Содержание
«Военная Литература»
Проза войны

Глава седьмая.

Семеро с Хорсена

Допрос пленного офицера, захваченного Петром Сокуром, не разрешил загадку Моргонланда. Не понимая, что нужно русскому артиллеристу, пленный старался ему угодить и усердно расписывал страх соотечественников перед русскими снарядами.

Гранину это льстило: пусть капитан Сукач слышит, что врагу памятны не только удары пехоты.

Пленный обмолвился о каком-то предательстве на далеком острове, где русская артиллерия перебила многих финских офицеров и немецких инструкторов.

— На Моргонланде? — живо спросил Гранин. — Там, где взорвался маяк?

Пленный сказал:

— Маяка на том острове не было. Там стояла деревянная наблюдательная вышка, на которую не стоило бы тратить снарядов, если бы предатель не сообщил вам об офицерских сборах на острове.

— Было такое дело? — спросил Гранина Сукач.

— А, припоминаю, — небрежно бросил Гранин, но не выдержал и сознался: — Худо финнам живется, если на каждом шагу им мерещатся заговоры. Ничего, Яков Сидорович, мы про эти сборы не знали. Просто Брагину приказано было зажечь вышку на острове Порсэ. А он долго не мог в нее угодить. Я ему еще всыпал за перерасход снарядов.

— Теперь придется наградить?

— Да уж сегодня утешу...

Гранин вернулся в дивизион, так и не узнав ничего про Моргонланд.

Впрочем, какая разница, отчего и почему взорвался маяк? Нет маяка — и все. Гранин вдруг понял, что загадка им выдумана: тоскует душа по боевому, настоящему делу.

После первого залпа не было настоящего дела. Финское радио то извещало, будто Ханко уже занят частями «Ударной группы», то сообщало о новом сроке, установленном Маннергеймом, — разгромить русских к 1 августа. Многочисленные штурмы перешейка не приносили успеха. Противник осторожно прощупывал, выискивал слабые места на флангах, одновременно сжимая ханковцев блокадой, бомбя и пытаясь терроризировать артиллерийским огнем.

Гранину хотелось бы выйти навстречу врагу, заманить его корабли к скалам, заставить драться, навязать бой, — вот это будет помощь фронту Великой войны! Сводки с фронта поступали плохие. Каждая сводка будто спрашивала: «А какое участие принимаешь в этой битве ты, морской артиллерист Гранин? Сделал ли ты все, что в твоих силах, для разгрома врага?»

Он помогал пехоте, помогал летчикам — хорошо, благодарные письма шлют.

Но где же морской противник? Где германские и финские корабли?..

Появление «Ильмаринена» так обрадовало Гранина, что он примчался на Утиный мыс, чтобы лично руководить огнем батареи. Но броненосец при первых же ответных залпах ушел прочь. Гранин настолько расстроился, что не заметил обиды, нанесенной им командиру батареи. Ему указал на это Пивоваров. «Зачем, говорит, ты, командир дивизиона, в решающую минуту подменил командира батареи?» И батальонный комиссар Данилин, обычно покладистый, мирный, пробурчал: некрасиво, мол, лишать молодого командира радости боевой минуты, к которой тот готовился годами. Гранин рассердился:

— Да что вы привязались? Какая минута?! Не мы же прогнали броненосец, а летчики! Вот поеду к Белоусу и узнаю, далеко ли ушел этот «Ильмаринен»...

Белоус огорчил Гранина:

— Удрал броненосец, и, видимо, надолго. Наши бомбардировщики его преследуют. А тебе спасибо за контрбатарейную борьбу. Как твои пушкари открывают огонь — нам дышать можно. Только бейте не сразу, как мы взлетаем, а погодя, перед посадкой. Садиться, дьяволы, не дают. Когда Игнатьев нашел «Ильмаринен», они до того обозлились, что бросили на посадочную полосу пятьсот снарядов. Я уже прикидываю, нельзя ли где выкорчевать лес и устроить запасную площадку...

Вечером Гранин изливал Пивоварову душу:

— Был у Сукача. Сукач воюет. Разведчики ходят на ту сторону, у финнов пушку стащили. Сукач хвастает, что его снайпер Сокур перебил врагов больше, чем весь наш дивизион. Был у Белоуса. Воюет. Топит корабли, штурмует Турку. Алексею Антоненко и Петру Бринько звание Героя Советского Союза присвоили. Алексей Касьяныч Антоненко в один день сбил три самолета: утром — в Таллине, днем — по пути на Ханко, вечером — над Ханко. А мы с тобой? Строим блиндажи в три наката, будто собираемся принять на позиции все бомбы и снаряды, что есть у Гитлера на складах. Содействуем. Поддерживаем. Перекидываемся снарядами. Хоть бы завалящий эсминец к берегу сунулся — и то дело...

