Содержание
«Военная Литература»
Проза войны

Глава первая

1

Со стальным звоном лопнула нервюра на левом крыле. Аппарат летел на высоте семидесяти метров. Он качнулся, и тут же лопнула нервюра на правом. Макарий отпустил ручку управления, и биплан стал снижаться. Лопнула еще одна нервюра. Нижнее крыло прогнулось. Вот-вот аппарат должен был развалиться. Макарий глядел на серо-зеленое летное поле, красные крыши домов, речку, укрытую в ивняке. Отпустил ручку сильнее. Сверху земля не казалась твердой, но он знал, что она твердая и убьет его. А страха еще не было. Аппарат летел, трещал мотор за спиной. Все смешалось — опасность, надежда, раскаяние.

В нескольких метрах над полем биплан стал разваливаться на куски. «Падаю», — подумал Макарий.

В последнюю минуту он увидел родной угол и белесый шелк ковыля на казачьей стороне.

Он должен был погибнуть, но судьбе было угодно сохранить до поры до времени жизнь юному авиатору. Возможно, ему представлялся шанс жениться, чтобы отдать должное физической природе, оставить после себя ребенка, а уж потом делать с собой, что вздумается.

Макарий возродился, были сломаны правая нога и четыре ребра, и появился страх. Когда он атеррировал, а попросту говоря гробанулся на землю, — никакого страха тогда не было, словно он в падении оторвался от сего чувства.

А теперь, поезд вез его на юг, к домашним божествам, по которым он соскучился в северной столице и с которыми сейчас ждал встречи.

По мере приближения к югу лесов становилось меньше, и начинали проглядывать степные просторные черты. Хлебные нивы уже почти все стояли скошенными, ярко блестели стерней на солнце. Лишь изредка попадались запоздавшие мужики, косившие хлеб косами, по-южному. Макарий Игнатенков возвращался в поселок Дмитриевский Таганрогского округа области Войска Донского, к отцу и матери. Родители мечтали видеть его университантом, благо до Новороссийского университета в Одессе было не так уж и далеко. Но он предпочел Петербургский горный институт, да и оттуда ушел на авиационный завод «Первого Российского Товарищества воздухоплавания Щетинина и К» рабочим в сборный цех. При заводе была авиационная школа, куда он записался учеником. Домой не сообщал, зная, что, если сообщит, могут даже и от дома отлучить. И вот пока что долетался. Вагон качает. Под полом непрерывно стучит, гремит. Кажется, вот-вот завалится. В купе еще трое мужчин. Вид у них солидный, и разговоры тоже солидные: кто лучше — русские промышленники, иностранцы или евреи? Старый горный инженер с красным лицом и седыми висками говорит, что лучше всего иметь дело с евреем: этот, кроме процента за свою ссуду, ни на что не претендует, зато наш брат три шкуры с тебя сдерет и еще заставит у себя в ногах валяться, чтобы насладиться властью.

— Вот твердили: Русская Америка, да не вышло здесь Америки — кругом родимая азиатчина! — Инженер, по-видимому, от этих слов получал какое-то горькое удовольствие.

Священник и молодой казачий офицер думали по-другому, стали упрекать горняка в отсутствии патриотизма.

— Мы слишком смиренны в мыслях о народном своем достоинстве, — заявил священник.

— С Петра Великого не смеем поставить русского хотя бы вровень с каким-нибудь Джоном, а ведь жестоко с ними соперничаем, — ответил ему инженер.

Получалось, что священник был на его стороне и осуждал отечественные порядки.

Хорунжий не дал священнику уточнить насчет Петра Великого и, улыбаясь дерзкой улыбкой, блестя белыми зубами из-под черных усов, высказался в пользу культурных иностранных промышленников, с которыми лично знаком, ибо часть имения его батюшки арендовалась ими под шахторазработки.

Это известие произвело на попутчиков не очень хорошее впечатление: он — помещик, представитель феодального сословия, а они безземельные труженики, может быть, даже прогрессисты.

Инженер молча развел руками, показывая, что слова здесь не нужны.

Хорунжий продолжал развивать свою мысль, что благодаря Джонам и Карлам в России бурно развивается промышленность, но в любой момент у них можно будет выкупить контрольный пакет акций и дать пинка.

— Да уж! Контрольный пакет! — буркнул священник. — Я сам, с вашего позволения, на паях с одним господином владею шахтой.

— Вот вам — Русская Америка! — весело вымолвил хорунжий. — Попы и те сделались промышленниками.

— Покудова они нас в угол зажали, — сказал священник. — Пока солнце взойдет, роса очи выест. Все позахапали проклятые Джоны! Ни кредита настоящего не получишь, ни сбыта не найдешь! За кредит кланяемся Абраму, за сбыт — Джону. Черт бы их побрал всех вместе!

Священник в сердцах стукнул по лавке большим толстым кулаком. Потом положил руки на колени и несколько раз сжал и разжал кулаки.

— Что, отец, допекло? — спросил инженер, усмехаясь.

Священник что-то рыкнул и ничего не ответил.

— Не отчаивайтесь, — решительно и самоуверенно сказал хорунжий. — У меня знакомый служит в горном департаменте — конъюнктура, говорит, самая благоприятная. И вообще, господа, нынче все так быстро меняется, времена для промышленности очень хорошие.

Его речь не была похожа на казацкую, а скорее — на речь образованного промышленника или государственного служащего.

Макарий в разговоре не участвовал, ибо все трое, севшие в Харькове, были чем-то связаны друг с другом, а он был сам по себе.

В окне проплывали степные дали, балки, заросшие терновником и лозой, одинокие свечки тополей.

Макарий уже составил себе впечатление о каждом из попутчиков, а они, поговорив, обратились за тем же к нему. Он объяснил, что палочка — это оттого, что он попал в аварию и сломал ногу. Что за авария? Упал с аппаратом, но слава Богу — обошлось. Сперва никто не поверил, что Макарий авиатор.

— Чудеса! — потом вымолвил священник, разглядывая маленькую книжечку, в которой была вклеена фотографическая карточка Макария и удостоверялось, что Международная воздухоплавательная федерация и Императорский Всероссийский аэроклуб присвоили Игнатенкову Макарию Александровичу звание пилота-авиатора.

— Макарий — это имя означает «блаженный». Не было ли в вашем роду лиц духовного звания? — спросил священник, взяв книжечку.

— Дайте же поглядеть! — нетерпеливо произнес инженер.

Священник отодвинулся от него, продолжая рассматривать свидетельство.

— Ух ты! — воскликнул инженер, наконец получив книжечку, и с торжеством обратился к хорунжему: — А вы говорите — Джонов не догнать! Догоним, будьте уверены!

Хорунжий улыбнулся.

— По-моему, вы хотите уличить меня в отсутствии патриотизма? — спросил он. — Не трудитесь. Я офицер, а этим все сказано.

Инженер не нашелся что ответить, наверное, не ожидал такого решительного отпора. Он вернул Макарию книжечку и стал расспрашивать его о полетах и авариях. Хорунжий вышел в коридор и закурил. Поезд подходил к станции. Показались кучи угля, высокая труба, забор из красного кирпича. Проводник объявил остановку, и все пошли на перрон. Там было пыльно, жарко и воняло кислым каменноугольным дымом. Макарий зашел в буфет, взял бутылку воды «Кувака». Послышались звуки гармоники, ловкие и насмешливые переборы. Молодой буфетчик с пышными усами кивнул головой, объяснил, что там подгулявшая шахтерня.

Возле зеленого вагона третьего класса пританцовывал смешной мужик в котелке, косоворотке и полосатом жилете. Второй, тоже в котелке, сыпал на гармонике.

Спустя несколько минут они оказались возле желтого вагона второго класса, в котором ехал Макарий. Один наигрывал простенькую мелодию, второй напевал какие-то несусветные куплеты и поглядывал на окна. Все куплеты были с двойным похабным смыслом, но состояли из обыкновенных слов. При желании можно было сделать вид, что ничего не понимаешь.

Пассажиры возле дверей вагона наблюдали за подвыпившими шахтерами. Тут же был и кондуктор. Он сердито смотрел на непрошеных куплетистов, готовый в любую минуту их отогнать.

Один из гуляк вытащил из кармана шкалик и, подняв его на уровень глаз, спросил:

— Кто ты?

— Оковыта, — ответил сам себе.

Макарий вспомнил, что слыхал это слово, переиначенное из латыни на хохлацкий манер. Аква вита — живая вода, то есть горилка.

— А с чего ты? — снова спросил гуляка.

— Из жита.

— А откуда ты?

— Из неба.

— А куда ты?

— Куды треба.

— А билет у тебе е?

— Ни, нема.

— Так от тут же тебе и тюрьма! — сообщил шкалику гуляка и в один миг выпил все до капли.

Макарий не забыл загулы и драки пьяных шахтеров в родном Дмитриевском поселке. Хорошо, эти еще были как будто в своем уме и без кайл, шахтерских кирок с длинными стальными клевцами.

Над ним повеяли знакомые домашние божества, водившиеся, должно быть, только в каменноугольном бассейне области Войска Донского — с двойным смыслом — и трудяги, и злодеи.

Дед Макария в молодости пришел сюда с котомкой, а отец уже не простой углекоп. Дед вырвался каким-то чудом и первым делом стал учить сына, чтобы тот прожил чище. Прошлые года — клубок темноты, на мгновение обозначится там удар кайлом по голове врага, или взрыв под землей болотного газа, или другая беда. Макарий не любит деда, однако старик ни в чьей любви не нуждается и ведет себя так, будто он хозяин чужих жизней.

Что же, Макарий почти добрался до дома. По сравнению с этими двумя шахтерами, которым вряд ли суждено вырваться из подземных глубин жизни, он счастливчик.

Кондуктор стал прогонять гуляк. Началась посадка. Хорунжий посторонил скоморохов, высунув шашку наполовину из ножен и со стуком бросив ее обратно.

Когда поезд поехал, священник заговорил о простом народе, нравственность которого все падает и падает.

