Содержание
«Военная Литература»
Проза войны

Глава одиннадцатая.

Честь отряда

Взятием Эльмхольма завершилось продвижение отряда Гранина на западном фланге Ханко.

Хорсенский архипелаг угрожающе навис над тылами финнов в Ботническом заливе.

А на востоке от полуострова, в Финском заливе, другие десантные отряды захватили несколько крупных островов, прикрывающих Тверминнэский рейд и Петровскую просеку.

Оставлен Таллин. Военный совет флота приказывал ханковцам закрепляться на захваченных рубежах.

В конце августа на Хорсенском архипелаге начали строить укрепления. Федор Георгиевич Пивоваров изучал рубежи каждого острова и составлял план такой обороны, при которой исключались бы всякие сюрпризы. За ним следом шли саперы Репнина, они готовили котлованы для будущих дзотов и пулеметных точек. Пивоваров завалил заказами филиал «фабрики стандартных дзотов» Репнина, развернутый на Хорсене.

Сам Анатолий Репнин прибыл на Хорсен управлять этой «фабрикой». Взвод, к ужасу Думичева, поселился всего в пятидесяти метрах от нового командного пункта, Думичев теперь обходил КП отряда за три версты. Правда, встречаться с Граниным ему пока не приходилось. Гранин ходил из роты в роту, проводил строевые занятия, разумеется, ворча, что «знаменитый десантный отряд превращается в заурядную пехотинскую часть». А Думичев и все саперы работали то в хорсенском лесу, то на островах, сооружая и здесь непробиваемую «линию Репнина». Дежурные солдаты и матросы валили лес; саперы строили каркасы; плотники, прозванные «бурлаками», тянули ночью вдоль острова эти каркасы к передовой, а дальше плоты шли на буксире за шлюпками под огнем противника.

Работа только началась. Успели укрепить Эльмхольм.

По ночам на моторках к Кугхольму подскакивали шюцкоровские автоматчики. Они донимали бойцов обстрелом, прощупывая щель для десантов.

В темную ночь на второе сентября с хорсенской пристани Томилов проводил взвод Щербаковского в засаду в район Кугхольма. На двух катерах Щербаковский отправился, чтобы подстеречь автоматчиков и как следует их проучить.

Томилов медленно зашагал вдоль берега, прислушиваясь к малейшему звуку на левом фланге. Он знал: когда Щербаковский начинает действовать, пробуждается вся округа.

Стучали топорами лесорубы, с залива доносились голоса плотовщиков.

— Гей!.. Трави помалу!..

— Полундра!.. — зычно кричал кто-то с берега.

«Тянут на Гунхольм плот, — подумал Томилов. — Опять Пружина базар устроил...»

На берегу у костра грел руки флегматичный лейтенант Пружина, недовольный тем, что его взводу поручили сплав плотов.

Подойдя к костру, Томилов поздоровался и спросил:

— Почему на плотах такой галдеж?

— Живые ж люди, — откликнулся Пружина. — Там целое отделение.

— А бурлачат сколько?

— Трое.

— Да вы четвертый, руки греете, — сердито сказал Томилов. — Переставить все наоборот: поменьше народу на плоту. И чтобы побыстрее тянули берегом. Шлюпка для буксирования готова?..

Пружина не успел ответить: на заливе поднялась пальба, да такая, что Пружина тотчас разбросал костер, а Томилов поспешил к командному пункту. Но стреляли не слева, где находился Щербаковский, а справа, со стороны Гунхольма.

Навстречу Томилову бежали писаря.

— Капитан послал поднимать резервные взводы рот...

Еще с порога Томилов услышал голос Пивоварова:

— ...Связь прекратилась на десятой минуте боя. Пять минометных батарей бьют по переправе на Старкерн и по отмелям...

Пивоваров докладывал по телефону в штаб базы. А Гранин, расстегнув китель, навалился на островную карту, разостланную на столе.

— Пружину надо подтянуть, Борис Митрофанович, — возможно спокойнее произнес Томилов, подсаживаясь рядом. — В ноль по чайной ложке — долго будем сплавлять плоты...

— Какую пружину? — не понял Гранин. — Тут Кабанов мне такую пружину сейчас накрутил — глаза на лоб лезут. Или Гунхольм будет наш, или долой с отряда...