Пивоваров сам мечтал об этом. Но он любил расхолаживать Гранина.

— Мы же артиллеристы, Борис Митрофанович. Наша война — позиционная.

— Знаю, что не хлебопеки. Но я сплю и вижу, как мы с тобой в тыл к финнам пойдем. Нам приказано жечь землю под ногами врага. Нам, нам с тобой положено этим заниматься. За это народ столько лет кормил нас! А направление — слыхал? Витебское!.. Эх, пустил бы Кабанов нас в Финляндию, мы бы им весь тыл расковыряли. Помнишь, Федор, как лазили по Койвисто, по Сескару? Какие люди с нами шли — молодец к молодцу!..

И начались воспоминания: про зиму сорокового года, про то, как мчались пятьсот матросов белыми призраками по снежным полям Финляндии, как распахивали они перед атакой промерзшие халаты, чтобы на страх врагу в черных бушлатах идти в бой.

Вечерком Гранин брал баян, пристраивался возле КП и напевал:

Сама садик я садила...

Это значило, что Гранин тоскует, что ему не терпится в бой.

* * *

Гроза разразилась на западном фланге, на пограничном острове Хорсен. Когда-то там жил состоятельный финн, владелец каменного дома в лощине на северной стороне и моторного барказа, на котором он по ночам путешествовал в Швецию и на Аланды, оказывая услуги полковнику Экхольму и одновременно перевозя контрабанду. Наши пограничники, заняв это опустевшее шпионское гнездо, установили там дозорный пост. А с первого дня войны оборону на Хорсене держал взвод солдат.

Тактически Хорсен расположен выгодно. Сравнительно небольшой пролив отделяет его от материка. Окруженный множеством островков и заросших мхом обрывистых скал, он господствует над западными подходами к Ханко, в частности к позициям батарей Гранина. Но и сам Хорсен уязвим, особенно с севера. Узкие мостки переправы ведут оттуда на финский островок Старкерн, а за Старкерном цепь отмелей и рифов и снова остров Гунхольм. С берега на берег тут можно перебраться вброд.

С первого часа войны по Хорсену били минометы и пулеметы, а после провала финских штурмов на Петровской просеке — и артиллерия.

Хорсен горел. От единственного дома уцелели только высокая черная труба и половина подвала. Несколько раз в день шюцкоровцы разведывали переправу. Взвод, оборонявший Хорсен, понес большие потери. Настал час, когда в живых остались раненный в голову сержант и семеро солдат, закопченных, измученных многодневным боем и бессонницей.

Сержант рассудил, что о круговой обороне острова нечего и помышлять: надо дожидаться подкреплений. А пока он закрепился на развалинах у переправы, о чем доложил по телефону на материк. Потом связь с материком оборвалась.

На Ханко еще нигде и никто не отступал. Мысль об отходе казалась солдатам чудовищной. Солдаты понимали, что остров без поддержки удержать немыслимо. Не всем, возможно, суждено дожить до того часа, когда придет смена. Но смена будет. Надо драться, чтобы задержать врага.

Отстреливались, считая каждый патрон. Бросали гранату лишь тогда, когда финны добирались уже до берега. Переправа стала непроходимой. Когда Кабанову доложили, что с запада, со стороны острова Кугхольм, к Хорсену направляется финский десант, он приказал штабу артиллерии отсекающим огнем воспрепятствовать продвижению противника, а за бойцами, которые обороняют переправу на северной стороне, против Старкерна и Гунхольма, послать буксир и снять их с острова.

Летали в тот район эмбеэрушки Гангута — их осталось три на морском аэродроме, — летчики установили, что в районе Вестервик и во всех бухточках полуострова Подваландет сосредоточены лодки, катера и солдаты.

В полуденный час из Рыбачьей слободки на западном берегу Ханко к Хорсену вышел «Кормилец». На полдороге буксир обстреляли, но в эту минуту Гранин начал с финнами перестрелку. «Кормилец» проскочил к северо-восточной части Хорсена, к крутой высоте, за которой находился дом над северной переправой.

— Как же их поскорее сюда вызвать, пока финны заняты перестрелкой? — вслух произнес Шустров, выбирая, кого из вольнонаемных матросов послать на остров.

— Позвольте, Василий Иванович, мне сбегать? — попросил Алеша. Он бывал на Хорсене еще в мирные дни. — Я помню, где этот дом. Мы туда для пограничников консервы носили.