Инженер сказал о себе, что он «кухаркин сын», не успел оторваться от народа, но здесь, в каменноугольном бассейне, никакого народа по сути дела нет, а есть случайный сброд, пришедший на заработки. Макарий спросил, кого же тот считает народом? Инженер ответил: постоянное население, оно сохраняет привычки и обычаи отцов; а здесь такового крайне мало — хохлы-хуторяне да казаки. Он нарисовал картину из недавнего прошлого, когда шахтеры сманивали на хуторах девок, а потом надоевших, чтоб не приставали, спихивали в шурфы. Священник перекрестимся и сказал:

— Не ведают, что творят.

— Сброд! Сброд! — повторил инженер. Чувствовалось, что он может поведать много таких историй.

Макарий не дал ему развивать тему и сказал, что народ сам себя сохраняет вопреки всем напастям и бедам.

— Мой дед тоже из шахтерского сброда, — с вызовом произнес он.

Инженер пожал плечами.

— Есть земля и есть лес, — вымолвил священник. — Чтобы вырастить лес, надо иметь землю. А те два мужика на станции — они оторвались от родной почвы и погибли. Они земля, но бесплодная.

— А если б они остались в родной деревне и не подались в эту Русскую Америку, то кто бы работал на промышленностью? — спросил хорунжий. — Вот вы, святой отец, на словах печетесь о нравственности народа, а на деле-ничем не отличаетесь от обыкновенных шахтовладельцев. Разве что рясой!

— Позвольте! — заступился за священника инженер. — Вы позволяете себе чересчур! В конце концов святой отец не заслуживает нареканий.

— Ничего, ничего, — спокойно произнес священник. — Господин офицер еще молод. Не все сразу постигается, не все сразу вырастает. Геологи говорят, что здесь в далекие времена было море. Потом море отошло, обнажилось дно морское, стало землей. Сперва та земля заросла солончаками и полынью, получилась полынная степь. Верно я говорю, господин инженер?

— Вам бы сподручнее о том, как Господь создал сушу — ответил инженер. — Но вообще — верно.

— Ну я только передаю вам, что мне говорили, — сказал священник. — Потом полынные степи заменялись ковыльними, а с севера шли кустарники и дерева. По глине — северо-русские березы и осины, по выщелоченному песку — сосны. А человек — та же земля, и в нем всякая жизнь может жить...

— Вы говорили об азиатчине, — напомнил хорунжий инженеру. — Наш брат три шкуры дерет, не так ли? Просто не любим мы признавать наше убожество. Чуть что — сразу нравственность, нравственность? Нечего жалеть наш народ, он велик в своем неведении и дремуч. Неужто от жалости к отдельным пропавшим держава должна прекратить развитие? Пусть кто-то погибнет, зато другие выживут и, как наш господин авиатор, даже полетят. Другого взгляда на вещи не допускаю!

Хотя хорунжий явно переспорил попутчиков, побил их и логикой, и их собственными доводами, он вызвал у Макария неприязнь. Оставалось ощущение, что он назвал всех убогими. Макарий пристукнул палочкой о пол и громко сказал, что рассуждать о народе и при этом пугать его шашкой — весьма непатриотично.

Хорунжий не растерялся, ответил, что лучше разок-другой пугнуть, чем позволять им пугать себя.

2

Вернувшись из Петербурга, Макарий Игнатенков как будто входил в тот год, когда попрощался с домашними и уехал на учебу. Он узнавал дуб на пригорке, и желтоватые складки песчанистого обнажения, выглядывавшего сквозь темный чернозем, поросший блеклыми позднелетними травами, и черно-синий дымящийся террикон на горизонте.

Бричка стучала по закаменевшей дороге. Сквозь острые запахи чебреца и полыни пробивалась кислинка каменноугольного дыма. Путник радовался родной стороне и мысленно летел вместе с парившим в жарком мутно-голубом небе коршуном. Неужели Макарий тоже поднимался в высоту на аэроплане? Все эти аэропланы, моторы, петербургские скорости нынче казались чуть ли не сном.

Бричка миновала заросли чилижника, и открылся участок первобытной степи, зажатый между двумя высоко выпирающими из земли каменистыми грядами. Длинные серебристые сети ковыля колебались в безветрии, желтели густые молочаи вдоль обочины, и едва слышно пахло сладким сухим запахом. Выгоревшая, испеченная солнцем степь была тихой, лишь трещали кузнечики.

Макарий вспомнил весеннюю степь и золотистые гроздья чилижника, розовый цвет дикого персика, зеленоватые метелки скумпии. «Как быстро отцветает», — подумал он. Повозка въехала на горку, прямо на дороге лежал серый шар тонких колючих веточек, высохший и вырванный ветром катран, ставший перекати-полем.

И вот — родимый дом!

Большой, несуразный, наполовину — казачий курень, на-половину — городской дом, он отражал вкусы его жильцов В казачьей половине, в стряпной, стояла печь, раскрашенная в синее, красное и зеленое, в чистой горнице на ковре висели две шашки и штуцер, на другой стене — портрет Ермака Тимофеевича и гравюра памятника атаману Платову в Новочеркасске, на которой Матвей Иванович булавой указывает на запад. В городской половине, где жили отец и мать Макария, вместо сундуков были шифоньеры, вместо лавок — венские летние стулья, на окнах гардины, на столах и тумбочках вышитые скатерти и, что было невозможно увидеть в казачьем курене, — целый шкаф книг и журналов.

Наконец-то Макарий был дома. Бреве авиатора, удостоверявшее, что Макарий летает, а еще пуще — его хромота и палочка напугали стариков. Они были рады, что он живой, и крепко огорчены его глупостью.

— Тю, сдурел? — воскликнула бабка, воинственно хлопнув себя по бедрам. — Чтоб короста тебя взяла, чертяка! Кто дозволил тебе?

Дед повертел удостоверение, потрогал фотокарточку, проверяя, прочно ли она приклеена, и насмешливо произнес:

— Императорский Всероссийский аэроклуб!

Старики не поверили, что Макарий летал, и думали, что он все набрехал, испорченный петербургской жизнью.

Ни отца, ни матери, ни младшего брата дома не было. Еще некому было объяснить деду и бабке, как это можно — летать. И Макарий чувствовал, что в его возвращении домой произошла странная задержка. Хотя он находился в знакомой полутемной комнате с закрытыми от солнца ставнями, где стеклянные дверцы книжного шкафа отражали солнечную полоску и отбрасывали ее на домотканую дорожку, и видел вокруг знакомую обстановку, он еще не был окончательно дома.

3

Родион Герасимович, дед Макария, был поражен самоволием внука. Он готов был ударить его, но сдержался только из-за поломанных ног Макария, пожалев его как уже побитого.

Когда-то Родион Герасимович пришел в Донскую область, в каменноугольный бассейн, мечтая заработать на лошадь. Он опустился под землю в первобытную шахту — дудку, где можно было в жидкой грязи и духоте обрести раньше времени могилу. При выплате артельщик давал стакан водки, а дальше начинался безудержный загул и не прекращался до тех пор, пока не пропивалась даже рубаха. Натруженное тело требовало передышки. Так он и сгинул бы. А то, что не сгинул, вылез из могилы и стал человеком, выделило его. Родион Герасимович к старости стал суровым родовым богом.

Старуха была ему под стать, такая же нравная. К тому же унаследовала от матери-хохлушки властность и неуступчивость и еще смолоду заставила Родиона Герасимовича считаться с собой.

Внуку трудно было бы выяснить, как проходили у них баталии. Возможно, бабка летала по горнице, трепеща всеми юбками и лентами. Не исключено, что и дед отлетал от нее, ибо, как однажды проговорилась мать Макария, бабке в молодости ничего не стоило схватиться за рогач, а то и шашку.

Макарий прошел к двери в детскую. Конец палочки попал в щель, он неловко ступил в сторону и обеими руками схватился за валик дивана. Палочка упала и покатилась.

— Еще не окрепли ноги, — улыбнулся Макарий и пошел поднимать палочку.

Дед не сдвинулся с места, чтобы помочь. Макарий вошел в детскую, закрыл дверь. «Что за люди!» — подумал он. Потом вспомнил, как летел над полем и лопались нервюры. То, что старики отнеслись к нему худо, — было ему вполне понятно. Да он сам хорош, расчувствовался! Не надо было. Для стариков Макарий был ослушником: бросил учебу и чуть не угробился, по-дурному распорядившись тем, что почти и не принадлежало ему, жизнью.

Макарий оглядел комнату, в ней мало что переменилось, лишь убрали вторую кровать, на которой спал младший брат. Единственная кровать стояла в нише за шкафом, застланная голубоватым нитяным покрывалом. С пышной подушки спадали жесткие складки кружевной накидки. Было видно, что здесь не живут.

И ему не хотелось жить в этой комнате, становиться самым младшим в семье. Не считая, конечно, брата. Но у того уже начались занятия в гимназии, и он перебрался в пансион.

А на что Макарий надеялся? Что примут как героя? Про героя здесь знать не желали.

Работница Павла принесла чемоданы и сказала, что хозяйка велела жарить яечню.

Павла постарела лицом, но по-прежнему была стройна. Макарий помнил ее почти совсем молодой, когда она впервые появилась у них на хуторе после взрыва на Рыковских копях.

— Покалечился? — спросила она укоризненно. — Ну ничего, серденько, очухаешься, еще коником скакать будешь! Хочешь, Миколу сгоняю за Анной Дионисовной?

— Не надо, — сказал он.

Анна Дионисовна была мать Макария. С того дня, как Александр Радионович женился, жизнь на хуторе пошла в борьбе старой и молодой хозяйки, казачки и дворянки. Анна Дионисовна была из бедных дворян, характер имела твердый. Только благодаря ее настойчивости Макарий смог поехать в Петербург учиться в горном институте. Старики и даже отец возражали, говорили, что достаточно и штейгерской школы.

Анна Дионисовна выросла в русской уездной провинции, где было сильно земство. Ее отец заведовал опытным агрономическим полем, распространял по крестьянским хозяйствам лучшие семена и пропагандировал многополье взамен дедовской трехполки. Мать занималась земскими школами, устраивала громкие чтения, показывала «туманные картинки». Хотя родители были далеки от политики, к ним относились с подозрением и уездный начальник, и становой пристав, и даже торговцы, чьи низкосортные семена, к примеру, не стало смысла брать, ибо семена, машины, даже лопаты на складе земства были лучше и дешевле.