— Ты не кипятись, не волнуйся. И Гунхольм будет наш, и отряд будет твой. Что произошло?

— Прохлопали, ротозеи, высадку. Я им наказывал: вахтенную службу нести, как на корабле. Записывать в журнале, чтобы все чин чином. На финском берегу чтобы муха незамеченной не пролетела. А они упустили выход финских катеров. Понимаешь, комиссар, пытались шюцкоры действовать по-нашему. Зашли было с тыла. Ну, дали им по морде. По-нашему у них не выходит. Тогда они бросили весь десант на северный берег, вот сюда, перед Восьмеркой... Так назывался перешеек, соединяющий обе половины Гунхольма, похожего на восьмерку.

— Восьмерка наша?

— То-то и неизвестно, наша ли. Пулемет стучит там станковый, как будто наш... Ну, что там еще? — У входа в каюту стоял писарь Манин.

— Взводы подняты по тревоге, товарищ капитан. Командир отделения разведки Богданов дожидается здесь. С Гунхольма прибыл связной.

— С этого надо было и начинать. Зови его сюда.

Промокший на переправах связной дрожал, докладывая о положении Гунхольма. Южная половина наша, на северной местами бои, на Восьмерке неясно. Томилов добивался от связного подробностей. Но Гранин вспылил:

— Да брось ты из него душу тянуть! Видишь, она у него и так в пятках. Ступай на остров. Передай командиру: держать Восьмерку до последнего дыхания. Подкрепление сейчас пришлю...

«Щербаковского нет под рукой, — досадовал Гранин, — тот наверняка удержал бы Восьмерку».

А с Кугхольма доложили, что резервная рота помешала финскому десанту приблизиться к острову. Один катер резервной роты курсирует возле острова, другой куда-то ушел.

«Наверно, сюда спешит, — решил Гранин. — Ишь ты, немцы Таллин взяли, а финны радуются. Лезут на нас со всех сторон».

— Ну, каковы твои планы, Федор Георгиевич? — Гранин уже обрел обычное спокойствие и обдумывал варианты контратаки.

— Я предлагаю такой план, — с готовностью откликнулся Пивоваров. — Соберем из резервов роту, помимо нашей гвардии. Бросим через переправу на южную часть острова. У базы попросим огоньку вот сюда, по северной части и по этой бухточке. — Пивоваров указал место, где он когда-то высаживался с Щербаковским. — Там наверняка находятся шлюпки, на которых прибыли финны. К утру соберем силы в кулак и одновременно с отсекающим артиллерийским огнем начнем контратаку.

— Как это у вас с комиссаром гладенько получается! Сосредоточим... отсекающий... атакуем... А противник будет сидеть и поджидать?! Мы здесь ослабим — он сюда ударит и на Гунхольм за ночь сил накидает. Им, наверно, Гитлер сегодня такого фитиля задал за бездействие, что они на рожон лезут.

— Да ты не кипятись, Борис Митрофанович. Что ты сам предлагаешь?

— А ты, комиссар, что скажешь?

— По-моему, Федор прав. Во всяком случае насчет огня. Надо просить у Ханко огня по плавсредствам финнов и по Восьмерке. Не давать больше ни высаживаться, ни продвигаться вперед.

— А если на Восьмерке наши?.. Нельзя действовать по стандарту. Финны привыкли к нашей тактике, а мы их сейчас обойдем. Хорсен ослаблять не будем. Передай на все острова, чтобы сидели в готовности. На Восьмерку бросим сейчас через переправу саперов, строителей — всех, кто болтается тут в лесу. Резервную роту собрать и на двух катерах в тыл! Вызывай лейтенанта Репнина.

— Лейтенант Репнин здесь! — раздался голос Репнина: он был вызван на КП вместе с другими командирами.

— Ну, ученый историк, — ухмыльнулся Гранин, — придется тебе сегодня повоевать. Помнишь, как ты перед войной на партактиве с Барсуковым сцепился? Взаимодействие отстаивал?..

— Это когда про супоросую свинью шел спор? — в тон ему подхватил Репнин.

— Экий ты насмешник! — Гранин опасливо покосился на Томилова. — Ну, вот что. Давай, Репнин, на практике отрабатывать взаимодействие пехоты с моряками. Отправляйся на Гунхольм. Форсируй вот эти оба проливчика и займи оборону на Восьмерке. Твоя задача — оседлать ее раньше финнов и держать, пока у них в тыл не высадится резервная рота. А тогда бей противника и в хвост и в гриву, и чтобы к утру остров был наш. Понял? Повтори...