— Беги, сынок. Только поберегись финнов. Скажи, чтобы солдаты поспешили. Я продержусь тут, возле берега.

Алеша перемахнул за борт и по торчащим из воды скользким и острым камням добрался до суши.

На гребень высоты он выбрался, разодрав в кровь руки. За каждым из дремучих кустов Алеше мерещился враг, а в руках у него не было никакого оружия, кроме перочинного ножичка, подаренного Катей. Алеша оглянулся на море. Из рубки «Кормильца» чья-то рука ободряюще помахала ему фуражкой. «Василий Иванович тревожится!»

Алеша смелее побежал по обратному склону высоты вниз.

На месте знакомого дома торчала только труба, черная, простреленная снарядом насквозь, с нависшим над землей куском карниза. А вокруг — воронки, поломанные деревья, кирпич и бурая пыль, еще не опавшая после недавнего взрыва.

— Стой! — испугал Алешу внезапный окрик.

— Не стреляйте, товарищи, я с «Кормильца», за вами.

Перед Алешей стоял огненно-рыжий сержант с перебинтованной головой, обросший густой щетиной, закопченной и от этого похожей на запекшуюся кровь.

— С какого «Кормильца»? — грубо спросил сержант, разглядывая незнакомого, в матросской одежде парня.

— С буксира. Приказано вас снять с острова.

— Снять с острова?! — Сержант смотрел на Алешу с подозрением. — Хмара! Обыскать!

От обиды Алешу зазнобило. Но он и не шелохнулся, когда из развалин поднялся и подошел боец, такой же заросший, как и сержант, только не рыжий, а чернобородый. Алеша дал себя обшарить, впрочем рук не подняв, как не поднял когда-то рук матрос Богданыч, плененный по недоразумению Граниным на финском фронте.

— Не тронь, я сам! — Алеша схватил чернобородого за руку, едва тот нащупал под тельняшкой кармашек с комсомольским билетом.

Билет Алеша показал сержанту, не выпуская из рук.

Сержант вынул свой билет и сверил подписи и печати, — он тоже вступил в комсомол на Ханко. Сличая лицо парня с фотографией, он невольно глянул на свою карточку и машинально провел ладонью по щетине: попадись он сам с такой физиономией на проверке, ему бы несдобровать.

— Значит, за нами, говоришь? — вздохнул сержант, не посмев произнести вслух то, о чем горько подумал каждый из его солдат: «Значит, сдаем остров, на котором погибли лучшие из нас?!»

— Василий Иванович просил поскорее, а то снарядами накроют.

— За мной, товарищи! — крикнул сержант, подхватывая оружие и телефонный аппарат и не расспрашивая, кто такой Василий Иванович.

А финны уже высадились с запада на Хорсен, прошли к побережью, где болтался в дрейфе буксир, и на гребне высоты, через которую только что перебегал Алеша, устанавливали пулемет.

Кляня себя за то, что послал безоружного юношу на верную гибель, Шустров совершал немыслимые для буксира маневры, крутился под пулеметным огнем, рискуя напороться на риф. Он не мог бросить солдат и Алешу, а пули уже разнесли вдребезги козырек над рубкой и решетили ветхие борта «Кормильца».

— Не дадут ему к берегу подойти! — прошептал Алеша, когда солдаты стороной, по более короткой дороге, вывели его к обрыву.

— Держи, — сержант сунул Алеше телефонный аппарат и, распластавшись на земле, пополз по гребню высоты к финскому пулемету.

Солдаты — за ним. Алеша остался один. Он почувствовал всю горечь безоружного человека в бою. Что предпринять?

Ему показалось, что буксир уходит.

«Мы здесь!» — хотелось крикнуть во весь голос. Алеша выбежал на склон сопки, сорвал с головы бескозырку и просемафорил те же слова по хорошо заученной им флажной азбуке.

«Кормилец» повернул к берегу, под пулеметный огонь.

Пули свистели над Алешей; он прижался к старому дубу, пустившему корни на склоне высоты, наверно, полвека назад.

Наверху вдруг загремело — сержант бросил гранаты. Возле Алеши прожужжал и ткнулся в кору дуба осколочек.

Перочинным ножом Алеша выковырял из коры черный бесформенный кружочек металла и спрятал в карман, «Подарю Кате».

С гребня высоты бегом спускались солдаты. Сержант катил за собой финский пулемет.

Двое взяли пулемет на плечи — чернобородый Хмара и сержант — и понесли через отмель на буксир.

Когда «Кормилец» выбрался в сравнительно безопасный район возле Рыбачьей слободки, Шустров, ни к кому не обращаясь, сказал:

— Сдали, значит, Хорсен... Да-а...

