резвой лошади... Подоспевшие казаки... Крючкова, окруженного.. шашкой направо и налево. Один из казаков... Крючков выхватил карабин... ударил Крючкова саблей... рассек... и казак выронил... В следующий момент, несмотря на полученную рану... унтер-офицера шашкой по голове... Два пруссака с пиками... на Крючкова... Сбросил обоих немцев.. .

Прошло несколько минут, и из двадцати семи пруссаков, сражавшихся с четырьмя дюжими казаками, осталось на конях только три, которые и обратились в дикое бегство. Остальные были убиты или ранены. Кузьма Крючков свалил одиннадцать немцев и сам получил шестнадцать ран. Ранен пулей. Саблей разрублена рука. Остальные поранения пиками...»

Закончив читать, Макарий сказал гимназистам, что все это скорее всего сказочка, на фронте нет ничего законченного, кроме мешанины случайностей. Он вспомнил теленка, который щипал траву возле грохочущей артбатареи, и подумал, что ребята представляют себе совсем не ту войну, что на самом деле. И, похоже, все здесь так представляли и, главное, требовали соответствующих подтверждений.

— Кошка захотела услышать про приключения, — сказал Макарий.

— Ну да, потом будет всем говорить, — пренебрежительно произнес Виктор.

— А какие приключения? — спросил второй юноша. — За что вам дали ордена?

— За что? — переспросил Макарий. — На фронте положено награждать.

— Не скромничай, пожалуйста, — попросил Виктор. — Кошке рассказал, а нам жалко?

У брата, как и у других знакомых, было какое-то право на Макария, и в основании этого права лежала, помимо простого желания развлечения, надежда на то, что существует ясный и справедливый закон мгновенного воздаяния за добродетель.

— Расскажу, — сказал Макарий. — Мне не жалко.

Но про то, что живешь одним днем, с примитивными стремлениями, он не стал говорить.

Да, он врал им, война была другой. Честь офицера не позволяла ему распространяться о ее будничных особенностях. Честь офицера, долг перед отечеством — непреодолимая сила!

Впрочем, директор Екатерининского акционерного общества Симон не требовал никаких рассказов о приключениях. Не встретив возражений Макария, он быстро закончил разговор о денежной компенсации за гибель Александра Родионовича и вдруг спросил, приподняв черно-рыжую бровь:

— Помните вечер у доктора? Я говорил, что будем воевать? И что же? — Он опустил бровь, придвинулся, сцепив кисти, и размеренно покачивал их над столешницей. — Воюем же! Экономическое развитие требует крови.

— Может быть, — сказал Макарий. — Но вы поговорите об этом с кем-нибудь другим. Мне противно это слушать.

— Вот как? — удивился Симон. — Поразительно. Вы похожи на свекра Нины Ларионовой, я хотел сказать, госпожи Григоровой. Мы платим ему за аренду земли, а он нас презирает! Согласитесь, закрывать глаза на практическую жизнь и витать в облаках — это свинство вымирающего дворянского сословия.

— Тем не менее я воюю за родину, а не за ваши интересы, — сказал Макарий.

— Ответ настоящего воина! — улыбнулся Симон. — Вы мне нравитесь, Макарий Александрович. Вы виделись с госпожой Григоровой? Иногда я заезжаю в народный дом, она там по-прежнему занимается... — Предвосхищая вопрос, он добавил: — Ее муж на фронте, верно. Драмкружок для нее как маленький родник. Сходите, она будет рада вас видеть.

Заговорив о ней, Симон изменился, в лице появилось что-то мягкое. Макарий не забыл, что Нина нравилась англо-франко-бельгийцу. Но зачем тот приглашал его встретиться с ней, было непонятно.

Он попрощался, вышел во двор дирекции. Небо было ясным, пригодным для полетов. Он мысленно поднялся над поселком, увидел степь с балками, возвышенностями, куполами и грядами; на западе, через всю Малороссию, — фронт, на востоке — Таганрог.

Почему Симон посылал его к Нине? Ведь Макарий скоро уедет, да она и замужем, никаких отношений быть не может. Может, Симон хотел прикрыться отпускником-офицером ради каких-то своих интересов?

Вспомнились родник в балке, жара, арбуз, смех, размахивание шашкой...

8

С наступлением осени старики Григоровы стали готовиться к отъезду в Москву, где у них был собственный дом и где они издавна проводили зимы. Тем более Нина была беременна, но не понимала своего состояния и порывалась ходить в народный дом на репетиции, что никак не вязалось с ее положением жены офицера-воина. Впрочем, переезд должен был сам собой упорядочить жизнь молодой женщины, и поэтому Григоровы обошлись без нотаций, но решили в нынешнем году переезжать раньше обычного.

