Содержание
«Военная Литература»
Проза войны

Глава вторая.

Враги и соседи

Полковник финляндского корпуса пограничной стражи Пер Рудольф Экхольм давно потерял представление о том, кому он служит.

Разумеется, он считал себя финским патриотом. Как подданный Суоми и офицер особого корпуса ее вооруженных сил, он внушал подчиненным настойчивую мысль о расширении границ финского государства до Урала. Еще в двадцатых годах кумир его юности, глава белого движения, как его называли официальные биографы — «белый генерал», Маннергейм громогласно поклялся, что не вложит шпагу в ножны, пока не овладеет Ленинградом. Он объявил святой миссией финляндской армии истребление «красных рюссей». Занятия по словесности в батальонах шюцкора, на которых изредка присутствовал Экхольм, проходили по давно заведенному порядку.

— Против кого ты будешь воевать? — спрашивал солдата офицер.

Солдат, которому еще на школьной скамье внушали, будто русские большевики намерены стереть финнов с лица земли, отвечал:

— Против москалей.

— От кого ты будешь оборонять землю своих предков?

— От москалей.

— Кого ты будешь убивать?

— Москалей.

Сам Экхольм никогда не верил в так называемую великофинскую идею националистов.

В зрелом возрасте он точно оценил смысл этой идеи, как бича, подстегивающего и возбуждающего воинственность солдата и всей армии; он раскусил наконец и мудрость своего кумира, внезапно ставшего в двадцатом году, после кровопролитных походов против Советов и расправ с красными финнами, благотворителем и гуманистом; «Союз по охране и воспитанию детей имени Маннергейма» — это была дальновидная затея будущего маршала, объявившего, что стране необходимо вырастить поколение патриотов, а патриотам нужна цель: враг на Востоке, угроза с Востока и границы, новые границы, — тоже на востоке. Но в юности, когда все начиналось, он, Рудольф Экхольм, и сам увлекся перспективой воинственных походов против большевиков и рюссей, хотя именно с Россией было связано благополучие всей его обласканной царем и царскими сановниками семьи.

Судьба семьи Экхольмов во многом переплеталась с судьбой Маннергейма. Отец Рудольфа всегда был противником самостоятельности Финляндии. Он внушал сыновьям, что ферма на побережье залива между Сестрорецком и Териоками и молочные заводы под Выборгом без петербургского рынка — ничто.

Швед по национальности и подданный российского императора, финляндский помещик Экхольм-отец получил чин статского советника в девятьсот пятом году за помощь царской охранке при расправе с финскими и русскими революционными отрядами. Статскому советнику покровительствовал сам адъютант императора — шведский барон и «российский» генерал Маннергейм.

В Петербурге отец Экхольма приобрел великолепный особняк. Владения на берегу Финского залива росли.

Рудольф Экхольм с детства проникся верноподданническими чувствами к российскому монарху, носившему титул великого князя Финляндии, и мечтал быть в его офицерском корпусе. В российской армии представители самых богатых шведских семей Финляндии достигали высоких постов. Сам Маннергейм женился на дочери генерала Арапова из свиты его величества, был зачислен корнетом в кавалергардский полк императрицы и стремительно пошел вверх. Экхольм-отец, готовя сыновей к военной карьере, с гордостью показывал им семейную реликвию — фотографию с дарственной надписью своего удачливого покровителя: коронация российского императора Николая II и справа от императора — блестящий кавалергард Густав Карл Эмиль Маннергейм. Вот путь, по которому надо следовать. Кадетский корпус в Хамина, где кумир семьи Экхольмов получил первоначальное воспитание, стал целью и маленького Рудольфа. Из Хамина — в Петербург, из Петербурга — в Царское Село, мундиры, погоны, шпага, ордена — этим был полон Рудольф, когда отец определил его в кадетский корпус, который окончил в прошлом столетии сам Маннергейм.