— Надо дать ему провожатого, чтобы не запутался в наших треклятых хольмах, — предложил Томилов.

— Дадим. В помощь возьми, Репнин, плотовщиков. Да накрути этого Пружину как следует, чтобы комиссар мне на него больше не жаловался. А провожатым пойдет Богданыч. Он Гунхольм с бою брал и дорогу туда знает... Будет у тебя за комиссара, — глянув на Томилова, завершил довольный собой Гранин.

— Согласен, — подтвердил Томилов. — Богданов храбрый, хороший коммунист, товарищ Репнин. Он вам во многом поможет.

Вскоре Репнин и Богданыч во главе саперов и «бурлаков» Пружины скрылись во тьме, в направлении переправы на Старкерн.

* * *

Что-то новое увидел Богданыч в действиях Репнина. Он привык к лихости, к матросской удали, а Репнин, бесстрашный и быстрый, все делал спокойно и обдуманно.

Репнин берег людей. На переправе стоял невообразимый грохот. Репнин не стал бросать солдат напролом, скопом. Он всех укрыл под скалой. Пружину оставил на этом берегу, наказав только по свистку отправлять солдат к переправе — не всех сразу, а поотделенно. А сам с Богданычем и Думичевым по узким дощечкам перебежал на Старкерн, встал на другом берегу и, протянув во тьму руку, подхватывал и поддерживал каждого, кто по его свистку под перекрестным огнем переходил через пролив. Солдаты, поддержанные рукой командира, уверенней ступали на землю, которая до этого казалась им пеклом.

Богданыч отводил отделение за отделением вперед. Лежа рядом с незнакомыми саперами, он рассказывал им о прошлых боях на этой же переправе, о листке с присягой в простреленном комсомольском билете сержанта Нечипоренко, о подвигах Василия Камолова на Старкерне, на безымянной скале, через которую еще предстояло пройти.

Солдаты перебегали вперед на эту скалу, снова залегали и опять под огнем продвигались ко второму проливу. Слушая, что говорил им матрос, они понимали, что идут тяжелым, но славным путем героев.

На берегу пролива Репнин пересчитал солдат: все были налицо.

— Перевяжите, товарищ лейтенант, — простонал кто-то рядом.

— Думичев? Баянист ты мой!.. Да тебе, кажется, руку повредило? Немедленно в санчасть!

— Рука действует, товарищ лейтенант, разрешите дальше с вами.

— Куда же тебе дальше? — Репнин перевязал Думичеву руку, но не отпускал ее. — Ну, гляди. Оставайся при мне за связного. Передай всем: в паузах, когда автоматчики замолчат, переползать дальше. Переправляться самостоятельно. Ждать меня на том берегу.

Репнин вошел в воду, чтобы перейти пролив вброд. Рядом разорвалась мина. Его оглушило, но он шел вперед, к берегу.

Он видел, что Богданыч и Думичев о чем-то его спрашивают, но о чем — не слыхал. Репнин нагнулся к ним и внятно произнес:

— Я ничего не слышу, не переспрашивайте. Слушать мою команду и точно исполнять. Нам задано захватить высоту в центре острова — Восьмерку и держать ее до атаки. Передайте: быстро перейдем пролив и сразу, без задержек, вперед до Восьмерки!..

С Восьмерки уже отходили бойцы островного гарнизона, когда с юга появился Репнин, с северо-запада, со стороны противника, нежданно-негаданно выскочил Щербаковский с частью своего взвода.

Действуя в районе Кугхольма, Щербаковский услыхал на правом фланге стрельбу, сообразил, что на Гунхольме неладно, один катер оставил в засаде, а на втором помчался именно к Восьмерке, которая так беспокоила в это время его командира и значение которой Щербаковский великолепно усвоил по прошлым боям.

Все черно в осенней ночи, но матросские бушлаты чернее тьмы; они испугали финнов, сбили с толку. Щербаковский беспрепятственно высадился там, где приставали шюцкоровские катера, и занял господствующее положение на Восьмерке.

Увидав подкрепление, Щербаковский невероятно обрадовался и совершенно неожиданно для Репнина обнял его.