Никто ему не ответил. Только Хмара глянул на него исподлобья и пожевал сухими, обветренными губами. На пристани ждал начальник артиллерии Кобец.

— Оружие при вас? — спросил он.

— Так точно, товарищ майор! — доложил сержант, ничего не сказав про захваченный в бою финский пулемет.

— Тогда мыться, бриться, привести себя в христианский вид и ждать здесь приказаний. А вам, сержант, в госпиталь.

— Разрешите лучше в санчасть на перевязку, товарищ майор? — потупив глаза, попросил сержант.

Кобец понял.

— Хорошо. Если врачи разрешат, ждите здесь. — И подумал. «Ничего, сержант, еще навоюешься...»

Солдаты поселились в сарае возле пристани. Они ходили мрачные, во взгляде каждого встречного моряка им чудился укор: проворонили, мол, остров. И никому в голову не приходило рассказать про тяжелый бой, потому что остров все же сдали, а солдатское сердце не находило этому оправдания.

* * *

Кобец рассчитал, что семеро героев с Хорсена пригодятся в том деле, которое поручил ему подготовить Кабанов.

Кабанов во всем объеме видел угрозу, нависшую над Ханко. Противник блокадой сжимает горло гарнизону, стережет на подходах каждый корабль из Таллина и Кронштадта, пытается изолировать Ханко от всего мира, а теперь намерен захватить фланги и окончательно задушить базу.

— Хорсен мы отдали зря. Моя ошибка, — сказал Кабанов, поручая Кобецу срочно разработать план наступления на западном фланге. — Теперь надо нанести такой удар, при котором финнам придется больше заботиться о своем побережье, чем о нашем.

Кобец, вернувшись с пристани Рыбачьей слободки в штаб артиллерии, позвонил Гранину:

— Твой Пивоваров в пехотной тактике разбирается?

Гранин ответил:

— Начальник штаба разбирается во всем, когда рядом командир.

— Какой дипломат! Отпусти-ка Пивоварова на полдня ко мне. Дело к нему есть.

— Отпустить нетрудно, но, может быть, нам вместе приехать?

— Ты лучше за финнами следи. Чтобы летчиков не перебили на аэродроме, — поддразнил беспокойного друга Кобец.

— Ладно, ладно. Дождемся, что с островов начнут из пулеметов расстреливать моих комендоров, — рассердился Гранин, встревоженный столь близким соседством финнов с позициями дивизиона.

Пивоваров уехал один. Всю ночь с Кобецом и его помощниками он чертил схемы, готовил карты, подсчитывал. Вот когда пригодилась та рекогносцировка, которую затеял перед войной командир ОВРа Полегаев. Все подходы к островам и шхерные фарватеры промерены, места возможных высадок ясны, по картам Полегаева Кобец и Пивоваров откорректировали свои карты, теперь это же сможет проделать каждый командир десантного судна или десантной группы. Полегаев обещал Кобецу — выделить для поддержки надежный катер с командирами, знающими район Хорсена.

Утром в штаб артиллерии к Кобецу приехал Кабанов: он хотел на месте проверить все планы и расчеты намеченной вылазки.

— Трудитесь, я не буду мешать, — сказал Кабанов, узнав, что Кобец еще не закончил работу.

Он надел очки и присел в дежурной комнате с какой-то книжкой.

Каждые десять минут звонил телефон. Не зная, что Кабанов тут, Барсуков торопил Кобеца:

— Почему нет донесений о плане?

Кабанов не любил суеты. При очередном звонке он не выдержал «нейтралитета».

— Дайте мне трубочку, Сергей Спиридонович, и продолжайте заниматься своим делом... Товарищ Барсуков, — громко произнес Кабанов в телефон, — операцию проводит штаб соединения, и я здесь присутствую сам. Не дергайте их, не мешайте. Кончат — доложат...

Вскоре Кобец доложил Кабанову:

— Вот мы тут предлагаем обмануть противника. Он думает, что нас прежде всего беспокоит реванш, и ждет нас на Хорсене. Мы же открываем артиллерийский огонь по всей группе островов и ударяем одновременно на Хорсен и Кугхольм: без захвата на западном фланге острова Кугхольма Хорсену держаться трудно. Затем удар развивается на северо-восток, в направлении Старкерна и Гунхольма...

— Все хорошо, — выслушав весь план, одобрил Кабанов. — Только не масштабно решаете. Вы не использовали возможностей авиации. Когда начнут работать батареи, я вам вызову самолеты. А потом уже пойдет десант.