Рудольф — старший в семье Экхольмов. Младшему — Вальтеру — выпал иной жребий. Когда настал срок посылать его в военное училище, ориентация Экхольма-отца несколько поколебалась. Он отправил Вальтера на выучку в Берлин, где тот с первого года мировой войны перешел в подданство кайзера Вильгельма, а потом стал офицером «Финляндского бюро» — центра разведки, работавшего против России. Вальтер Экхольм вступил в Германии в Королевский прусский 27-й егерский батальон, сформированный из финнов-перебежчиков.

Тысяча девятьсот четырнадцатый год поставил братьев в положение врагов: новоиспеченный прапорщик российской императорской армии Рудольф Экхольм воевал против своего брата Вальтера — германского лейтенанта. Оба были на фронте: одним командовал немецкий генерал фон дер Гольц, другим — «российский» генерал Маннергейм.

Экхольм-отец вдвойне застраховался от превратностей войны: если проиграет старший, спасет положение младший.

Тысяча девятьсот семнадцатый год свел братьев в один лагерь — в лагерь контрреволюции.

Вскоре после Февраля к командиру роты русских войск на рижском фронте Рудольфу Экхольму явился резидент берлинского «Финляндского бюро» и передал поручение-приказ младшего брата: отправиться на берег Ботнического залива, в порт Ваазу, для формирования частей шюцкора. Экхольму дали понять, что с фронта в Остерботнию его переводят по приказу самого Маннергейма. Только годы спустя, увязнув в тайных сношениях с несколькими разведками, Рудольф Экхольм разгадал загадку, которая мучила его в дни юности: почему Густав Маннегрейм, «слуга царю и отечеству», ездивший по командировкам российского генерального штаба в страны Средней Азии, воевавший против кайзера в Карпатах, в Галиции, наконец, во главе шестого кавалерийского корпуса и получивший репутацию врага Германии, а затем и англофила даже, еще в 1917 году поддерживал связи с берлинским «Финляндским бюро», послушно выполнял его волю, считал 27-й прусский егерский батальон своим боевым резервом и личной гвардией и превратил его в ядро шюцкора.

Да, выпестованный в Германии на деньги финской буржуазии, в том числе и на деньги Экхольма-старшего, егерский батальон, уже обстрелянный в боях на Восточном фронте против русских войск, стал ядром той белой армии, которую тайно формировал Маннергейм в Остерботнии. Рудольф Экхольм, прибыв туда со своей ротой, встретил своих вчерашних противников, как новых друзей. Вальтера с ними не было — он появился позже, и на другом участке фронта; рота Рудольфа вскоре после прибытия на родину разбежалась, но ему дали под команду более надежных бойцов-егерей, из которых он сформировал шюцкоровский батальон.

О Маннергейме в среде егерей-активистов, как их тогда называла контрреволюционная верхушка, говорили как о будущем вожде и диктаторе с железной рукой. Из уст в уста передавали его резкую речь на собрании «военного комитета» в Хельсинки, когда, побывав в Петрограде, он определил, что с большевиками надо вести кровавую борьбу; он заявил комитетчикам, что больше ни на какие заседания ходить не будет и займется делом: надо создавать армию, способную сломить хребет красным в самой Финляндии; стране грозит власть бедноты — против этого Маннергейм поднял белое знамя, создав из наиболее решительных военный штаб.

В Петрограде, в Смольном, Ленин сразу же после Октября вручил финскому премьеру Свинхувуду акт о предоставлении Финляндии независимости. В Хельсинки Маннергейм, уже получивший от Свинхувуда полномочия главнокомандующего, взялся за наведение «крепкого порядка» — так свидетельствуют официальные биографы Густава Карла Эмиля Маннергейма. Свинхувуд пока наделил его такими полномочиями устно, но через десять дней он выдал Маннергейму контрреволюционный мандат, составленный «на маленьком клочке бумаги» и утвержденный на последнем заседании буржуазной власти в бушующей революционной столице.