— Идем в а-атаку, лейтенант! — во весь голос кричал Щербаковский.

Репнин услышал только одно слово «атака».

— Надо вначале узнать обстановку, а потом в атаку, — спокойно произнес Репнин, высвобождаясь из объятий Щербаковского.

— К-какая тут обстановка! Мы их без вас т-так чесанули, ни одного бойца при высадке не по-отеряли. Сколько у вас солдат? Т-ри десятка есть? У меня ч-чертова дюжина. О-орлы! За мной!..

Из взвода Репнина, разумеется, не тронулся с места ни один солдат.

— Хватит, Иван Петрович, — вмешался Богданыч. — Лейтенант оглушен. Он все равно твои лихие выкрики не слышит. А Гранин приказал: в атаку идти, только когда высадятся в тыл остальные. И учти: за главного — Репнин!

После боя за Эльмхольм авторитет Богданыча в роте стал незыблем.

— Б-будь по-вашему, — махнул рукой Щербаковский.

Но ему не сиделось спокойно на месте.

— Сынку! — крикнул он Алеше. — Живо подсчитай у ф-иников наличность.

Богданыч дернул Щербаковского за рукав и тихо, чтобы не слышали саперы, спросил:

— Кто здесь командир? Ты или Репнин? Отряд позоришь!

— От-ставить! — нехотя сказал Алеше Щербаковский.

Нагнувшись к Репнину, он так гаркнул ему в ухо, что не только оглушенный — глухой услышал бы:

— Разрешите, товарищ лейтенант, п-ровести разведку сил п-ротивника?

Репнин немало был наслышен о заике — главном старшине. Тот ему нравился, хотя, попади Щербаковский в саперный взвод, Репнин нашел бы средство воспитать из него образцового младшего командира.

Он сказал:

— Разведкой займутся разведчики. А вы, товарищ Щербаковский, держите оборону вдоль ската высоты. По сигналу ракетой — атака!

И Щербаковский повел своих матросов вперед, к подножию высоты, в оборону.

Разведчики доложили, что на передовой линии противника окопалось до шестидесяти финнов, а катера все еще постукивают и подкрепления идут. Репнин подозвал Думичева:

— Отправляйтесь на капе к Гранину и доложите обстановку.

Думичев медлил.

— В чем дело? — Репнина поразила неисполнительность старого соратника. — Ах, вот что! — он рассмеялся, догадавшись. — Чепуха. Гранину сейчас не до ваших глупостей. Да он и не сердится на вас...

И вот Сергей Думичев, образца тысяча девятьсот семнадцатого года, как он любил себя рекомендовать, бывший настройщик баянов из похороненного на дне Московского моря заштатного городишка Корчевы, а ныне бесстрашный сапер «линии Репнина», стоял перед капитаном Граниным на Хорсене, похудевший за ночь, взволнованный и готовый провалиться со стыда.

Веселая искорка пробежала по лицам всех, кто находился в этот трудный ночной час в каютке командного пункта.

Однако Гранину было не до шуток. Вопреки ожиданию, он просто, одним мимоходом брошенным словом успокоил сапера:

— Ну, командированный, выкладывай обстановку.

— Восьмерку держим, — бодро докладывал успокоенный Думичев. — Захватил ее прежде нас главный старшина Щербаковский. Финнов против нас — шестьдесят, во втором эшелоне — больше сотни. На катерах подбрасывают подкрепление. Мы готовы идти в атаку.

— Сами? — усмехнулся Гранин.

— Так точно.

— А не много ли на себя берете?

Томилов и Пивоваров рассмеялись. Думичев покраснел.

— Ну ладно, — примирительно сказал Гранин. — Бегом на Восьмерку! Передай, что сейчас сам пойду в атаку. По двум красным ракетам — вперед.

Когда Думичев выбежал из каютки, Гранин сказал Пивоварову:

— Доложи наверх, что Восьмерку держим и не отдадим. Прикажи снарядить два катера. Сейчас сам поведу резервную роту!

— А писаря Манина посадим командовать отрядом? — ехидно подхватил Томилов. — Нет, хватит. — Он решительно встал и взял висевший на стене автомат. — Манин остается на своем месте. Гранин — на своем. А комиссар идет в бой. Сейчас мой черед. — И быстро вышел из КП, направляясь на пристань.