Владимир Дмитриевич Григоров, свекор, принадлежал к известному донскому роду и унаследовал от отца земли на западе области, которыми владели его предки со времен Екатерины Второй. Он был моложавый пятидесятилетний мужчина, сохранил привычку к верховой езде, интересовался политикой и слыл либералом, ибо бранил царских сановников за непростительную медлительность при отмене феодального крепостного права.

К Нине свекор относился дружелюбно, понимая, что она по развитию стоит выше своего мужа и что ей надо привыкать к новой роли.

Свекровь Наталия Осиповна не одобряла эмансипированного поведения снохи. После того, как кучер Илья доложил о визитах в народный дом этого героя-авиатора, она насторожилась и сказала Нине, что та совершает ошибку, не заботясь о своем здоровье.

— Я вынуждена в твоих интересах прекратить твои отлучки, — объявила Наталия Осиповна. — Будешь гулять по саду. Если захочешь кого-то пригласить, мы рады оказать гостеприимство. Ты ведь умная девочка, правда?

В ее голосе звучали твердость и заботливость.

Нине показалось, что эта женщина с красивым благообразным лицом сейчас запрет ее в комнате и больше не выпустит.

— А к папеньке я могу ездить? — спросила она.

— К папеньке можешь, — согласилась свекровь. — Этого я не запрещаю. Но я велю Илье никуда, кроме родителей, не возить. Петр на фронте, будет очень печально, если до него дойдут разные сплетни.

— Какие сплетни? — удивилась Нина. — Я повода не давала.

— Разве не знаешь? — покачала головой Наталия Осиповна. — Ты одна встречаешься с молодыми людьми... В твоем положении, согласись, это невозможно. Ты теперь дворянка, замужняя женщина.

— Ах, маман! — засмеялась Нина, догадавшись, что свекровь руководствуется сословными предрассудками. — Я чувствую себя прекрасно. Хотите подпрыгну? — Она подбоченилась и подпрыгнула. — Видите? А то, что я хожу на репетиции драмкружка, это...

— Это должно быть в прошлом! — сказала свекровь. — Скоро уезжаем. Какие репетиции?! Забудь, что ты играла. Будешь ходить в настоящие театры... И в конце концов там к вам стали захаживать отпускники-офицеры, это просто некрасиво.

— Никаких офицеров, что вы! — легко возразила Нина. — Только один Макарий Игнатенков, они с Петром приятели, я его давным-давно знаю.

— Именно Макарий Игнатенков — сказала свекровь. — Это хорошо, что ты не отпираешься. Что, он видный мужчина?

Она подошла к маленькому столу, поправила темно-красные розы, наклонилась и с удовольствием их понюхала.

Нина не ответила на ее вопрос, она не знала, видный ли Макарий мужчина.

— Задумайся, Ниночка — призвала свекровь. — Хочешь, станем шить приданое малышу?

— Разве я делаю что-то плохое? — спросила Нина. — В чем вы меня подозреваете? — Она говорила еще довольно спокойно, но вспомнив, что муж прислал всего четыре письма: первое из них состояло из описания кавалерийской атаки на какой-то прусский городок, а остальные — короткие приветы и просьбы о денежных переводах, Нина выпалила: — Думаете, я не вижу? Не вижу? Да? Он даже не пишет! Я вам чужая!

Нина подбежала к столику, свекровь отшатнулась к окну, и Нина сбросила вазу с розами на пол.

— Вот! — сказала она. — Меня тошнит от их запаха.

Пока Наталия Осиповна приходила в себя, соображая, как ответить на дерзость беременной снохи, чтобы не причинить ущерба ее здоровью, Нина вышла из комнаты и помчалась к выходу. Она бежала домой, к отцу и матери, жаждая вернуть недавнее прошлое.

В парке было сыро, дул ветер. У нее мелькнуло, что она совсем не одета; если неодетой добираться до поселка, то это навредит маленькому.

Свекровь догнала ее и, накинув ей на плечи плед, извиняющимся заботливым голосом сказала, что больше не будут ставить цветов, коль от них дурнота.

Нина вспомнила, как Макарий тогда в балочке у родника рассказывал о брачном обряде у казаков: жениха и невесту обвязывают куском сети, чтобы предохранить от нечистой силы.

— Маман, вы не мучайте меня, хорошо? — попросила она. — Если будете меня мучить, я уйду от вас.

— Никуда ты не уйдешь, доченька, — мягко возразила свекровь.

— Ну как себя чувствуем? — спросил у нее отец с чуть застенчивой улыбкой.

Почему-то он испытывал неловкость или жалость, когда Нина приходила к ним.

На этот раз ее отпустили с Ильей, наказав кучеру никуда больше не заезжать и следить, чтобы молодая барыня... впрочем, Нина не знала, как свекровь научила Илью.