Анна Дионисовна всегда была самостоятельной женщиной.

Макарий спросил об отце.

Павла повела плечом, выразительно поглядела большими желтоватыми глазами, словно сказала, что все по-прежнему.

Старший штейгер Игнатенков любил веселые компании и карты.

— Я побегу, — сказала работница. — Зараз приходи.

Макарий не стал спрашивать о матери. Что спрашивать? Вот его не было два года, и ему с первого шага трудно приспособиться, а каково ей двадцать лет прожить на хуторе?

Павла ушла. Он переоделся в рубаху и шаровары, обул мягкие чувяки и вышел во двор.

Над трубой кухни-летовки поднимался дым. Присев на корточки перед топкой, Павла запихивала туда расколотые чурки. На припечке чернела чугунная сковорода.

Макарий обошел двор, заглянул в колодец, покачал журавель. На сложенной из желтоватого плитняка гараже сидела маленькая длиннохвостая птичка, полевой конек. Макарий присвистнул, она, подпрыгнув, взлетела и, поднявшись, просвистела:

— Цирлюй-цирлюй!

Кроме полевого конька, никто больше в жару не пел. Макарий посмотрел ему вслед и представил, что видит птаха сверху. Наверное, курень, баз с огромными курятниками, леваду. Дальше — шахты, породные отвалы, шахтерские балаганы, каменные дома. Еще дальше — камыши на берегу Кальмиуса, а за ним — завод Новороссийского общества.

Павла позвала к столу, но не успел Макарий присесть под навесом — сразу появилась бабка, сердито закричала на нее:

— Куды внука сажаешь, короста! В курене накрой, в прохладном!

— Ну да, барин приехал! — огрызнулась Павла. — Тута яечню стрескает.

Она подхватила дымящуюся сковороду и побежала в дом, шлепая босыми ступнями по крыльцу. Старуха грозно таращилась на нее.

— Та дайте ж пройтить! — воскликнула Павла.

Макарию накрыли на большом столе возле печки-грубки. Павла еще принесла хлеба и помидоров и ушла.

Бабка, ни слова не говоря, оглядела стол, отвернулась, словно ей тяжело было смотреть на внука.

Макарий знал, что как только он поест, она насядет на него. Марфа Федоровна Игнатенкова, или, как все звали ее, Хведоровна, прощать не умела.

В горницу заглянул чем-то озабоченный Родион Герасимович, взял синюю фуражку с красным околышем и буркнул:

— Жалеешь негодника!

— Кто там жалеет! — задорно сказала Хведоровна — Может, давай голодом его заморим, нехай, кобелюка, ноги вытянет?

— Поеду в Дмитриевский, — вымолвил Родион Герасимович. Он обошел вокруг стола, заглянул за занавеску. — Лимонов купить? — спросил совсем мирно.

— Купи, купи! — ответила Хведоровна.

— Не тебя спрашивают! — усмехнулся Родион Герасимович — Макарий, тебе для костей лимоны — как?

— Лимоны хорошо, — сказал Макарий. — Но сейчас где возьмешь?

— У нас круглый год. Стал бы инженером, как сыр в масле катался б, — Родион Герасимович сел напротив и стал доказывать, какую глупость совершил внук.

— А як ты летал? — требовательно спросила Хведоровна. — Чи то правда, чи сбрехал?

Она хотела услышать о неведомом, и ее любопытство было сильнее злости. «Что ж, — казалось, так говорила Хведоровна, — Глупость ты сделал, но ради чего?»

— Летал на аэроплане, — ответил Макарий.

Хведоровна недоверчиво смотрела на него. Она не понимала, о чем он сказал, словно между ними стояла гора. Старуха поняла скорее бы, если бы Макарий сказал, что вернулся из Болгарии из-под Плевны, с русско-турецкой войны, что была сорок лет назад.

— А як на том черте летают? — спросила она. Загадка летательного аппарата оборачивалась загадкой Макария. И Хведоровна скрестила на столешнице коричневые корявые кисти, приготовилась внимать внуку, представив, должно быть, страшную высоту полета. Она чем-то напоминала гимназистку приготовительных классов, во всяком случае Макарий ощутил, что, несмотря на разделявшую их гору, все-таки существует между ними связь. Хведоровна, выросшая и закаменевшая на степном хуторе, сейчас перестала бороться с чужой и враждебной жизнью, той, которая дала ей сноху, взяла в оборот обоих внуков и загубила сына.

Но зато Макария потянуло спуститься с петербургской выси к родной земле. Обида на стариков стала проходить, он увидел в деде с бабкой таких же любопытных людей, какие наблюдали за полетами и махали руками.

4

Корреспондент «Приазовского края», тучный господин в пенсне, расспрашивал Макария про воздухоплавание и особенно нажимал на вопрос, как можно воевать на аэропланах. Выговор у него был казацкий, на пиджаке синел университетский ромбик с белым эмалевым мальтийским крестиком и золоченым орлом.

— Мы, Макарий Александрович, — говорил он, — не только в царей можем бомбы кидать, или сочинять русские романы, или балет танцевать! Дайте нам время — и такие, как вы, поднимут Россию!

Ему рассказал о пилоте-авиаторе Игнатенкове офицер-попутчик и настойчиво советовал его разыскать.

— Мы строили и свои аппараты, — сказал Макарий.

— Страна на подъеме, — подхватил корреспондент. — Все эти Европы и Германии косятся на нас. — И неожиданно стал ругать правительство, низкую урожайность в крестьянских хозяйствах, дворянское самодовольство.

Затем Макарий рассказал о том, как в воздухе загорелся мотор и из карбюратора тек горящий бензин. Тучный господин цокал языком и переспрашивал:

— Карбюратор? Так... какой пояс не расстегивался?.. А вы видели фильму «Драма авиатора»? Это похоже?

Макарий отвечал, что в фильме пилот разбивается от взрыва бака с бензином, а у него бензин не взорвался, а загорелся.

Корреспондент еще осмотрел курятники с орловскими и польскими белохвостыми курами и остался обедать и поражал Родиона Герасимовича и Хведоровну, восхищаясь их внуком.

Старик ради гостя нарядился в синюю шелковую рубаху. Ему тоже хотелось похвалить Макария, и для этого он поведал всю свою историю: как он пришел на шахты и выбился в люди.

— Казаки — тупые хозяева! К простору привыкли, — заявил Родион Герасимович, потом настороженно спросил: — Извиняйте, вы, может, из казацкого сословия?

— Казацкого, — усмехнулся гость.

— Да как же так! — Хведоровна в сердцах ударила ладонью по столу. — Ты чего казаков зацепляешь? — Ради гостя она накинула на плечи нарядный платок, по-старинному называемый торкич.

— А и разные бывают казаки, — сказал Родион Герасимович. — Вот твой внучок Макарка, он ведь тоже казакам не чужой. Так что рта не затыкай, тупые твои казаки хозяева. Молотилку чи лобогрейку у их в хозяйстве чудом найдешь, старине сильно привержены. Чтобы о прибытке подумать — куда там!

Корреспондент поддержал Родиона Герасимовича, поинтересовался его курами и, отодвинув тарелку, принялся записывать в книжечку: о ведении дедом авиатора культурного хозяйства.

— Чтобы летать, — волнуясь, сказал Родион Герасимович, — нужно, чтобы кто-то и того... я правильно говорю?.. Чтобы мы тут сидели! А то сманивают у меня работников. Поденная плата на шахтах летом до двух рублев доходит, для дурней дюже соблазнительно. Они думают, коль за два рубля четыре курицы купить можно, то лучшей доли уже не надо.

Корреспондент закрыл книжечку. Макарий собрался возражать деду, но не знал, как это деликатнее сделать.

— Да! — произнес гость. — Дайте время! Мы покажем всем недругам такой русский роман, который они не ждали.

Родион Герасимович не понял.

— Каймачку покушайте, — предложила Хведоровна. — Жирный, духовитый... Никаких недругов у нас нет, хто вам такое сказал?

— Есть недруги, хозяйка! Молите Бога, чтоб Макарию Александровичу не пришлось идти на войну.

— С кем война? С англичанкой? — Родион Герасимович чуть ли не обрадовался и принялся ругать иностранцев, которых понаехало во множестве — и англичан, и французов, и бельгийцев. Он вспомнил, как вооруженные железными цепями английские мастера разогнали огромную толпу бастующих шахтеров и заводских. До сей поры он испытывал оскорбление национального чувства: почему кучка невозмутимых Джеков смогла побить православных? Почему иностранцы кругом засели — в «Юнионе», в Новороссийском обществе и вообще всюду? Война бы их повытрясла из русских щелей!

Родион Герасимович рассуждал с вполне определенным патриотизмом, но без всякого размышления.

Услышав его сердитую речь, корреспондент понял, что перед ним не образцовый культурный хозяин, а малограмотный мужик-куркуль. Корреспондент разгорячился, заявил, что плохо нас учили, что только слепой не замечает, какая Россия дикая и малокультурная страна и что с татарского ига до отечественного ига помещиков-крепостников не было в ней большой жизни. Война, продолжал он, это не одно пушечное мясо, но прежде всего культура и дисциплина. Вот если в сельском хозяйстве большинство достигло бы такого порядка, как здесь у Игнатенковых, тогда бы иностранцы полетели с нашей земли как полова с ветра.

— А порядок у вас потому, — сказал корреспондент, — потому, что вы производите для продажи, а не для себя. Ежели для себя — нет нужды в усовершенствованиях, глядели бы на небо да чухались. А так вы тот же иностранец, даром что русак.

— Каймачку! Каймачку! — повторила Хведоровна.

Гость взял горшок с широким горлом, именуемый глечиком, и стал есть каймак деревянной ложкой.

Родион Герасимович встал из-за стола, сказал жене:

— Покажешь им, ежели пожелают, все хозяйство. Чтоб Павла корзинку яиц и курчонка приготовила. — И, не прощаясь, вышел из горницы.