С Ханко все время названивал Барсуков:

— Вышел десант? Почему медлите с десантом?..

— Да что он подгоняет! — сердился Пивоваров. — Десанту еще не вышел срок. У нас есть еще время...

— Где Гранин? — снова названивал Барсуков. — Где комиссар?

«Вторая неприятность на островах в течение последних недель, — горько размышлял Гранин и вспомнил слова Кабанова: «Покроете позором имя отряда, если не отобьете за ночь остров!» Но ведь могут случаться на войне неожиданности? Нет, — отвечал сам себе Гранин, — не должно быть неожиданностей. Все подкручу, всех подтяну. Но чтобы такого больше не было...»

На пристани Томилов распределял по шлюпкам резервную роту, каждому коммунисту и комсомольцу наказывал, кто и что должен делать: кто покрепче да ловчее — на весла, кто побойчее — прыгать за борт, а это не так просто в сентябре, в холодную балтийскую осень.

— Помните, товарищи, — говорил Томилов, — защита Гангута возложена на нас Верховным Главнокомандующим, Как ни велик фронт, а я твердо знаю, что Сталин в курсе всего, что вот сейчас происходит на Ханко. Ему все докладывают. И капитан Гранин может сейчас смело доложить командующему, а наш командующий передаст прямо в Кремль, что мы ни одного камня не уступим врагу и с острова его сшибем! Ура, товарищи! — крикнул Томилов и тут же спохватился: — Только тихо, тише...

Какой там!..

— Ура-а-а! — прокатилось по Хорсену и донеслось даже до командного пункта в то мгновение, когда с Ханко в очередной раз Барсуков запрашивал:

— Почему не выходит десант?

— Комиссар митинг проводит, — простодушно доложил писарь Манин. — Вот сейчас уже пошли...

— Какой митинг?! Комиссара к телефону!

— Дай-ка трубочку, — протянул руку Гранин. — Комиссар ушел в десант, товарищ ноль три!

— Вернется — передайте Мое приказание: за задержку десанта трое суток ареста.

— А если не вернется?..

Гранин подождал — ответа не последовало.

Видимо, Барсуков бросил трубку.

Гунхольм отбили. К утру противник потерял на этом острове остатки десантной группировки, которая воевала против отряда Гранина на западном фланге Ханко.

Резервную роту и плотовщиков лейтенанта Пружины Гранин оставил в обороне Гунхольма, дав трое суток на сооружение укрытий и дзотов.

Пружине Гранин наказал:

— Давайте теперь делать так: ты живешь не на Хорсене, а там, куда гонишь плоты. На Хорсен приходи только за плотами. А руки греть у костра — это, сделай милость, на Гунхольме...

Такой поворот подстегнул Пружину. На Гунхольме не очень-то разойдешься с кострами, и он, испытав, что значит воевать без убежищ, гнал курьерским все изделия Репнина с Хорсена на остров. На Гунхольме их подхватывал Думичев, который днем лежал в обороне с матросами, а ночью распоряжался ими, укрепляя остров.

Командиром резервной роты до прибытия подходящего человека с Ханко Гранин поставил Щербаковского.

Мог наконец Щербаковский вписать свою фамилию во главе списка всей роты. Но теперь это его не тешило. Была на то веская причина.

Щербаковский задумал вступить в партию и попросил у Богданыча рекомендацию. А тот помолчал и сказал:

— Подумаю, Иван Петрович. Хороший ты вояка, но дисциплина у тебя, сам понимаешь, хромает на обе ноги...

Щербаковский вспыхнул, что-то проворчал, но задумался.

Скажи такое его соперник Бархатов, Щербаковский встал бы на дыбы. А в этого маленького комендора, которого теперь иначе как комиссаром не называли, Щербаковский верил до конца. Была в словах Богданыча сила убеждения, потому что говорил он только то, что думал и во что твердо верил. Скажет он по-свойски, но так точно и прямо, словно в душу смотрит, и все ее уголки и закоулки осветит.

При Богданыче Щербаковский перестал бахвалиться. Не так чтобы уж совсем не «травил» (разве способен на такое Щербаковский?), но меньше и как-то стеснительно рассказывал про свои путешествия на Малайю, в Гонолулу, про императора Пу И да про губернатора Таи, хотя, надо сказать, Богданычу его «травля» нравилась и он от души смеялся над сказками и присказками главного старшины, отныне мичмана.