Буржуазия торопилась — финские рабочие грозили навсегда свергнуть ее власть, одерживая в столице победу за победой. Буржуазия действовала в двух направлениях. К шюцкоровцам в Ваазу под видом купца, с фальшивыми документами, отправился Маннергейм. Свинхувуд сбежал из революционного Гельсингфорса к кайзеру Вильгельму и привел на скалы Суоми Балтийскую дивизию фон дер Гольца. Вместе с немцами на полуостров Ханко высадился и Экхольм-младший. Теперь он стал покровителем семьи — немцы взяли Финляндию под свой протекторат. Экхольмы охотно сменили подданство российское на подданство германское. Рудольф Экхольм присягнул кайзеру.

Маннергейм встретил фон дер Гольца как освободителя и послал благодарственную телеграмму Людендорфу и за оккупацию Аланских островов, и за десант на Ханко, и за присланное шюцкору оружие. Он, правда, просил пощадить национальное чувство финнов и подчинить германские войска ему, Маннергейму, как верховному правителю. На это Маннергейму ответил согласием сам Гинденбург, хотя оккупанты не собирались делить с ним власть, тем более что без карателей из Балтийской дивизии шюцкоровцы не могли одолеть финских революционеров.

Шюцкоровцы и немецкие каратели залили страну кровью. Более ста тысяч финнов были брошены в тюрьмы. Десятки тысяч людей умерли от пыток, голода и тифа. Через сто сорок пять карательных трибуналов за четыре месяца прошло семьдесят пять тысяч дел революционеров. Осужденные по этим делам рабочие получили в общей сложности триста тысяч лет тюремного заключения. Сорок тысяч рабочих были казнены. После недели резни фон дер Гольц и Свинхувуд создали в Хельсинки кулацкий сейм. 9 октября 1918 года сейм объявил «королем Финляндии и Карелии» зятя Вильгельма, немецкого принца Фридриха Карла Гессенского. Маннергейм держался в тени. Рудольф Экхольм присягнул в третий раз — новоявленному королю.

Зять кайзера так и не успел взобраться на трон. Сам кайзер к тому времени потерпел поражение. Лондон и Париж выразили недовольство прогерманской ориентацией финских правителей. Лондонская газета «Таймс» сообщила мнение военного министра о будущем Финляндии: «Если мы посмотрим на карту, то увидим, что лучшим подступом к Петрограду является Балтийское море и что кратчайший и самый легкий путь лежит через Финляндию. Финляндия — ключ к Петрограду, а Петроград — ключ к Москве».

Маннергейм, въехавший в столицу на белом коне, удалился было от дел на отдых в Швецию. Свинхувуд, в то время канцлер Суоми, не терпел умаления власти немцев, в которых он видел единственную опору против революции. Но когда и в самой Германии революция свергла кайзера, Свинхувуд на время ушел со сцены, а его преемники призвали Маннергейма на помощь: его послали в Лондон и Париж, там он получил полную поддержку, стал канцлером Финляндии и вернулся на родину главой государства и победителем. Ему помогли английские генералы. Прошли годы, и Маннергейм не забыл своих покровителей: генерал Кирк, будущий главнокомандующий английской армией, стал потом кавалером ордена Финляндии «Белая роза». Когда армия была сформирована, Маннергейму посулили долларовый заем, если он двинет войска на Петроград.

По молодости лет Экхольм после четвертой присяги, на этот раз Маннергейму, совершил немало ошибок. Он не пропускал ни одной авантюры, лез из пекла в пекло, рассчитывая на скорый провал большевиков. Петрозаводск, Олонецк, Видлица, присоединение к Юденичу — сколько мрачных и бесславных походов, которые, кроме огорчения и разочарования, ничего не принесли! Когда началась американская интервенция на севере России, стали много говорить о богатстве архангельских лесов, о «зеленом золоте». Провалилась интервенция — провалились все эти надежды. Рухнуло все. Брата Вальтера убили под Ухтой. Дом отца под Териоками сожгли свои же батраки. Рудольф Экхольм вымещал злобу на пленных красноармейцах, он строил аллеи виселиц, жег села, проливал кровь своих же соотечественников. К тридцати годам он присягал уже четыре раза, не веря никому и ни во что.