5

В газете появилась статья обо всех Игнатенковых: деде, отце и внуке, причем там говорилось, что не надо задаваться вопросом, почему так они разнятся, а надо приветствовать среди суровых условий, где думают либо о наживе, либо о карьере, либо уже ко всему остыли и «пишут бесконечную пульку», рождение этого юного порыва летать на аэроплане. Хотя фамилия Игнатенковых не называлась (написано было так: «господа И-вы»), ни у кого не вызвало сомнений, о ком идет речь. Во всей Донской области вряд ли была вторая семья, где бы дед занимался птицеводством, сын служил старшим штейгером на русско-бельгийских шахтах, а внук сбежал из Петербургского горного института на авиастроительный завод. И вдобавок, где бы мать юноши занималась народным образованием.

Автор статьи философствовал: пока мы созерцали звезды, упражнялись в словесности и искали нравственность в мужике, действительность выдвинула совсем неожиданного героя — он лишен предрассудков сельского хозяина, не привязан ни к какому месту, и оторванность его от стихийной природы делает его умственно более гибким и свободным.

Макарию было стыдно это читать. Зато дед был доволен: корреспондент отметил изумительный вкус свежих яиц.

— Бог не без милости, казак не без счастьям, — посмеивался он и выхвалялся перед Хведоровной своей оборотистостью.

Родители отнеслись к статье равнодушно. Они уже настолько остыли друг к другу, что идея рода и семьи, которая сквозила между строк, не доходила до них. Возвращение сына мало что могло изменить в отношениях Александра Родионовича и Анны Дионисовны.

В субботу, когда Александр Родионович привозил младшего сына Виктора, они чуть-чуть оттаивали. Тринадцатилетний мальчик жил в пансионе, который содержал директор частной гимназии.

Хведоровна нет-нет да и посылала по адресу «дворянки» всяких чертей. Тогда Виктор натягивался, краснел и просил бабку замолчать.

— У, «пся кров» в тебе говорыть! — усмехалась Хведоровна, но на время оставляла «дворянку» в покое.

Летом Виктор жил на хуторе и работал по хозяйству, во- зил в поселок яйца и кур, ездил верхом, караулил коршунов. Сын Павлы Миколка был Виктору верным Санчо Пансой.

6

В воскресенье Анна Дионисовна распорядилась накрывать стол в саду под грушей. Стояла жара, в доме было душно.

Она надела кремовое платье с открытым воротом и рукавами, едва закрывавшими локти, и попросила сыновей одеться понаряднее.

Виктор оделся в белую рубаху и синие шаровары с красными лампасами, превратился в настоящего казачонка.

— Вылитый чиг! — сказал Макарий, с удовольствием оглядывая его.

— Мы казаки! — гордо ответил мальчик.

— Ну какой же ты казак? — улыбнулся старший брат. — Дед — кацап, бабка наполовину хохлушка, мать — наполовину полячка.

— Все равно казак! У нас земля казацкая.

Макарий засмеялся. За ним, скорее, был Петербург и гатчинское небо, а на хуторе он чувствовал себя временным жильцом.

— Ты будешь летать, а я буду курчат выращивать, — сказал Виктор.

Макарий переоделся в белый костюм и стал похож, как заметил младший, на сыщика Пинкертона.

— Тебя подранили бандюги! — крикнул он и куда-то побежал, притащив через полминуты штуцер. — Сдавайся!

Макарий выставил вперед указательный палец и сказал:

— Кх! Все. Вы убиты.

— Кх! — тоже произнес Виктор. — Это вы убиты. Донцов не возьмешь.

За обедом было очень заметно различие между стариками и Анной Дионисовной. Но между ними, как переправа, располагались Витюха во всем казацком, Александр Родионович в серой толстовке и Макарий, почти петербуржец.

— Ох, вы як цыгане! — оценила их вид Павла.

Александр Радионович засмеялся и налил себе горькой настойки. Стекло стукнуло о стекло.

— Хочешь? — спросил он у Макария.

Анна Дионисовна вскинула голову, недоуменно глядя на мужа.

— Ничего, ничего! — буркнул он. Его лоб и щеки сморщились, а красные прожилки, полукругом охватывающие скулы, стали заметнее.

Макарий тоже налил настойки, хотя видел, что матери это не нравится. Но он уже был самостоятельным человеком.

— У меня предчувствие, — сказала Анна Дионисовна — Это добром не кончится.

Она не говорила, что Александр Родионович пьяница, ибо это было бы преувеличением.

Хведоровна шутя заметила:

— Какого еще добра тебе надо? Як паны в шелках! Бога не гневи.

Никаких напастей она не ждала. Семейство сейчас вокруг нее, все живы, харчей хватает.

Обе женщины, привыкшие противостоять друг другу, и теперь занимались тем же.

Анна Дионисовна предчувствовала что-то разрушительное: муж, с которым не было душевной близости, выпивал, дети уже отделились, приближалась пора угасания.

Однако на самом деле и старуха Хведоровна видела это, ничего страшного в том разрушительном еще не было, ведь все это она уже пережила и перемучила. Лишь две вещи должны существовать вечно — земля и дети на земле. Остальное постоянно превращалось в полынь, катран или кусты барбариса. Поэтому Хведоровна смотрела на «дворянку» словно с небес и не понимала ее малых горестей.

— Я бы тож хотела! — потребовала Хведоровна, подняв маленький серебряный стаканчик. — Макарий, налей бабке, серденько мое.

Она медленно выцедила настойку, пожевала губами и подмигнула младшему внуку, настороженно наблюдавшему за ней.

Павла притащила кастрюлю, поставила ее перед Анной Дионисовной. Крышка была снята, и запахло несравненными запахами укропа, чабера, перца, чего-то кисло-сладкого. Анна Дионисовна брала из стопки тарелку, наполняла борщом. Полные руки, обнаженные ниже локтей, плавно плыли над столом.

Макарий отметил, что прежде она не позволила бы Павле принести борщ прямо в кастрюле, заставила бы взять фарфоровую миску. Что ж, с Павлой бороться трудно, за ней — Хведоровна.

Родион Герасимович перекрестился и взялся за ложку. Вслед за ним перекрестилась Хведоровна и Виктор, и потом старуха осуждающе поглядела на Макария. Однако он уже привык за эти дни к подобным взглядам и не поддавался.

— Господи, царица небесная! — сказала Хведоровна и снова перекрестилась.

Теперь в ее движениях сквозила нарочитость, будто она таким образом решила показать мальчику, с кого надо брать пример.

— Макар, ты чего лба не крестишь? — задорно вымолвила Павла и, подхватив кастрюлю, легко и мягко ступая босыми ногами, пошла к летовке.

— У, кобыла! — сказал Родион Герасимович.

После борща последовали тушеные курчата с чесноком и кислыми яблоками, потом вареники с вишнями и грушевый взвар.

— Может, записать тебя в штейгерскую школу? — предложил Александр Радионович. — Всегда на кусок хлеба заработаешь.

— Меня! — высунулся Виктор, навалившись грудью на край стола. — А братан не пойдет.

— Эге ж! — воскликнула Хведоровна. — Батько говорыть, а ты не встревай.

Макарий, вправду, не собирался в горнопромышленники, и об этом уже твердили предостаточно, убеждали пошатнувшегося одуматься и вернуться на предназначенным путь.

— Зря не хочешь, — продолжал Александр Родионович миролюбивым тоном. — Кусок хлеба, брат... Это тебе не птицеводство. Это всегда при тебе. Не отнимут.

— Петербурга ему хочется! — еще громче произнесла Хведоровна. — Того, что у Таганроге, где босяки водятся. Батько ему больше не указ.

— Вот был бы у меня аэроплан — взял бы да улетел, — вдруг сказал Александр Родионович. — Ей-богу!

Хведоровна посмотрела на него и покачала головой. По-прежнему узел оставался затянутым. Долго ли еще? Похоже, никогда его не разрубят. Коль приезжают к Макарию ученые господа и пишут про него в газету, это значит, есть какая-то большая сила, которая вырывает из родного угла.

— Он хозяйство не уважаить! — с горечью вымолвила Хведоровна, повернувшись к деду. — Он как твои шахтарчуки. Где прилепится, там и родина.

Она нападала на прошлое старика, пришедшего из неведомой стороны и не сумевшего воспитать привязанность к родной земле ни у сына, ни у внука.

— А подохнем мы с тобой, старый хрыч, кто им тогда допоможет? — спросила Хведоровна. — Ни хозяйства у них нету, ни Бога.

Родиону Герасимовичу сделалось скучно, и он закричал:

— Павла! Где тебя носит, чертова дочь?

— Та дайте ж и мени поесть! — отозвалась работница — Перетяните его по спиняке дрючком — та и успокойтесь.

Макарий и Александр Родионович засмеялись.

— Я вот тебя перетяну, курва! — пригрозил старик. — Ишь, язык распустила!

Он не ответил Хведоровне на ее обвинение в отсутствии у детей Бога.

Макарий улыбнулся.

Александр Радионович наблюдал за переливающейся радужным блеском стрекозой, которая зависла на границе тени и солнечного луча.

— Чего вы шумите, мамаша? — спросила Анна Дионисовна вежливым тоном.

— Сиди, старая, не сепети! — сказал Родион Герасимович. — Ты бы лучше Павле хвоста накрутила.

— Нехай все летят! — вымолвила Хведоровна, медленно качая головой. — Никого не держу. Сама останусь! Никого не держу!

— Так, пообедали, — бодро произнес Александр Родионович. — Пойти под вишню, что ли? Витюха, а ну-ка дуй до хаты, тащи думочку!

Мальчик поглядел на Анну Дионисовну, словно хотел спросить, надо ли слушаться отца, и уж потом пошел за подушкой.

— Вот стрекозы! — сказал Александр Родионович. — Ее прабабушка порхала над древним морем. Сколько чудес на земле прошло, а они все порхают... А название какое — дозорщик-повелитель!

Он предвкушал отдых и тянул время, не давая Хведоровне возможности начать пилить всех подряд.