Щербаковский начинал при нем рассуждать про Ленинград, где у него остались жена и малый сынишка, про «з-олотые денечки, когда ж-жили не тужили, а жизнь к-ак следует только на ф-ронте оценили». Но и тут, конечно, с шуточками и с азартом, в свойственной ему категорической форме Щербаковский доказывал, что краше Ленинграда на свете города нет. Туляк Богданыч расхваливал свой родной город. Находились поклонники Свердловска или Владивостока. Но Щербаковский настаивал на своем. Редко соглашаясь в чем-нибудь с Щербаковским, Бархатов в вопросе о Ленинграде поддерживал его целиком.

Еще в одном Щербаковский и Бархатов были единодушны: в любви к героям гражданской войны и особенно к Василию Ивановичу Чапаеву. Оба — Бархатов и Щербаковский — способны были наизусть читать на разные голоса сцены из фильма «Чапаев». Только они всегда спорили, кому читать за Петьку, кому за Чапаева. Бархатов доказывал, что Щербаковскому нельзя читать за Чапаева, потому что при его заикании у слушателей терпения не хватит дождаться, пока он произнесет, допустим, всю речь Василия Ивановича на сельском митинге...

Чтобы прекратить спор, вмешивался Богданыч и предлагал всем сообща пропеть по-чапаевски «вечную память», заменяя, разумеется, имя Колчака и присных Маннергеймом либо Гитлером.

Басов в роте не было, все птенцы-зеленцы, тонкоголосые. Под общий хохот Богданыч вскакивал на ящик посреди ротной пещеры и сиплым голосом выпаливал:

— Всем контрреволюционерам, империалистам, капиталистам, разным белым социалистам, монархистам, фашистам и другим авантюристам, мародерам и дезертирам, толстопузым банкирам, финским задиракам и воякам, Гитлеру и гитлерятам и всяким прочим муссолинятам, от утра до ночи, всей подобной сволочи — ве-ечная па-амять!..

Но такие споры происходили в блаженном уюте Кротовой норы или ротной пещеры на Хорсене. На Гунхольме рота уже двое суток жила под перекрестным огнем противника. Кроме камней, никакой защиты. Все разрушено, сметено. Пронзительный осенний ветер и проливной дождь пробирают насквозь людей, которые вплавь форсировали два пролива, ночь воевали и вот уже сорок с лишним часов лежат на сырых камнях, в мокрой одежде, не имея возможности ни встать во весь рост, ни просушиться, ни поспать.

Лежат окоченевшие бойцы, и поговорить даже не с кем, потому что только пулеметчикам счастье — они находятся всегда по двое, по трое. А остальных Щербаковский расставил по острову вкруговую так, чтобы мышь живой не проскочила. Вдвоем с Богданычем он обошел все скалы, лощинки, обмозговал, где и как лучше расположить временную оборону, куда доставлять патроны и мины, как безопаснее подносить их матросам, а в глубине расположил на отдых небольшой резерв. Научился же кое-чему за эти месяцы мичман Щербаковский от командиров-пехотинцев!

Ночью становилось повеселее: хоть огонь и усиливался, зато была работа — строили дзоты. А днем опять те же муки.

Вот тут-то Щербаковский новыми глазами посмотрел на коммуниста Богданыча, которого Томилов оставил за политрука роты.

Эти двое суток Богданыч не знал ни сна, ни покоя. Круговая оборона стала маршрутом его беспрерывного движения по острову. «Как заведенный», — думал о нем Щербаковский. В бою Щербаковский тоже не знал устали, в атаке никогда не утомлялся, но в обороне, особенно при вынужденном пребывании на одном месте, скисал. А Богданыч — тот успевал за день переговорить, и не раз, с каждым, буквально с каждым солдатом и матросом, чтобы люди не чувствовали себя одинокими. Бойцов ведь интересовало все на свете: и что творится под Ленинградом, и какова сводка с юга. Мало утешительного узнавал Богданыч, слушая по телефону выжимки из очередного сообщения Информбюро. Но он говорил товарищам правду, и люди были благодарны ему за эту правду, зная, что даже маленькая победа не дается без труда и мук.