— Разрешите мне высадиться до окончания налета артиллерии и авиации, чтобы не дать противнику опомниться? — предложил Кобец.

Кабанов засмеялся.

— Согласен, но с одной поправкой! Десант поведет тот, кому его положено вести: Гранин. А нам с тобой, Сергей Спиридонович, придется сидеть в штабе. Такова уж наша судьба.

* * *

Гранин ждал Пивоварова. Все складывалось так, будто кто-то нарочно задумал тревожить его душу. Ночью пришла телефонограмма: выделить и снарядить столько-то бойцов, желательно на добровольных началах, для выполнения специального задания. «Снарядить! — кипятился Гранин, сам готовый пойти добровольцем. — Как казаков на войну — с конем и шашкой. А где я возьму лишнее оружие? Самому нужно!» Но все же к утру добровольцев отобрал и к походу подготовил.

Утром ему доложили, что возле КП его дожидается «какой-то солдат в юбке». Гранин вышел из подземелья и увидел хорошенькую медицинскую сестру, которая назвала его по имени и отчеству, напомнила, что в лыжном отряде капитана служили двое Богдановых, один из них ее муж, на подводной лодке он ушел в море и до сих пор не вернулся, а она верит, что он жив, и не желает отсиживаться здесь, в тылу.

— Чем же я могу вам помочь, если сам отсиживаюсь в тылу? — спросил Гранин.

— Возьмите меня сестрой в десант, — решительно произнесла Люба, убежденная, что ей предстоит выдержать бой за свое гражданское равноправие.

Часом раньше к ней прибежала Катя Белоус, ее ученица на курсах медсестер при госпитале, доверительно сообщила ей, что Гранин отправляется в десант для захвата побережья Ботнического залива, надо поторопиться, идти к нему лично, и пусть Люба похлопочет и за нее, за Катю. «Он меня знает, но вряд ли помнит, сколько мне лет, — сказала Катя. — Ты уж, Люба, объясни ему, что я взрослая. Служу. Военнослужащая».

— У нас, товарищ капитан, есть еще девушки, которые мне поручили с вами переговорить, — добавила Люба. — Очень преданные. Тоже хотят в десант.

— В десант? — Гранин многозначительно взглянул на уже заметно располневшую фигуру Любы. — Вам скоро в родильный дом идти, а не в десант. Да и кто вам сказал, что я собираюсь в десант?

— Все говорят, товарищ капитан, — уклончиво ответила Люба Богданова, решив, что Гранин скрывает от нее военную тайну. — У нас уже сестры пишут рапорты на ваше имя. Вот я принесла от себя и от Кати Белоус...

— Это от девчонки с косами? Удивительное дело. Школьницы всё про меня знают. А Гранин кучу детей нажил, а ничего про себя не знает.

— Мы не хуже любого краснофлотца будем воевать.

— Да говорю же я тебе, милая: никуда меня не посылают. Рожай, дорогая, сына на здоровье. Скорее, чем в десант, я к тебе в крестные пойду...

Люба ушла обиженная, решив обратиться в политотдел. А Гранин думал: «Живет слава былых походов. Матросы помнят. Девчонки знают. Неужто не вспомнит обо мне Кабанов?»

В сердцах он взялся было в неурочный час за баян. Но прибежал оперативный дежурный и доложил, что Кабанов вызывает капитана Гранина на флагманский командный пункт.

— У вас есть опыт прошлой войны, — сразу начал Кабанов, когда Гранин приехал на ФКП. — Создайте такой же лихой отряд, какой вам удалось создать на финском фронте. Формировать придется на ходу. Мы уже отобрали несколько десантных групп. Это начало. Дадим вам людей столько, сколько нужно. Сегодня ночью отправляйтесь на Хорсен. Ознакомьтесь на месте с обстановкой и оттуда доложите, можно ли там устроить главную базу вашего отряда.

Гранин на радостях растерялся и не понял:

— Хорсен захвачен противником?!

— Значит, его надо отобрать, — спокойно, с едва заметной усмешкой в глазах сказал Кабанов.

Гранин смутился: оплошал перед генералом. Теперь не будет его душе покоя.

— Кому прикажете сдать дивизион?

— Начальнику штаба.

— Разрешите, товарищ генерал, Пивоварову идти со мной?

Кабанов знал о старой дружбе Гранина с Пивоваровым, Пожалуй, при таком горячем командире нужен штабист, способный трезво разобраться в любой обстановке.

— Дивизион сдайте капитану Тудеру, — решил Кабанов. — Только не вздумайте тащить за собой весь штаб и личный состав. Людей выберем для вас самых лучших, а Тудеру на новом месте придется нелегко.