— Поскольку постольку, — вымолвил Александр Родионович новомодное выражение. — Поскольку постольку человеческий род не такой древний... Да... Вы слышали, на хуторах конокрады шалят? Возле Криничной, говорят. . .

Виктор принес расшитую разноцветными, синими и красными, звездами и крестами подушку-думку.

— Кинь туда, — велел Александр Родионович и встал, вздыхая от тяжести обеда.

— Что в Криничной? — спросил Родион Герасимович.

— Говорят, конокрады, — ответил сын. — Смотри, батька. По Терноватой балке подкрадутся... Ха-ха! — и засмеялся.

— Подкрадутся! — осуждающе произнес старик. — Поди, не чужое, чтоб ржать. Подкрадутся!..

— Хай ему трясця! — сказала Хведоровна. — Нехай лезуть! Головы ихние поотрываем.

7

Среди недели на хутор прикатил мотор, который лидировал знакомый Макарию хорунжий Петр Владимирович Григоров.

Дул «афганец», неся сухой жар далекой пустыни. Виктор и Макарий водили пальцами по припорошенным пылью темно-синим бортам автомобиля.

Хведоровна напоила Григорова взваром, велела Павле отогнать байстрюков и стала рассказывать гостю, что внук Макарий очень скучает, ждет не дождется, когда совсем загоится нога. Она не скрывала, что знает, кто такие Григоровы, но не преминула заметить, что за ее, должно быть, праведную жизнь Господь сподобил внука летать аки ангелу.

Офицер похвалил грушевый взвар, осмотреть курятник с орловскими и панскими белохвостыми несушками отказался.

За мотором поднималась пыль, дорога бежала под колеса, как летное поле. Черные волосы Григорова вздыбило ветром.

Вот Терноватая балка, вот ковыль возле выпирающих из земли пластинчатых гряд песчаника, а вот уже и поселок.

На углу Одиннадцатой линии и Девятого проспекта кирпичный двухэтажный особняк с вывеской «Дмитриевский народный дом». Григоров, играя, нажал на грушу клаксона, и упругая резиновая мелодия разлетелась во все стороны. Огромный чудовищный поселок, не успевший сложиться всеми своими балаганами и бараками в подобие города, еще не слышал таких звуков. Какая-то баба с черным синяком на лбу вела на веревке козу и остановилась, глядя на мотор.

— А це куды? — спросила она.

— На кудыкину гору! — весело сказал Григоров.

— Ага, — кивнула баба и пошла дальше.

Макарий взял палочку, открыл дверцу. Нина Ларионова велела Григорову привезти его. Должно быть, тоже сыграла на офицере свою мелодию и хочет сыграть и на авиаторе с хутора.

Нина? Помнит Нину! Смуглое лицо, зеленоватые глаза, пушистые завитки. Дочка доктора Ларионова, бывшего новочеркаского тюремного врача.

Поднялись на второй этаж, в большой, человек на сто, зал с темно-красными гардинами на окнах.

— Это вы, наш знаменитый Икар? — спросила Нина и протянула руку.

В ее голосе слышались любопытство и провинциальная ирония. Зато рукопожатие было откровенное, в нем осталось лишь одно: «наш».

Вокруг собралось много людей, стали знакомиться, говорить, что знают и его, и его семейство, спрашивали про участие русских авиаторов в Балканской войне, про перелеты из Петербурга в Киев и Москву, о смерти.

— А может быть так?-спросила Нина и прочитала стихотворную строфу о том, как кому-то видится грозный аэроплан, к земле несущий динамит.

— Вполне может быть, — согласился Макарий. — А что вы тут делаете?

— А! — сказала Нина. — Что могут делать в такой дыре, как наша? — Она подняла голову, посмотрела вверх. — Спектакль готовим, Макарий Александрович! — с вызовом вымолвила она. — О народной жизни.

— Ага, — ответил Макарий, совсем как баба с козой.

— Удивлены?

— Ну не очень. Хотя — да, удивлен. Я, знаете, человек практический. Помните, вы земством интересовались? Это я понимаю — помочь бедному, научить его.

— А душа? — спросила Нина. — Не хлебом единым живы и мы, провинциалы! Нас, конечно, мало, и нам приходится доказывать, что мы не замышляем ничего дурного, что мы не призываем бунтовать...

— Образование чревато кровопролитием, — с легкой усмешкой произнес Григоров. — Видите, и господин Игнатенков кое о чем догадался. Старайтесь для шахтарчуков, учите, играйте спектакли — а все ж таки зверя вам не приручить. Чистую правду говорю! Либо они, либо мы. Третьего не дано.

Несмотря на приветливость и легкость, с которой он обращался к Ларионовой, было видно, что он не собирался скрывать неодобрение ее занятиями в драматическом кружке народного дома. Григоров как будто не понимал, что находится не среди офицеров или помещиков, и всеми движениями рук, мимикой, поворотами плотного сильного корпуса выражал уверенность хозяина в своем праве разговаривать так, как привык считать нужным.

Макарий забарабанил палочкой по полу.

— Что с вами? — спросила Нина.

— У меня дед был простым шахтером!

— Мой тоже из простых крестьян, — сказала она. — Кажется, наш Петр Владимирович просто потерял поводья. Единственная творящая сила-это народ. А он пугает народом !

— Да никого я не пугаю! — воскликнул Григоров. — Вы же интеллигентные люди, должны различать... Есть земля и то, что на земле растет. — Он махнул рукой и сказал новым тоном: — Ладно. Все равно вас не переубедить. Когда-нибудь какая-то грязная баба схватит вас, Нина, закричит: откуда у тебя такое красивое платье, а у меня такого нет! — Григоров растопырил пальцы, потом сжал кулак.

Раздались протестующие возгласы в защиту народа-кормильца.

Нина провела ладонью по рукаву шелкового платья, и на ее высоком челе между бровей напряглась мягкая беззащитная складка.

— Ничего! — улыбнулся Григоров. — Прошу простить, ежели сказал лишнее. Человек служивый, защитник устоев... Ежели не возражаете, мы с Макарием Александровичем тихонько посидим, а потом поедем кататься.

— Садитесь вон там и не мешайте! — ответила Нина и позвала своих на сцену.

— Что вы ее пугаете? — упрекнул Макарий Григорова, когда они сели возле окна. — Она ведь не кавалеристская лошадь!

— С лошадью мы всегда лаской, — сказал хорунжий. — Знаете стих? «Иль отравил твой мозг несчастный грядущих войн ужасный вид: ночной летун во мгле ненастной Земле несущий динамит?»

— Замечательно! — сказал Макарий. — Больше не пугайте. Это в конце концов скучно и пошло.

— Ох-ох! — вымолвил Григоров и, скинув фуражку, сунул ее на подоконник за гардину. — Хочешь сказать, я тут белая ворона?

— Сиди, не мешай им, — ответил Макарий.

— Поехали в бордель, а? По крайней мере, все просто. Сейчас покатаем Ниночку и отвалим... — Григоров пощелкал ногтем по медной головке шашки. — Чертова Русская Америка! Приткнуться некуда!

Макарий отвернулся к сцене.

Нина чего-то добивалась от коренастого парня в гимназической форме, а тот напряженно смотрел на нее и кивал. У него за спиной стояла девушка, с которой, как понял Макарий, следовало ему объясниться в любви.

— Ну вы же любите ее! — сказала Нина. — Пусть она бедная, но сейчас она для вас выше царицы. Вы не покупаете ее, а любите!

— Чувствам, — тихо заметил Григоров. — Ты, поди, с работницей грешишь?

— А ты с лошадью? — огрызнулся Макарий.

— Не злись, я тоже с работницей, — сказал Григоров. — Все порядочные люди через них прошли.

— Нет, Григоров, — сказал Макарий, чуть покраснев. — У меня в Питере курсисточка есть.

— Ого! — Григоров не заметил покраснения. — Врешь, да?

Макарий промолчал, чтобы не сочинять дальше. Тем временем на сцене гимназист-старшеклассник густым баритоном требовал от девушки, чтобы она вышла за него, и протянул к ней руки.

— Нет, нет! — закричала Нина. — Я больше не могу!

— Ну что ты за пентюх! — решительно произнесла девушкам. — Повторяй за мной! — И с поразительной страстью проговорила: — Катерина... сколько раз я караулил тебя возле этой криницы!

Нина затопала ногами, колени и бедра неуловимо быстро отпечатывались под шелком, и снова крикнула:

— Умница, Сонечка!

— Катерина... — вдруг протянул гимназист. — Я... здесь... криница... я караулил... — Он опустил голову и прижал руки к груди.

— Ну наконец, Стефан! — сказала Нина — Почувствовал!

8

После репетиции катались в окрестностях поселка. Проехали мимо казачьих казарм, где на плацу блестели клинки и падала срубленная лоза.

— Летим!

И летели. Позади пыльные тучи, спереди ветер. Сияли повсюду рассыпанные куски угля, несколько дорог сползались в одну, ведущую на тот берег, в Новороссию.

— Там целых три театра! — крикнула Нина. Волосы сбросило ей на лицо, она сдвинула их ладонью и задержала руку возле уха. Заискрилось колечко с темным рубином.

Григоров повернул и залидировал прямо по степи, не собираясь переезжать на юзовскую сторону, дымившую «лисьими хвостами» завода Новороссийского общества.

Мотор раскачивало и подбрасывало. Нина ахала, Григоров смеялся и рычал.

Желто-сизая выгоревшая степь уходила к горизонту. Вдруг откуда-то слева стали вырастать два извивающихся черных вихревых столба, прошли вдали и пропали. Дунуло нестерпимым жаром, померещились голубые ставки, серебристый лес и крыши невиданных зданий.

Возле небольшой балочки остановились. По ее дну бежал ручей, желтел мелкими ягодами шиповник. Григоров вытащил из кожаного кофра арбуз, кинул его в воду и зачерпнул полный котелок. Вода текла ему на сапоги, сверкала как лед.

— Цирлюй-цирлюй! — послышался свист полевого конька.

— Как гуляли мы, братцы, по синему морю, по Хвалынскому, — нараспев произнес Макарий.