После подписания в Юрьеве мирного договора с Советской Россией граница разрезала землю Экхольмов пополам. Экхольма назначили комендантом пограничного участка на оставшейся за Финляндией части отцовской земли. Солдаты отстроили для него дом. Все пришлось создавать заново.

Он начал с малого. По американскому образцу Финляндия ввела сухой закон. Капитан пограничной охраны Экхольм зарабатывал на контрабандном спирте. Одновременно он переправлял в Ленинград, или, как он теперь называл город, в котором родился, в Пиетари, агентов различных разведок и центров. Он получал за каждую переправу с головы, независимо от того, удалась ли переправа и долго ли удержится эта голова на плечах ее владельца.

Политиков Экхольм презирал. Монархисты, эсеры, всевозможные правые, левые, желтые, зеленые, синие — все они проходили через его руки в качестве резидентов Интеллидженс сервис, французской сюртэ и всяких других разведок. Политики в Хельсинки служили тем же хозяевам. В министерских креслах сменяли друг друга помещики, миллионеры, банкиры, социал-демократические Лидеры. Партнеры, как за карточным столом, менялись местами, ссорились, уличали друг друга, пока их не одергивала из-за рубежа решительная рука хозяина. Хозяев было много, и они соперничали. Правители Финляндии подписывали антисоветские пакты то с Польшей, то со Швецией, вступали в блок с прибалтийскими фашистами, брали курс то на Англию, то на Германию, лебезили перед Америкой, от всех получали займы, субсидии, авансы в счет будущей войны с Советами. Англичане торговали с финнами себе в убыток — прицел дальний: начнется война с Россией — затраты окупятся. Англия втихую старалась вытолкнуть с финских рынков своего заокеанского конкурента. Америка вкладывала миллионы долларов в финляндские лесопромышленные концерны. Германия опутывала страну сетью фашистского шпионажа. Промышленники, министры, генералы зарабатывали, как биржевики, «на разнице», всем соперникам обещая финское пушечное мясо.

Экхольма страшило, что красные поднимают голову: недовольство правительством росло. Экхольм обрадовался сине-черным знаменам молодчиков из Лапуа, которые в тридцатых годах повторили маннергеймовскую «неделю резни», но сам он теперь держался в стороне от всяких походов, путчей, стычек и расправ с красными, — пусть этим занимаются юнцы.

Он ждал возвращения к власти своего кумира. Нужна сильная рука. На офицерском собрании, в котором и он участвовал, Маннергейму вручили маршальский жезл. Это был вызов либералам, которые боялись расправиться с красными. Через пять лет правительство снова возглавил Свинхувуд и присвоил Маннергейму маршальское звание, поставив его во главе вооруженных сил. Маннергейм требовал миллиарды на создание сильной армии. Финляндии предстояло стать плацдармом. Против кого — ясно. Но чьим?..

Профессией Экхольма стала «тайная война». В могуществе разведки он убедился еще весной семнадцатого года, когда был агентом берлинского «Финляндского бюро». Служба на границе расширила его шпионские познания и связи. О его заслугах вспомнил новый начальник генерального штаба генерал Хейнрикс — соратник покойного брата Вальтера по «Финляндскому бюро» и егерскому батальону. Назначая Рудольфа Экхольма офицером второго отдела — отдела антисоветской разведки, генерал в шутку сказал:

— Можете не беспокоиться, майор, о своем будущем. Офицер второго отдела генерального штаба обеспечен до тех пор, пока деловой мир рассматривает Финляндию как информатора Европы и как плацдарм будущей войны с Советами.