«Ну, кое-кого я еще выцарапаю», — думал Гранин, оседлав «блоху» и мчась по пустынному городу в политотдел. Он зашел к Власову.

— Отпустите, Петр Иванович, Данилина со мной. Старый соратник, строевой опыт имеет, боевой, храбрый комиссар...

— И пляшет под дудку Гранина, — подхватил Власов. — Иди, иди, капитан. Договорюсь сегодня с бригадным о замене твоего дружка, хорошо, пойдет в десант. А не согласится бригадный — дам тебе одного академика. Этого на кривой не объедешь...

Гранин приехал в дивизион незадолго до возвращения Пивоварова из штаба артиллерии. Не зная, что Гранина уже вызывал Кабанов, Пивоваров решил помучить его:

— Про десантный отряд слыхал?

— Слыхал.

— Кому-то счастье, да не нам с тобой.

— А ты не просился у генерала? — безразлично спросил Гранин.

— Просился, — помрачнел Пивоваров. — «По команде, говорит, обращайтесь».

— Правильно, — обрадовался Гранин, — В следующий раз не лезь через голову командира!.. Ладно. Возьму и тебя с собой.

— Ты уже знаешь?

— Конечно. Сдавай дела по дивизиону и собирайся в поход. Данилина и то я выпросил. На его место придет Томилин или Томилов какой-то. Только бы дивизион без нас не попортили...

— Думаешь, кроме нас, никто с дивизионом не справится?.. — Пивоваров с досадой скривил рот, он не любил заносчивости. — Найдутся командиры получше нас с тобой...

— Найтись найдутся, а все же труда вложено нами немало... — Но спорить с Пивоваровым Гранин не стал. Он заспешил: — Поеду, Федя, к подводникам, посмотрю, какой идет к нам в отряд народ.

Желающих пойти в десант оказалось много больше, чем нужно. Строевые командиры, интенданты, саперы, политруки, радисты, медицинские сестры, комендоры — сотни людей различных воинских специальностей просились в отряд Гранина, а отбирали добровольцев строго, чтобы не нарушить боевую жизнь того или иного участка базы. Самой многочисленной оказалась группа подводников: лодки ушли, и штат матросов в береговой базе можно было без ущерба для дела сократить. Большой отряд сформировали железнодорожники из стрелочников, составителей поездов и бойцов охраны. Гранин весь день носился от подводников к железнодорожникам, от железнодорожников к летчикам. Его словно подменили. Куда девались хандра, ворчливость; он за день справился с тысячью дел и только досадовал, что не может до ночи переговорить с каждым из будущих десантников. Загодя он разделил отряд на две группы для захвата Кугхольма и Хорсена.

Под вечер он перебрался в Рыбачью слободку, откуда десантники скрытно переправлялись на скалистый остров Меден — исходную позицию первого броска. Оттуда собирал десант лейтенант Никифор Титов, его зенитчики ближе всех к Хорсену и больше других страдали от появившихся там финских минометов.

* * *

Летняя ночь, как назло, была тихой. Гранин запросил прогноз у синоптиков аэродрома — обещали недолгую облачность, до полуночи, а потом беда: полный штиль и луна.

С высадкой надо справиться в первую половину ночи, до того как луна осветит подходы к островам.

На батареях, на аэродроме, в штабах сверили часы. Ровно в двадцать три ноль-ноль начало. Мерно, как заведенные, ухали финские орудия. Каждые пять минут — снаряд. Это называется беспокоящим огнем. К нему привыкли настолько, что, пролети очередной снаряд не через пять, а через пятнадцать минут, — пожалуй, показалось бы, что на той стороне остановилось время. В определенный час обстрел на время прекращался. В этой методичности сказывалась работа германских инструкторов.

Береговая артиллерия по сигналу с флагманского командного пункта открыла огонь. Загудели басы гидросамолетов, посланных на бомбежку островов. Ночь наполнилась таким грохотом, визгом и свистом, что сопение «Кормильца», спешившего в пролив между Хорсеном и Кугхольмом, тонуло, как комариный писк в буре, и только десантникам казалось, что машина буксира слишком громко стучит.

На «Кормильце» находился и бывший составитель поездов Василий Камолов. Когда прекратилось железнодорожное движение, его назначили в хозкоманду. Этого Камолов не мог вынести: он ведь давно мечтал стать разведчиком и даже в мирные дни изучал виды оружия и зубрил финские слова, почерпнутые из встреч с финскими железнодорожниками на границе и из потрепанного «разговорника», подаренного ему когда-то на прощанье Богданычем. О Богданыче он часто вспоминал и был несказанно обрадован, встретив его снова на борту «Кормильца» в группе матросов, которым Гранин приказал захватить финский остров Кугхольм, к западу от Хорсена. А Богданыч, признав старого знакомого, вспомнил прошлогодний спор про гранинский отряд.