— Ну, казаки! — укоризненно-весело сказала Нина — Куда мы заехали?

Григоров протянул ей котелок. Она напилась, ее губы и подбородок стали мокрыми.

Из балочки тянуло прохладой, а спину и голову пекли тяжелые лучи.

— Вы у нас в полоне, — усмехнулся Григоров и в шутку крикнул: — Эй, Игнатенков, хочешь — тебе мотор, мне девка.

— Пусть сама выбирает, — ответил Макарий. — А и на что, сказать по правде, казаку образованная баба? Она тебя умучает, как того парнишку.

— А тебя не умучает? — спросил Григоров.

— Так офицерам до двадцати пяти лет нельзя жениться, верно? — поддел его Макарий.

— Нельзя жениться? А! — отмахнулся Григоров. — Вольный ветер в степу окрутит! Эй, полонянка, как ты?

Нина подбежала к мотору и взяла григоровскую шашку, вытащив клинок из ножен. Она стала вращать им над головой, слегка пританцовывать и выкрикивать:

— Эй, казаки! Кто не боится?

Платье облепило ее ноги.

Макарий засмеялся. Поднял свою палочку, приблизился к ней.

Шашка ударила как раз посередине, палочка разделилась на две, и Нина заявила:

— Какой казак пропал!

Она воткнула клинок в землю, подкинула пальцами кисть темляка.

Григоров покачал головой и зацокал языком. С ней попробовали поиграть, и она тоже поиграла.

— Григоров, выломай мне сук! — попросил Макарий и, улыбаясь, захромал к балочке.

Григоров взял его под руку.

— Где тут выломаешь, — с сочувствием вымолвил он. — Давай садись на закорки.

— И так дойдем, — ответил Макарий. На спуске больная нога поскользнулась, и, если бы не Григоров, он бы покатился.

Потом Григоров пошел вытаскивать из мотора ковер. Нина стояла возле Макария, смотрела на бегущую воду. Солнечные лучи отражались от струй и белыми зайчиками падали на ее лоб и глаза.

Макарий взял Нину за руку и сказал, чтобы она держала его.

— Сами держитесь, — усмехнулась она, но руку освободила не сразу, наоборот, крепко схватилась и спросила: — Вправду болит?

У Макария не болело, он ответил, что можно потерпеть. Тогда она осторожно освободила руку.

Безусловно, это была не Павла и не мадам из заведения. Ему хотелось ее обнять, стиснуть, чтобы она застонала от боли.

9

Сидели в тени шиповника, разговаривали о Нининой пьесе. Она сочинила ее по рассказам отца и считала, что отразила народную жизнь без прикрас.

— У него отец — богатый хуторянин, — сказала Нина. — А она — дочь соседа-пасечника, Катря. Из красавиц-хохлушек, гордая... Я еще девчонкой была, когда услыхала про них. Она его погубила.

Мужчины ничего не поняли.

— Она его погубила, — повторил Макарий шутливым тоном.

— Это тяжелая история, — сказала Нина. — Нечего смеяться над горем.

— А в чем, собственно, дело?-спросил Григоров.

— Вы слушайте, не перебивайте!.. Ну вот. Стал он ходить до криницы возле пасеки, караулил, когда Катря по воду пойдет. Каждый день они встречались там и полюбили друг друга... Уговорил он родителей своих, поженили они их с Катрей. — Нина покачала головой. — Боже ты мой, знал бы он, что готовит она!.. К сестре в село она часто бегала.

— Ну-ну, — сказал Григоров. — И что же?

— Года они не прожили, умирает его мать, а отец запил да вскоре и женился на одной девке гулящей, в положении она была. Мачеха невзлюбила Катрю. Начались свары, ад кромешный... Вот тут вся история и начинается. Как ложатся спать, начинает Катря своего мужа уговаривать: «Убей ты батьку с маткой, а то батька старый, скоро помрет и все добро останется мачехе да ее выродку незаконному!»

— Ну, убил? — спросил Макарий. Ничего захватывающего в Нинином рассказе не было, и он слегка разочаровался.

— А у вас выдержки, оказывается, нет, — упрекнула Нина. — Думаете, пошлую историю я взяла? А вот и не пошлую...

— Да нет, ничего я не думаю.

— На вешнего Николу Катря ночью разбудила мужа. Он смотрит — приладила она веревку к матице, в руке — топор, и говорит: «Хочешь с ними жить, так я повешусь сейчас, а со мной хочешь жить, так иди и заруби их!» — и топор ему подает. У него все перевернулось. Он ей говорит: «Нет, Катря, голубка моя, не вешайся: грешно это». И сам с топором пошел в отделю, где спали отец с мачехой, и зарубил их. Потом Катря дала ему стакан водки.

— Значит, зарубил? — спросил Григоров.

— Ну конечно. Он же ее любил!.. Потом дала она ему водки и куда-то исчезла. Куда она исчезла, как вы думаете? — Нина наклонилась и прижала ладони к коленям. — Куда?

— В церковь? — спросил Макарий.

— В город к следователю! — сказала она. — В ногах у него валялась, молила: «Заступись, барин, мой муж зарубил отца с матерью... Как меня Господь спас, вырвалась!.. « Какова натура? Леди Макбет!

— Почему леди Макбет? — не согласился Макарий.

— Кровавая история, — отметил Григоров — Вышла замуж за нелюбимого, позарилась на богатство. Остальное — просто. История из раздела «Происшествия».

— Вот если бы Катрею кто-нибудь управлял, а? — предложил Макарий.

— Помните, я говорила, она часто бегала в село, к сестре? — продолжала Нина, гибко наклоняясь вперед и чуть искоса глядя на Макария. — У сестры на квартире учитель жил! За него-то она и вышла замуж, когда ее мужа осудили на бессрочную каторгу.

— Значит, учитель управлял?

— Учитель. Он и стал хозяином хутора.

— Тогда — ничего, забавная будет пьеса, — решил Григоров. — Особенно для тех, кто любит носиться с народом как с писаной торбой. Народ-то звероватый. Раньше община держала передок, сама управляла и береглась от злоумышленников... Да что говорить!

— Народ разный бывает, — возразила Нина. — Этот несчастный, что зарубил отца, не захотел доносить на Катрю, простил ее.

— Ну, Ниночка, вы совсем невинная душа! — засмеялся Григоров. — Возьмите такой пример: вы любите нашего воздухоплавателя, но выходите замуж за богатого помещика-офицера... Словом, по вашей пьесе... Что? Морщитесь? Не нравится? А это всего лишь пример!.. Что отличает вас от бедной Катерины? Культура, Ниночка. Мои предки тоже были простыми казаками, не стеснялись кровь проливать... У народа есть своя культура и порядок, но нет индивидуальности. Они без артели не могут.

— Вы против народа, это видно. — сказала Нина. — А мы с Макарием за народ. Правда, Макарий Александрович?

— Пусть народ растет до нашего уровня, а не наоборот, — сказал Григоров.

— Я за вас, Нина, и за воздушный флот, — вымолвил Макарий.

— Я за Ниночку тоже! — подхватил Григоров. — Тут я не уступлю, Ниночка, вы кого предпочитаете, казака или иногороднего господина Игнатенкова? — Он поджал под себя колени, вытянулся и приставил указательный палец к виску.

— Мальчишка! — усмехнулась Нина. — Вам бы в наш драмкружок... Будет второй Мозжухин.

— Лучше я буду генералом, если не подстрелят в грядушей баталии.

— А вы, Макарий, тоже высоко метите? — В Нинином голосе слышалось подзадоривание, она улыбалась, глядела то на одного, то на другого, словно сравнивала.

— Высоко! — резко сказал Макарий. И это прозвучало как вызов.

— Грохнется сверху, костей не соберет, — насмешливо заметил Григоров. — Нет, дворяне живут дольше. Порода сказывается.

— Офицера в баталии подобьют, — поддразнила Нина. — Аэроплан над кавалеристом летит, — она взмахнула ладонью над ковром. — Двадцатый век над феодальной конницей!

Григоров лег на спину, положив руки под голову.

— Все-таки у казаков все получше будет, — задумчиво сказал он. — Поярче... Вольна военна жисть, — он нарочно заговорил на казацкий манер, — не дает казаку обзаводиться семейством. И женатые не пользуются никаким почетом. Коль убьют, так, значить, судьба. А не убьют — погуляешь-потешишься!.. Военный человек обязан желать воевать...

— Вон орел летит, — сказал Макарий.

— Верно, степной орел, — согласился Григоров. — Однажды я видел, как ихняя стая устроила засады у байбачиных норок...

Нина приложила ладонь козырьком к глазам, приоткрыла рот.

Макарий посмотрел на ее вытянувшуюся шею.

Она повернулась к нему и спросила:

— Что вы так смотрите?

— Да не смотрю я! — буркнул Макарий.

— Нравится, вот и смотрит, — сказал Григоров. — Вы, Ниночка, настоящая красавица... Знаете, мне через полгода стукнет двадцать пять. Можно жениться.

Нина снова подняла голову и приложила ладонь к глазам.

— По казачьему обычаю, — сказал Макарий, — невеста сидит на сундуке и хныкает, а подруги поют.

— Перед тем, как ехать в церковь, — подхватил Григоров, — жениха и невесту обвязывают куском сети, чтобы предохранить от нечистой силы.

— Но еще раньше невеста вручает жениху «державу», плетку или шашку, — добавил Макарий. Нина потеряла орла из виду, встала и пошла к ручью.

Григоров и Макарий поглядели ей вслед, потом посмотрели друг на друга.

— Это дело поправимое, — усмехнулся Григоров — Поедем к девочкам на Новороссийскую сторону. Зараз погуляем.

10

Макария Игнатенкова пригласили на обед к доктору Ларионову. Он въехал на бричке в больничный двор, где в просторном флигеле квартировали Ларионовы, оставил лошадь возле сарая и, прихрамывая, пошел через двор мимо больницы.

У крыльца сидели безногие, безрукие, один ослепший с вытекшими глазами. Макарий почти миновал их, но затем остановился и дал крайнему рубль.