Экхольм очутился у золотого источника. Финская разведка работала, как коммерческое предприятие, на самоокупаемости: какова прибыль, таков и бюджет. Второй отдел принимал заказы на диверсии, взрывы, переброску шпионов, провокации, террористические акты и пограничные конфликты. Никаких присяг, никаких ориентации, никакой приверженности, кроме приверженности тому, кто платит. Все добытые сведения перепродавались несколько раз: японцам, немцам, англичанам, итальянцам — всем, кто интересовался шпионскими сведениями о Советском Союзе. На этой службе Экхольм шел вверх и богател.

Отец жил в Выборге и двадцать лет подряд ежедневно заставлял до блеска натирать медную табличку на парадной двери особняка: «Статский советник Императорского двора Густав Экхольм».

— Императорского двора! — зло повторял Рудольф, заглядывая к отцу. — Какой, к черту, императорский двор?!

Иллюзий отца он не разделял. Он не верил ни в реставрацию монархии, ни в Финляндию до Урала. Ведь он понимал, что Финляндия нужна Европе как плацдарм войны против Советов. Теперь появился новый претендент на этот плацдарм — Гитлер. Он требовал тайного вооружения Аландских островов и превращения их в базы для германских бомбардировщиков и подводных лодок. Генштабисты лавировали между англичанами и французами, американцами и немцами и все чаще говорили: «Перед немцами у нас нет никаких военных тайн». Генерал Гальдер, будущий автор плана «Барбаросса», приезжал инспектировать финские войска и укрепления. Экхольму нравилась железная хватка немецких фашистов, но идти вместе со всей армией в мясорубку он и не помышлял — лучше урвать что-либо при дележе.

* * *

Когда под Пиетари прибыли английские, французские и немецкие инженеры, чтобы на земле его отца строить линию Маннергейма, Рудольф Экхольм выхлопотал земельную компенсацию на западе, подальше от советских границ, — небольшое поместье в районе Таммисаари.

Старинный каменный дом с башней на гранитной скале служил, по преданиям, прибежищем морским разбойникам. На склоне лет Экхольм питал слабость к романтике — он называл этот дом своим замком. Он раздобыл себе должность коменданта укрепленного района Ханко — поближе к столь легендарному и, как ему казалось, надежному замку.

Сухой песчаный берег, сосновые леса, пляж, морские купанья, водолечебницы, живописные скалы и парки Ханко привлекали в летний сезон тысячи людей. Чистенький городок, застроенный одноэтажными, ярко окрашенными домиками, населяли главным образом шведы — содержатели отелей, казино, лодочных станций, прогулочных яхт, магазинов, хозяева промышленных предприятий города. Предприятий, впрочем, было немного: на окраине кондитерская фабрика англо-финской фирмы; на берегу бухты гранитный завод, для которого ломали утесы Королевской горы; паровая лесопилка, загруженная тогда, когда экспортеры находили выгодным пропускать через нее проданный за границу лес северной Финляндии; динамитный завод, оставшийся в наследство еще от российского акционерного общества «Гранит»; кирпичный завод, чахнущий с каждым годом — сырье для него иссякало; и торговый порт, сильно развитый в начале века, когда он получал свои ледоколы для зимнего плавания, но со временем он лишился торговых линий России — порты Ботнического залива, особенно Турку, отбили у него выгодные рейсы в Стокгольм, и оживленное судоходство поддерживалось только зимой; летом порт жил за счет курортников и многочисленных иностранных туристов. От них в значительной мере зависели доходы многих жителей, таможенников и пограничников. Экхольм хорошо знал об этих доходах, обильных в годы строгого сухого закона. Не только профессионалы контрабандисты, каждый турист обязательно прихватывал с собой в Финляндию запас спиртного, и при досмотре в порту чиновникам и страже кое-что перепадало.

Курортникам показывали развалины старых шведских и русских фортов, извлеченную из моря ржавую пушку с двуглавым орлом и датой «1799», гранитный стол с чашеобразным углублением, в котором была изготовлена жженка во время торжественной встречи в Ганге путешественника Норденшельда в 1881 году, и живописную панораму полуострова — с колокольни лютеранской кирки или с вершины водонапорной башни.