— А, и ты здесь! Так, говоришь, Гранин набирал в отряд чижиков с гауптвахты? А что, если я капитану об этом расскажу? Поставит он тебя командиром роты?

Камолов смолчал. Он ждал теперь боя, в котором ему хотелось доказать Богданычу, доказать всем товарищам, какой он преданный долгу воин; он впереди всех бросится в атаку.

Когда матросы попрыгали за борт, Камолов неуклюже плюхнулся в залив и захлебнулся бы, не ухвати его вовремя за шиворот гимнастерки Богданыч.

— Эх ты, растяпа грешный, — ругался Богданыч, — сам набух и винтовку замочил.

Богданыч вел матросов за собой к берегу, хотя ему прихолось туго — не по росту глубина.

Бой за Кугхольм был недолог. Финны не ждали десанта, и когда «Кормилец» причалил к пристани, бой затихал уже на противоположной стороне острова.

А на Хорсене бой только еще разгорался. Группы Пивоварова и Данилина на «охотниках», выделенных командиром ОВРа Полегаевым, подошли к острову с флангов. Третью группу повел сам Гранин — он должен был захватить пристань.

На «охотнике» лейтенанта Ефимова с головной группой шел угрюмый перебинтованный сержант. Гранин заметил его белеющую, как в чалме, голову еще при посадке на катер. Подозвав сержанта к себе, он расспросил его про Хорсен и про соседние острова и скалы, рассыпанные по заливу. Сержант отлично разбирался во всем, хотя многим география шхер казалась проклятой головоломкой, а все названия финских островов похожими одно на другое.

— Главное — подняться от пристани вверх, — тихо рассказывал сержант. — Что тут, что на другой стороне острова — одинаковая позиция. Финны, бывало, сунутся к пристани или к переправе, а мы их гранатами — раз, раз! И ходу им нет... Только мало нас было...

— Блиндажи и пулеметные точки где?

— Не успели построить. Не дали нам...

— А командир, — вырвалось у Гранина, — погиб?

— Пулей его убило на второй день боя.

Гранин вдруг остро ощутил, какую он причинил сержанту боль. Сержант ждал боя, как мести и искупления. Он сказал, что его товарищи хотели драться бок о бок. В последнюю минуту их разлучили, назначив проводниками десантных групп. Но все, кто уцелеет, соберутся снова вместе.

— И вместе будете служить, — утешил сержанта Гранин.

С Хорсена катер заметили. Над ним повисла яркая ракета. С высот при белом свете ракет финны расстреливали катер в упор.

— За мной! — Гранин перемахнул за борт: он знал, что катеру надо поскорее отойти.

Вода захлестнула его с головой. Кто-то свалился ему на плечи. Гранин устоял на ногах и двинулся к берегу. За ним, не отставая, бежал сержант. Он обогнал командира и помог ему выбраться на сушу. Люди, мокрые, выбирались на Хорсен и залегали возле пристани. Сверху, с холмов, стреляли автоматчики, не давая поднять головы. Взошла луна. Уже доносилась перестрелка с флангов. «Цепляются за берег!» — определил Гранин, вскакивая и крича:

— Вперед, орлы!

Он побежал по крутой каменистой дороге в гору под огнем, не видя, как падают и катятся в залив убитые, как сползают с обрыва к пристани раненые; он помнил одно: высоту надо взять сейчас же! Потом она обойдется отряду во много раз дороже.

Сержант бежал рядом. Над головой засвистели снаряды пушек «охотника», и близко, совсем близко взметнулось пламя.

— Дай ракету! — крикнул Гранин. — Зеленую дай, чтобы не били по своим.

«Охотник» перенес огонь вперед, но и оттуда взвились ракеты. Фланговые группы уже высадились.

Всю ночь в густом хорсенском лесу шел бой с отдельными группами финнов, бой жестокий и, казалось, беспорядочный. Однако он кончился так, как его задумал командир. Гранин правильно оценил характер обороны противника, еще не успевшего закрепиться на Хорсене; если его разъединить и расстроить боевое управление, противник будет драться вразброд. Так оно и произошло. Разрезав Хорсен пополам, Гранин сломил организованное сопротивление финнов, а фланговые группы довершили разгром и отрезали противнику отход.

Сержант пробился на свою старую позицию — к черной трубе над переправой.