— Всем на курево, — сказал он. Тот поблагодарил, и остальные стали благодарить, лишь слепой, не понимая, в чем дело, с напряженной полуулыбкой прислушивался.

Когда Макарий отошел на несколько шагов, до него донеслось ругательство в его адрес.

«Эх, люди! — подумал Макарий. — Что ж я плохого им сделал?» Вспомнил катастрофу на Рыковских копях, где погиб и муж Павлы в числе двухсот пятидесяти других шахтеров. Отец Макария тоже не раз мог попасть под взрыв болотного газа, остаться калекой или не выбраться из-под земли. Правда, уточнил Макарий, и я рискую, все должны рисковать ради прогресса... Эта мысль успокоила его. Слава Богу, он не был калекой!

Возле докторского флигеля росли вишни, на верхних ветвях над уцелевшими черно-красными посохлыми ягодами возились воробьи.

От ворот послышался скрип колес и показалась пара серых в яблоках. Кто приехал? А приехал англо-бельгиец-француз Симон, человек с двуцветными черно-рыжими волосами.

Он скоро захватил внимание доктора, его супруги и дочери. В кувшине плотно сидели привезенные им белые розы, немыслимые в рудничном поселке и потому особенно неотразимые.

Компания была такая: три Нинины подруги, фельдшер, судебный следователь, еще какие-то люди.

А розы англо-бельгийца-француза были подобны крупному предприятию, выдавливающему с рынка мелюзгу.

Даже походка у Симона бодрее, чем у отечественных господ, не говоря уже о пораненном авиаторе.

— Вот наш воздухоплаватель. Читали в «Приазовском крае»? Господин Игнатенков.

— Знаю. Сын Александра Радионовича Игнатенкова. Не так ли?

Чистая русская речь. Доброжелательный взгляд, никакой ущербности или стремления подавить конкурента. Европа, милостивые государи, чувствуется!

Застольный разговор вели доктор, судебный следователь и Симон. О том, какие акции следует покупать, о состоянии биржи, Северо-Американских Штатах. О Штатах, правда, пришлось к слову, — Симон вспомнил, как в прошлом году американцы высадили войска в малоизвестной стране Никарагуа, — у них сила, они одни такие могучие на своем континенте. И тут же перенеслись в Европу, там сам черт ногу сломит. По сведениям особой экспедиции, снаряженной Советом съезда горнопромышленников юга России, одни Балканы представляют собой огромный рынок каменного угля. Но! Внешний рынок, увы, захвачен английским углем.

Симону этот факт был досаден, ибо он, как ни странно, патриот России. Впрочем, что ж странного? От успеха донецкой промышленности зависел и его успех!

Нине и девушкам эта тема показалась не совсем интересна.

— А правда, что авиаторам за каждый полет платят бешеные деньги? А правда, что появилась неуловимая шайка конокрадов? А может, преступник отомстить следователю?

Макарий и следователь отвечают. Симон занимается белорыбицей, но взглядом показывает, что следит за нитью беседы. Воспитанный мусью.

Хозяйка, полная жизни, смуглая, зеленоглазая женщина, старается не упускать его из виду, но без навязчивости, а с веселым любованием. Не забывает она и остальных гостей, обращаясь к каждому как горячий ветер-»афганец» — пролетел и забыл.

В Татьяне Федоровне таится столько нерастраченной жизненности, что рядом с ней доктор Ларионов кажется поникшим стебельком.

Следователь Зотов, ухватившись за вопросы о преступниках и преступлениях, с удовольствием рассказал жуткую историю, — очевидно, веселое настроение компании было противоестественно его нраву.

Девушки отвернулись от него, почувствовав, что он привык обходиться без радости и не желает ее другим, и он тоже занялся белорыбицей.

Рядом с Макарием сидел фельдшер Денисенко, стройный усач, и негромко говорил о том плачевном состоянии, каковое может последовать из замужества российской девицы с каким-нибудь Джеком.

— От смешения народов вымрем, как нынче кочевники мруть, — сказал Денисенко и выпятил большой подбородок. — Сифилис, воровство... Наши мужики приходят на шахты — и то же самое: пьянство, разврат... А Джекам за одну и ту же работу платят в двадцать раз больше.

— Очень вкусно! — сказал Симон хозяйке. — У вас замечательный стол... Какая красивая семья... — Он повернулся к фельдшеру и спросил: — А как вам? Правда, хозяева очень приличные и симпатичные?

— А кто, собственно, возражает? — усмехнулся Денисенко и вдруг зло добавил: — На Россию привыкли глядеть как на консерву.

— Голубчик, что это вы не в духе? — удивилась хозяйка. — Что вы задираетесь?

— О, да, со времен Петра Великого, — заметил Симон и обвел всех улыбающимся взглядом.

— Но почему у вас иностранцу платят больше? — спросил Макарий, чтобы отвлечь Симона от Денисенко.

— Наши-то, небось, все пьяницы и воры, — примиряющим тоном сказала хозяйка.

— Вот! — развел руками Симон. — Я люблю русских. Я родился в России... Но русские еще не готовы к свободному труду.

— Бросьте вы нас бранить, ей-Богу, — сказала Нина. — Поглядите на здешних больных... Страшно становится! Какой уж тут свободный труд?

— Думаете, я бездушный? — Симон сдвинул черно-рыжие брови и покачал головой. — Горе и человеческие страдания ранят и мою душу. Я вижу: русские сильны своей артелью, но в одиночку не умеют, они без контроля пропадают. Даже ваши писатели пишут: как только кто-нибудь почувствует себя в отдельности, так сразу же делается лишним человеком.

— Не согласен! — сказал Макарий. — Все авиаторы летают в одиночку, а не артельно... Я, например, не чувствую себя лишним...

— Я фигурально выразился, — ответил Симон. — О русском человеке вообще. В Европе у человека больше прав, там каждый ценится дороже и сам себе контролер. Надеюсь, я не задел ничьих чувств? Свободный человек не боится правды. Не боится и жить во имя прогресса.

— Хватит, хватит политики! — воскликнула хозяйка, глядя на Макария. — Накинулись скопом, прямо как малые дети! — Она наклонила голову набок и показала ему взглядом, что просит больше не задевать великолепного сэра Симона.

Подобный же взгляд достался и фельдшеру Денисенко. Но фельдшер невинно усмехнулся в ответ:

— Какая там политика? Кто накинулся? Господин Симон, кто на вас накинулся?

— Что вы? — сказал англо-франко-бельгиец. — Я же понимаю.

Его не могли уязвить ни какой-то фельдшер, ни свалившийся с неба авиатор. Он был выше примитивных национальных амбиций, словно действительно стоял на каменном фундаменте европейских традиций.

— Да что вы понимаете! — вдруг подал голос мрачный следователь Зотов. — Ваше-то счастье, что вы сугубый матерьялист и капиталист.

Нина захлопала в ладоши, закричала:

— Браво! В точку попали!

— Кстати, — сказал Симон доктору Ларионову. — Петр Петрович, советую брать акции Русско-Азиатского.

— А Азовско-Донского? — спросил доктор.

— Нет, лучше Русско-Азиатского. — Симон сделал кистью правой руки уверенное движение. — Он связан с военными заводами.

— А я думал — Азовско-Донской, — задумчиво сказал Ларионов.

— Да нет! — ответил Симон.

Длинное лицо Ларионова с длинным носом, узкими глазами и высоким лбом, переходящим в лысину, сделалось растерянно-лукавым. Он покосился на молодых людей и спросил:

— Почему же так?

Симон стал объяснять, и двухсотпятидесятирублевые банковские акции, о которых он говорил и которых большинство собравшихся никогда не видели, будто натянули какую-то струну. Симон зажег воображение Макария, как бы окропив ценные бумаги русской кровью. И вот стяги освободительной войны, Шипка, Плевна и, главное, наступление на Константинополь, вот торжество России на Балканах. . .

В докторе проснулись воспоминания детства. Он велел жене принести журнал с портретом «белого генерала», и она пошла из зала, летя легкой походкой по чуть скрипящими половицам.

Но пока она несла изображение Михаила Дмитриевича Скобелева, Симон ввел в свой рассказ честного маклера Бисмарка вкупе с англичанкой, и, когда среди черного дыма на фоне белых облаков появился в гуще боя на белом коне генерал, русское сердце сжало скорбью и досадой.

— Ни Дарданелл, ни проливов русские не получили — сказал Симон. — Владычица морей не допустила. Она давно боится, что вы потесните ее в Индии, Афганистане и Малой Азии.

— Господи! — вымолвил доктор и крепко сжал рот. Ему не нужны были ни Дарданеллы, ни Малая Азия.

— Вы не политик, Петр Петрович! — засмеялся Симон. — Господь Бог не поможет нам продавать наш уголь или пшеницу. Нужны рынки, за рынки нужно воевать.

Симон затмил остальных гостей, он олицетворял непобедимую силу войны и торговли.

— Случись война, я буду проливать кровь за вашу торговлю? — ядовито спросил Зотов.

— Нет, будете воевать за флаг отчизны, — ответил Симон. — Когда горнист затрубит атаку, а впереди вас побежит знаменщик с русским флагом, вы забудете то, что сказали сейчас.

— Нельзя так цинично говорить, — возразила Нина. — Здесь образованные люди... Папа, зачем тебе эти акции? Какой из тебя банкир?

— Нет, нет, Ниночка, — сказал доктор. — Прошу тебя... Голубчик Илья Михайлович, — обратился он к фельдшеру Денисенко. — Сыграйте что-нибудь, спойте... — Он протянул к нему руку раскрытой ладонью вверх и перевел взгляд на супругу, призывая ее на помощь.

— Илья Михалыч! — смеясь, велела Денисенко Татьяна Федоровна. — А ну-ка давайте! Где гитара?

— Где гитара? — повторил за ней и доктор. Следователь Зотов подошел к пианино, стукнул крышкой, стал играть одним пальцем мелодию романса «Ночь тиха».

Симон полуповернулся к нему и с выражением внимания и узнавания прислушался. Нина вполголоса пропела:

- В эту ночь при луне
на чужой стороне,
милый друг, нежный друг,
вспоминай обо мне.