Контрабандисты приходили ночью в рыбацкие поселки на западном берегу полуострова. Пограничная стража и таможенники получали от них свою долю и отпускали их восвояси — на Аланды либо в Швецию.

Для иностранных туристов существовали две достопримечательности, охраняемые не только краеведами, — к ним вели приезжих в зависимости от национальной принадлежности: представителей новой Германии — к обелиску над бухтой в честь освободителя от большевиков фон дер Гольца; англичан и всех прочих — к невзрачному сараю с окошком, существовавшему еще до создания в 1874 году города Ганге; гиды называли это строение «Дом Фохлин», сообщая, что здесь жила какая-то старуха Фохлин, приветливо встретившая в 1854 году англичан с кораблей Чарльза Нэпира, высадившихся на полуострове; о том, что русский гарнизон сбросил этот десант в море, гиды не сообщали — туристов из Советского Союза тут не было.

Не всех иностранных туристов интересовали пейзажи Ханко. Под маркой туристов, под вывесками представительств различных фирм, банковских агентств, посреднических контор и консульств на полуострове действовали агенты английской, американской, германской и японской разведок. Послы и военные атташе, аккредитованные в Хельсинки, назначали на Ханко тайные встречи со шпионами. Иностранцы заглядывали и на батареи укрепленного района, настойчиво напоминая Экхольму, что армия Суоми для того и существует, чтобы в нужную минуту запереть советский флот в Финском заливе.

Полковник Экхольм за эти годы стал агентом еще трех разведок, помимо германской. Посредничество между разведками приносило доход, и, кроме того, Экхольм надеялся укрыться на полуострове от надвигающихся военных бурь.

Войну против Советов Экхольм считал неизбежной. Когда маршал начнет наконец поход через Карелию к Уралу, пушки заговорят там — под Ленинградом, Петрозаводском, Мурманском, — далеко от Ханко, от этих западных ворот Финляндии. А Экхольм широко раскроет ворота навстречу потоку оружия, обещанного Берлином и Вашингтоном, Лондоном и Парижем. И кто знает: может быть, придет через эти ворота новый фон дер Гольц?!

Перед самым началом зимней войны 1939/40 года Экхольм и его штаб перебрались в небольшую, но уютную дачу рядом с городским пляжем, — ее называли «виллой Маннергейма». Дача стояла на лесистом островке Мянтюсаари, от пляжа ее отделял искусственный пролив, и с материком ее соединял только узенький мостик, строго охраняемый часовыми и двумя английскими скорострельными зенитными автоматами. Позади дачи Экхольм приказал вырыть глубокие щели. Ну что же!.. В худшем случае придется пережить несколько бомбардировок. Впрочем, противовоздушная оборона полуострова так насыщена батареями, что она способна прикрыть от русских флот западных держав, если он придет в порт Ханко, а не только штаб Экхольма. Словом, роль интенданта в тылах устраивала Экхольма больше, чем должность офицера ударных частей.

Зимняя война докатилась, однако, и сюда. Из Выборга еле унес ноги отец. Вторичного бегства от красных он не выдержал: в своем замке Экхольм похоронил отца.

А потом началось. Форты оказались бессильными против советского флота. Пушки устарели. О блокаде Финского залива лучше не вспоминать. Русский крейсер беспрепятственно обстрелял побережье. На Ханко, далеко от фронта, рвались снаряды. Русские подводные лодки у ворот гавани подкарауливали транспорты. Сколько потерь — каждый день налеты авиации!

Даже зима, сковавшая льдами залив, не принесла Экхольму желанного покоя. Русские подводные лодки появлялись возле Ханко и зимой. На южном берегу в Эстонии русские устроили аэродром, и их штурмовики и бомбардировщики налетали оттуда на Ханко по нескольку раз в день. А генеральный штаб, устанавливая все новые батареи, запрещал использовать всю силу противовоздушной обороны и в каждой шифровке твердил: «Резервируйте зенитные батареи до весны...» Надо еще дожить до весны! Да и придет ли весной англо-французская эскадра или все кончится посулами прислать войска и флот против русских?