— А не удалось им усидеть на Гунхольме, — бросал Богданыч бойцу, которого допекали вражеские автоматчики с соседнего острова. — Как они хотели тут быть! Подумай, продуктов навезли — два катера. У них там голод. Нормы поизрасходовали. Вот теперь злятся и стреляют.

— Ничего. Пошумят, пошумят и бросят. Всех скал им не разбить и нас отсюда не вытурить.

— Правильно говоришь. Стереги это место пуще глаза. Имей в виду: твое место самое главное в обороне.

Богданыч бежал дальше, к следующему солдату или матросу, автоматчику или пулеметчику.

— Говорят, в сводке Информбюро написано, что мы побили финнов на острове Г. Как думаешь, не про наш ли это остров?

— Ну да! Так и жди! О нас не напишут в сводке, — отмахивался пулеметчик.

— Почему же ты так думаешь?

— Да уж больно мы далеко находимся. И бой наш не имел стратегии.

— Вот тебе на! Остров отвоевали, разбили десант противника, а пулеметчики говорят — не имел стратегии! Если так все будем воевать, скоро у Гитлера не останется солдат. Разве это не стратегия?

Богданыч все запоминал. Вернувшись к телефону, он вызывал Томилова.

— Заметочку бы в газету, товарищ комиссар, тиснуть. Очень бы это подняло дух бойцов.

— А вот ты и напиши заметку, Богданыч. Продиктуй по телефону Манину, а мы ее направим в «Красный Гангут».

— Какой же из меня корреспондент?!

— Стыдно, товарищ Богданов, так говорить. Корреспондент — тот же политический работник. А вы теперь политический работник. Я вот хлопочу, чтобы вас утвердили политруком роты. Вы должны написать, товарищ Богданов.

Долго ли заметке с Гунхольма по телефонным проводам дойти до Хорсена, с Хорсена до полуострова, до редакционного подвала, пройти через руки уже выздоровевшего Фомина к наборщику и очутиться на свежем газетном листе?!

Через день «Кормилец» доставил газету с заметкой об острове Г. на Хорсен, и Томилов специальным нарочным прислал ее Богданычу.

Богданыч пополз к тем же пулеметчикам, которые не верили в «стратегию». Он показал им газету.

— Вот видите, «Красный Гангут» уже написал. В «Правде» тоже будет напечатано. Почему же думаете, что в сводку не можем попасть? Прочитают в Ставке в рапорте нашего командующего и скажут: дать героев Гунхольма в утреннее сообщение Советского информбюро...

— Преувеличиваешь, Богданыч...

— С тобой одно удовольствие говорить. У меня, кажется, даже ноги просохли...

— Раз просохли, так вот послушай листовочку. Прислали вместе с газетой. Про гибель неизвестного моряка — героя с лидера «Минск», замученного фашистами под Таллином. Жалко, имя еще не установлено. Ведь это мой родной корабль.

И Богданыч читал бойцам о заживо сожженном фашистами на костре матросе с лидера «Минск», имя которого — Евгений Никонов — советские люди узнали только много времени спустя.

— Много погибает героев, — говорили пулеметчики. — Сколько безвестных могилок разбросано по всей земле... Вася Камолов... Лейтенант Фетисов... Сосунов...

— Всем поставим памятники, ни одного безвестного не будет!

— Всем не поставишь, комиссар...

— Нет, всем, каждому! И погибшим и живым. Великий памятник создадим! Чтобы на всех сразу... Ты в Таллине бывал?

— Бывал.

— Памятник матросам «Русалки» видел?

— Видел.

— А что на нем написано? Не помнишь! А я не забыл. — Голос Богданыча зазвучал глухо и вместе с тем торжественно. — На нем написано: «Россияне не забывают своих героев-мучеников». Понял?..

И опять дальше бежал Богданыч по своему круговому маршруту, провожаемый грохотом моря, свистом шальных пуль и благодарными взглядами товарищей.

Он остановился возле окопа Алеши.

— Орленок, — подозвал он Алешу. — Тебе партийное поручение...

Алеша покраснел: в ночь боя за Гунхольм он подал заявление о приеме кандидатом в члены партии. Его рекомендовали комсомольская организация и сам Богданыч. Третьей должна быть рекомендация, обещанная Гончаровым, но Гончаров все еще не прислал ее. Богданыч предлагал Алеше получить рекомендацию у другого коммуниста в отряде. Однако Алеша хотел дождаться именно рекомендации Гончарова. «Партийное поручение» — это льстило Алеше и волновало его. Богданыч с ним разговаривает уже как с кандидатом партии.