— М-да! — сказал Макарий. — Мои знакомые авиаторы в прошлом году участвовали в боевых операциях в Болгарии...

Денисенко взял гитару, прошелся по струнам раз-другой. Зотов продолжал играть на пианино.

— Сколько души! — сказал Симон. — Ведь ничего не просит, только — «вспоминай обо мне».

Зотов перестал играть и спросил:

— А что еще просить? Акции?

— Ночной летун во мгле ненастной... — прочел Макарий, глядя на Нину.

Она тоже поглядела на него, что-то вспомнила и стала взглядом искать его палочку.

— Нету, — сказал он.

— Ой, — произнесла она. — Больно ходить?

— Нет, — успокоил Макарий. — Благодаря вам, хожу на своих двоих.

— Что акции? — спросил Симон. — Мы вкладываем деньги, а деньги дают деньги... Зато освобождаем душу от несчастных забот о куске хлеба. — Он кивнул Зотову и повернулся к Нине. — Наша дирекция согласна пожертвовать на ваш драмкружок сто пятьдесят рублей... на первый случай.

— Благородно! — заметил доктор.

— Искусство — это красивая сказка, — продолжал Симон. — О том, чего мало в жизни.

— С вами хочется спорить, — сказала Нина.

— Не спорьте. Если вы думаете иначе, я только порадуюсь. Вот господин Игнатенков летает, а мы ходим по земле... разве нам тесно?

Денисенко дернул струну и запел: «Ехали цыгане с ярмарки домой...»

— «Эх, загулял красавец барин молодой!» — подхватила Татьяна Федоровна, поведя плечами.

Доктор наклонился к Симону, спросил:

— Значит, советуете.

Тот молча кивнул. Доктор тоже кивнул. Симон встал, подошел к этажерке и взял с кружевной салфетки одного из слоников. Макарий наблюдал за ним, и ему казалось, что англо-бельгиец-француз сейчас что-то сделает с Ниной. «Купил девку, — подумал он. — Купил, и все молчат». Он, прихрамывая, подошел к Нине.

— У меня есть некоторая сумма. Если надо на спектакль, можете располагать.

— Это все игра, — ответила она. — Спасибо. Просто вы не поняли.

— О, я все хочу вас спросить! — Симон приблизился к ним. — Ваша хромота... Говорят, авария?

— Что вас интересует? — холодно спросил Макарий

— Вы мне симпатичны, — продолжал Симон. — Я никогда не летал на аэроплане. Наверное, захватывает дух?

— Захватывает, — сказал Макарий — Извините, я хотел бы поговорить с Ниной Петровной.

— Разумеется, — кивнул Симон. — Знаете, когда в Англии компания омнибусов хотела помешать развитию моторов, она добилась указа парламента... Всюду борьба... Указа, чтобы моторы не ездили быстрее экипажей... А прогресс не остановишь. — Он поклонился и отошел.

— Это ваш отец его пригласил? — спросил Макарий. — Вы с ним играете?

— Все играют, — ответила Нина. — Отец играет, я играю... Вы не скоро уедете?

— Должно быть, скоро... А вы-то во что играете?

— Во что играют девицы на выданье? Догадайтесь.

— Хотите замуж?-удивился Макарий.

— Нет, не угадали, — разочарованно вымолвила Нина. — Что вы собирались мне сказать?

— Я приехал на коляске. Хотите — покатаемся?

— Мы с Григоровым катались уже, — поддразнивая, сказала она. — Без вас. А сейчас мосье Симон приглашает, у него такие рысаки...

В ней что-то изменилось, словно Макарий чем-то зацепил ее.

— Что ж, веселой прогулки, — сказал он. — А могли бы увидеть небо... Если надумаете, я буду ждать во дворе.

— Прямо похищение из сераля? — усмехнулась Нина. — Соня, Сонечка! — окликнула она подружку, ту, которая играла роль Катри. — Что я тебе хочу сказать...

Макарий понял и, кивнув, пошел к выходу из зала. Ему казалось, все смотрят на него. Он заставил себя идти медленно, не хромать. Во дворе возле больничного барака сидели калеки. Слепой поднял голову и, приоткрыв рот, улыбнулся шагам Макария.

11

Родион Герасимович всерьез отнесся к слухам о конокрадах и приказал работнику Михайле ночевать при лошадях, а в случае тревоги стрелять из ружья без промедления. О ружье позаботилась Хведоровна.

В ночь с субботы на воскресенье маленький гимназист, привезенный вечером на хутор, проснулся от грома. Заходились в лае собаки, срывались на визг. В курене у деда стучали и кричали. Старшего брата рядом не оказалось. Сонный Виктор пошел в комнату матери, там ее не было, в окно лился лунный свет и освещал смятую постель. Мальчик подумал что-то страшное и пошел, путаясь в ночной сорочке, туда, откуда несся шум.

На базу крутились в белых рубахах. У плетня стояла бабка со штуцером. У ее ног — зажженный фонарь «летучая мышь» в проволочном футляре.

— Утяните Макарку! — кричала Хведоровна. — Макарка, сукин сын, отлезь!

Мальчик прошел мимо нее на баз. Там лежал кто-то неподвижный, может быть, мертвый. Старший брат обнялся с работником Михайлой. Дед и отец прижимали к земле другого бьющегося орущего человека.

Михайла оттолкнул Макария, кинулся к лежащему и стал бить его ногами. Дед вскочил и тоже стал бить.

— Коней увели! — закричал старик. — Убью!

— Саша, останови их! — призывала мать отца.

— Дай мне! — бабка подошла к человеку, с размаху ударила его штуцером как оглоблей.

Макарий снова обхватил Михайлу, они упали. Мальчик подбежал к ним, стал тянуть работника за рубаху.

Вдруг раздался короткий сдавленный крик, и все стихло. Макарий отпустил Михаилу, дед и бабка отшатнулись от лежавшего человека.

— Изверги! — с ужасом произнесла мать. Кто-то подхватил мальчика и потащил. Он услышал испуганный шепот Павлы, ощутил ее мягкий живот и крепкие руки.

В маленькой комнате, где стоял теплый домашний запах, Павла отпустила мальчика. Она окликнула сына Миколку, но того и след простыл.

— От шибеник! — вздохнула Павла. — Иди до дому, Витек, та лягай спаты...

— А что там? — спросил мальчик. — Конокрады?

— Конокрадов замордовали, — сказала она. — Боны збыралысь коней звэсты, а Михайла не дозволыв. Ты чего трусишься? Змерз?

— Змерз, — солгал мальчик, ему не было холодно. В комнату тихо вошел Миколка.

— У, байстрюк! — сказала Павла и шлепнула его по спине.

— Там двух воров прибили! — радостно сообщил Миколка.

— От я тебе дам воров! — зло вымолвила Павла.

12

Никто не мог предположить, что привычная жизнь уже приближается к пропасти, куда она, начиная с августа четырнадцатого года, будет падать, пока не разобьется. Наоборот, казалось, все поднимается вверх, подобно макариевскому аэроплану, а на смену беспощадным нравам идут культурные, смягченные достатком и образованием обычаи. Казалось, старики положили основу новой жизни, отец и мать смогли подняться над ее грубой материальностью, а братьям достанется укрепить родовое здание.

Новая Америка, охватывавшая промышленный и торговый юг России, порождала, кроме машин, еще и надежды на то, что наконец в отечественной жизни появится поколение независимых и достойных людей.

Но счастье и надежды одной жизни так слабы и беззащитны перед той силой, которая движет странами и народами и которая видит в маленьком существе лишь строительный материал для целого, что они не оставляют следов в реке времени.

Накануне мировой войны прогремело несколько небольших войн. Шла примерка к большой.

То, что было в прошлом, минувшие интересы и минувшие союзы, сейчас не брались в расчет и даже не вспоминались. Что за нужда вспоминать, что когда-то союз Пруссии и России был необходим обеим? Что тогда в Европе хлебные цены стояли высокие, а благодаря дешевой русской ржи развивающаяся германская промышленность могла содержать более дешевого, чем француз или англичанин, рабочего? Само по себе воспоминание не имело ценности и обретало ее лишь в связи с последующими событиями: немцы вытеснили с русского рынка и русских и английских промышленников, пришлось защищаться повышением таможенного тарифа, и началась таможенная война.

Потом последовали новые столкновения на всемирном рынке, когда резко упали цены на хлеб и Германия, чтобы защитить своих помещиков, ввела хлебные пошлины. Это вызывало воинственные настроения в русском дворянстве и способствовало франко-русскому союзу — так за большими урожаями вырастала гроза.

Казалось, неизбежно надвигалась война с Германией, тем более на французские займы началось перевооружение русской армии и подъем промышленности. И чем сильнее становилась держава, чем лучше работали ее работники, тем ближе они подталкивали жизнь к войне.

Однако свершилось чудо: усиливавшаяся империя переместила центр тяжести своей политики на Дальний Восток, где ей нечего было делить с Германией. И война отдалилась, пощадив целое поколение.

В этом мирном промежутке родился Макарий Игнатенков и его брат Виктор.

События менялись, политика делала зигзаги, железные дороги строились, а повседневная жизнь людей текла среди забот о детях и хлебе насущном. Даже после потрясений пятого года ей ничего другого не оставалось, как вернуться к вечным заботам. Несмотря на все тяготы, почти неизбежное исчезновение молодых парней на далеких полях, бедность и краткость существования, жизнь с непоколебимым постоянством залечивала раны и восполняла потери. В ее неизменности отражался вечный земледельческии круговорот и была главная надежда.

Поэтому, когда прогремели короткие грозы малых войн, в России не расслышали в них приближения катастрофы. Уверенность, что никому не дано сокрушить русское целое, была неколебимой. Подрастало поколение Макария Игнатенкова, на его лица падали отсветы Ляояна, Боснии, Агадира, Балкан... И вот оно выросло!

В октябре 1913 года Николай II утвердил замыслы Генштаба по развертыванию вооруженных сил России в случае войны с державами Тройственного союза.

Дальше
Место для рекламы