— На следующей неделе, наверное, уедем, — сказала Нина.

Ей тоже было почему-то неловко перед родителями.

Отец был в халате, со стетоскопом на груди — пришел из больницы. Халат собирался по бокам складками, подчеркивая его худобу.

— Значит, там и рожать будешь, — сказал отец. — Родишь и сюда приедешь к нам. Правда?

— Правда, — ответила Нина. — Приеду к вам. Может, война уже кончится.

— Конечно, кончится! — уверенно произнесла мать. — Поезжай, Нина, в Москву, там веселее, чем у нас. А мы тебя ждать будем.

От нее, как всегда, исходила горячая вера в лучшее, и теперь, даже накануне прощания, она гордилась, что дочь так удачно вышла замуж. Ей представлялось, что жизнеустройство у Григоровых подобно их собственному, только в больших размерах; и такая же варка варенья, солка огурцов, помидоров, арбузов, и такой же присмотр за прислугой, и думки о будущем, чтобы понадежнее защитить детей. Теперь мать представляла Нину устроенной, и поэтому кисляйство мужа, с которым он принял новость, вызывало в ней протест.

— Не хочется ехать, — призналась Нина. — Будут держать меня взаперти... Никого я там не знаю, буду ходить с пузом...

— Какие глупости! — бодро произнесла мать. — В Москве одних магазинов десять тысяч. Пока все обойдешь — три года пройдет. А у нас что? Твой драмкружок? Пьяные шахтеры? Будь я на твоем месте, я бы пела от счастья.

— А то тебе плохо! — упрекнул ее отец. — Дочь родная уезжает, как тут не загрустишь?

— Иди-ка, доктор, лечи своих больных, — добродушно посоветовала мать. — Скажи им, чтобы всегда надеялись на лучшее... — Она поправила ему воротник халата и улыбнулась: — А нам надо посекретничать.

Нина рассказала ей о подозрениях свекрови насчет Макария и вообще народного дома и, неизвестно зачем, призналась, что пыталась убежать.

— Сватья абсолютно права, — заявила мать. — Тебе надо беречь твое честное имя. Петр от тебя отторгнут надолго, он не успел даже привыкнуть к тебе, а нынче вокруг него и смерть, и разные случайности, он же мужчина, ты знаешь, как ведут они себя, когда без жен, надо быть благоразумной, теперь ты не девица, и жить надо у них, мало ли что тебе там не по нраву, смирись, пусть сперва колется, зато потом будешь хозяйкой. И нечего на меня так смотреть. Не люблю!

— Мамочка, от него только одно письмо было и три записочки, — сказала Нина. — Почему мне нельзя разговаривать с Макарием?

— Значит, нельзя, коль может на тебя бросить тень, — снова принялась объяснять мать. — Ты ведь такая у меня хорошенькая смугляночка, каждый небось хотел бы попользоваться.

— Ах! — решительно сказала Нина. — Зачем ты это говоришь?

— Потому что очень скоро от красоты ничего не остается, — сказала мать. — И мы с папой помрем. Сегодня мы с тобой беседуем под этой крышей, а завтра... Кто тебя завтра защитит, как не муж, отец твоего ребенка?

— Но он прислал только одно письмо, — повторила Нина.

— Может, ему голову негде приклонить, не то что писать, — сказала мать.

— Хорошо, я пойду в нардом, — сообщила Нина. — Надо попрощаться.

— Попрощайся, но недолго, — сказала мать. — Кучер, конечно, все докладывает сватье, ты учти.

Нина действительно отсутствовала недолго. Ее прощание с кружковцами вышло простым, чуть облегченным и совсем не грустным. Должно быть, там еще раньше поняли, что Нина неизбежно отделится, и, когда она вздыхала, пожимала руки, целовалась, ей отвечали шутками и пожеланиям взлететь еще выше и называли летчицей, потому что она улетала. Это словечко, правда, в мужском роде употреблялось солдатами на фронте, оно чаще всего обозначало убежавшего из плена.

Макарий тоже был в зале, но Нина не обращала на него снимания, желая поиграть с ним, поддразнить. Никакого романа она не заводила, но если Наталия Осиповна увидела в Макарии опасность, то Нина должна была посмеяться над ней. Ей казалось, что скоро она вернется обратно. И хотелось красоваться, быть обожаемой, в самом деле летать.

Вечером, укладываясь спать, Нина подумала о том, что мать и свекровь в чем-то правы, но было так приятно поддразнить и Макария, и приехавшего директора Симона, которые смешно косились друг на друга. И она представила, как в Москве будет рассказывать новым знакомым, что в нее были влюблены герой-авиатор и богач-француз, но она верна своему мужу.

Через несколько дней Григоровы уехали.

Дальше
Место для рекламы