— Что прикажете, товарищ политрук?

— Вон там, в окопе, лежит Гущин, из новеньких, — сказал Богданыч. — Ему, сам знаешь, тревожно одному. Не привык под огнем, еще не вжился в наше дело. Так ты, Алеша, наведывайся изредка. Подбодри его. Своего окопа, конечно, надолго не бросай. А так: сходишь, поговоришь — и возвращайся к себе...

— Есть подбодрить, товарищ политрук... А как мое заявление?

— Вернемся на Хорсен, соберем бюро. На первом же собрании рассмотрим твое заявление. Только бы скорее получить рекомендацию от Гончарова.

Думичев лежал в обороне у не достроенного за ночь дзота. При свете дня, хотя и серого, строить нельзя: недоделанную работу противнику не показывали — разнесет.

Нравился Богданычу комсорг саперов. Он знал про его неудачную встречу с Граниным. Щербаковский после этой истории Думичеву прохода не давал. Богданыч же все время защищал Думичева, понимая, что он тут ни при чем. Ну, ошибся человек, не узнал командира — так чего же над ним смеяться? А человек он веселый, бодрый, таким людям цены нет. Когда ни подойдешь — в холод, в слякоть, под огнем, он напевает свою любимую песенку:

Догорал уже костер,
Подошел к нему сапер:
«Расскажи-ка лучше вот,
Как нашел ты вражий дот?»

Думичеву Богданыч поручил беседовать с подчиненными Пружины, веря, что уж этот сапер сумеет поднять дух в подразделении нерасторопных плотовщиков.

Богданычу вообще саперы нравились, только резало глаз, что они носят каски. Впрочем, Томилов сам носил теперь каску и требовал того же от Богданыча. Богданыч каски не надевал, стесняясь матросов: «Вот, скажут, политруком стал, под каской прячется». Глядя на Думичева и на остальных саперов, Богданыч думал: «Не так-то важно, пожалуй, что про тебя вздумают сказать, если всем известно, какой ты боец». Но каску все же надевал только на так называемом КП и только для примера — при Щербаковском. А перебегая на передовую, доставал из кармана бескозырку.

Однажды Богданыч разговорился с Думичевым про то и се, про пользу солдатской каски и на всякие другие темы, Думичев расхрабрился и спросил:

— Товарищ политрук, я все время хотел с вами поговорить, но не решался. У вас на Ханко однофамилец есть? Тоже Александр...

— Сашок? Большой? — Богданыч всегда волновался при упоминании имени пропавшего друга. — Откуда ты его знаешь?

— Мы с ним вместе прилетели на Ханко, и наш лейтенант тоже его знает. Ох, и злой он был, ваш тезка, на буржуев. Все хотел драться. Одного офицерика так тряхнул, что тот чуть душу богу не отдал. Вполне мог получиться дипломатический конфликт. А все из-за чего? Из-за того, что офицерик ударил своего денщика...

— А потом?

— Что потом? Потом финн уехал...

— Да нет. Богданова ты потом видел?

— В последний раз — в ночь на двадцать второе июня, на электроходе. Жену беременную в Ленинград отвозил. — Думичев вспомнил и смутился: — Здесь она осталась. Знаком я с ней...

— А-а... — разочарованно протянул Богданыч. — Дело-то когда было...

— А вы ему не брат, товарищ политрук?

— Брат, — подтвердил Богданыч и молча отправился дальше по своему круговому маршруту.

Богданыч давно собирался побывать на Ханко и разыскать в госпитале Любу Богданову. Может, она имеет какие-либо вести о муже. Но на Ханко Богданычу все не приходилось побывать.

Когда прошли двое мучительных суток на Гунхольме и настали третьи — уже в дзотах, укрытиях, в надежных блиндажиках, — когда миновало это тяжелое время, позвонил Гранин и приказал резервной роте сдать остров постоянному гарнизону.

Рота вернулась на Хорсен.

Богданычу предстояло идти наконец на Ханко — отдохнуть в даче на Утином носу.

На Ханко собирались и сам капитан с комиссаром: их вызывали для доклада на командный пункт.

Дальше
Место для рекламы