У трубы его ждали шестеро товарищей. Седьмой погиб.

Финны освещали мостки переправы на Старкерн и вели по своему же пустынному берегу орудийный огонь.

— Разрешите продвигаться на Старкерн? — спросил сержант у Гранина.

Гранин не разрешил. Он приказал сидеть на развалинах и ждать приказа.

Перед рассветом «Кормилец» доставил к пристани Хорсена пленных с Кугхольма. На берег сошли конвоиры во главе с Богданычем.

Гранин был тут же, на пристани. Богданыч подскочил к нему.

— Товарищ капитан! Кугхольм матросами занят. Взяты три пулемета, семеро пленных. Докладывает старшина второй статьи Богданов...

Он помедлил, выжидая, не узнает ли его Гранин; тот пристально вглядывался, но, кажется, не узнавал. «Темновато», — подумал Богданыч и тихо сказал:

— Меньшой докладывает.

Гранин подался к нему.

— Меньшой?! А где же большой? Ах ты, мой старый соратник! Опять вдвоем окружаете финнов?

— Большого здесь нет. — Богданыч до того расчувствовался, что голос его, и без того сиплый, стал басистым, а глаза, преданно смотревшие на Гранина, заблестели. — Потерял я своего тезку где-то в Ленинграде. Может быть, он даже женился и уволился с флота.

— Постой, погоди... Ты женат?

— Что вы, товарищ капитан...

— Чего ты испугался? Я вот женат, и детей куча.

Гранин вздохнул, подумав: «На каких полустанках мается теперь с ребятишками Мария Ивановна?.. Ушла на турбоэлектроходе, в июне, второй месяц пошел, а все еще нет никаких вестей».

— Приходила ко мне на капе одна комсомолка, — продолжал Гранин. — Тоже Богданова, не помню, как ее по имени звать. Просилась медицинской сестрой в десант, но куда ей — скоро родит. Муж — подводник. Не твой ли это друг?

— Здесь он, на Ханко?

— Был все время на Ханко. Как это ты его не встретил, удивительно. А теперь, говорят, ушел в море, не знаю, вернулась ли лодка в базу. Жена беспокоится, все ждет его. Ну, да ладно, это мы еще выясним, — Гранин тряхнул головой, будто хотел избавиться от невеселых мыслей. — Имей в виду, что работает она в госпитале. А теперь гони своих пленных на буксир. У нас тут не гостиница. Погрузишь, приходи на капе. Я тебя в разведку определю. Добро?

Гранин поднялся по крутой тропинке вверх, прошел в центр Хорсена, где под десятиметровой скалой Пивоваров облюбовал пещеру для командного пункта.

— Вот нора. Прямо кротовая! — Гранину определенно нравилось его будущее жилище. — Здесь и будем жить.

Он потребовал, чтобы телефонисты вызвали флагманский пункт.

Телефон стоял на обрубке бревна. Телефонисты уже размотали от самого Медена подводный кабель. Когда ответил полуостров, Гранин взял трубку и назвал позывной ФКП.

К телефону подошел Кабанов.

— Здравия желаю, товарищ ноль один! — произнес Гранин. — Докладываю: мое место — «Гром»!

Кабанов некоторое время молчал, потом спросил:

— А кто вам. разрешил соваться в атаку? Вы что, командиром роты назначены?..

Кабанов снова замолчал, и опять донесся его бас:

— Закрепляйтесь на «Громе» и развивайте успех. Сегодня же пришлю вам поддержку.

Гранин положил трубку, медленным взглядом обвел пещеру, озаренную неверным светом каганца, — еще придется расширять ее, строить КП, — и с удивлением воззрился на Пивоварова. Тот уже пристроил на обрубке дерева возле телефона таблицу позывных, выложил груду карт и прочее штабное имущество на патронный ящик, временно заменяющий стол, и теперь растерянно держал в руках отрывной календарь, не зная, куда его приспособить: стены пещеры каменистые, и пройдет время, пока их обошьют фанерой.

— Ну и запаслив ты, Федор! Скажи на милость, численник с собой в десант прихватил!..

— Фактор времени! — улыбнулся Пивоваров.

Гранин уже возился у стены, отыскал в ней трещину и винтовочной гильзой прикрепил картонку календаря.

— Вот так. Хорошо. Какой сегодня на белом свете день? — Гранин осветил фонариком календарь и торжественно прочитал: — «Двадцать четвертый год Великой Октябрьской социалистической революции. Июль. Девятое. Среда». Так и запомним, Федор. Девятое июля — день нашего новоселья в Кротовой норе.

Дальше
Место для рекламы