Экхольму перевалило за пятьдесят. Его воинственный пыл угас два десятилетия назад. Удрать бы в Берлин или, еще лучше, в самый захолустный городок Южной Америки! Но хозяевам он нужен здесь, именно здесь. То тайный представитель французского штаба потребовал списки прогитлеровски настроенных офицеров округа; то шеф из Лондона прислал курьера для переброски в Хельсинки, в генеральный штаб; то Экхольма срочно вызвал в Ваазу германский резидент и заставил точно описать все, что делали, что говорили и о чем думали на Ханко английский и французский офицеры.

Тайный курьер из Лондона был английским морским офицером; он прибыл в начале января сорокового года на транспорте, зафрахтованном финнами у англичан. Путь в гавань транспорту пробил шведский ледокол; транспорт прошел под нейтральным турецким флагом и привез американское оружие.

Экхольм уже запутался во всех этих комбинациях с флагами, нейтралитетом и международным правом.

Англичанина он принял в гостиной дачи маршала, у пылающего камина. Камин горел неровно, погода портилась, и в трубе порывами завывал ветер.

Гостю здесь нравилось — он не думал встретить в хмурой Финляндии такой уютный уголок. Он ждал самолета из Хельсинки. Неужели придется расстаться с этим раем и лететь куда-то над чужой воюющей страной?.. Почему не поехать поездом? Или, еще спокойнее, автомашиной? Что за спешка в конце концов?.. Он лениво слушал хозяина, тот старательно внушал ему, что англичане и французы скорее должны последовать примеру кайзера, который именно через Ханко в 1918 году ввел в Финляндию оккупационные войска.

— К чему добиваться транзита через Скандинавию, когда наш порт способен принять корабли любого тоннажа? — убеждал Экхольм. — Ваши газеты шумят, угрожают Советам войной. Ваш посол покинул Москву. Но где решительные действия? Вы теряете золотое время!..

Англичанину надоели назойливые советы этого финна, адресованные британскому премьеру и королю. В Лондоне сами знают, что надо делать. Он всего лишь курьер. Ему поручено согласовать с финским штабом сроки высадки экспедиционных войск, а не решать мировые проблемы о этим разговорчивым агентом Интеллидженс сервис. «Не исключено, что, помимо Британии, этот Экхольм обслуживает и германский вермахт, — в малых странах это принято».

Из вежливости англичанин возражал:

— А русские? Их флот и авиация базируются в Палдиски, Таллине и Либаве. Ваши друзья в Прибалтике вас предали.

— Главные силы русских заперты в Кронштадте. У вас на Западе склонны преувеличивать могущество советского флота. Флот Британии когда-то не побоялся флота императорской России и высадил на Ганге десант...

Вошел майор, начальник противовоздушной обороны, и доложил, что над полуостровом появились два русских истребителя. «Давно их не было! — зло подумал Экхольм. — Только утром подожгли эшелон на станции». Он сказал возможно спокойнее:

— Это штурмовики. Их интересует пароход, на котором вы прибыли. Но вам это уже не страшно...

— Это разведчики, господин полковник, — поправил Экхольма майор; он внимательно смотрел на незнакомого англичанина. — Они настойчиво обстреливают позиции резервных батарей на островах восточного сектора.

— Батареи обнаружены?

— Не думаю. Батареи хорошо замаскированы, огня не открывают. Но русские все время возвращаются к Руссарэ и Густавсверну.

— Огня не открывать! — Экхольм раздраженно махнул рукой, и майор исчез.

А русские летчики вели себя странно.

Штурмовику проще стороной обойти зенитные батареи, проскочить к гавани или к западному берегу либо промчаться над самым лесом к материку, чтобы внезапно появиться вон там, где вьются дымки паровозов, — над станцией Таммисаари; в этом искусство летчика: средь бела дня скрытно и неожиданно проникнуть в стан врага, сделать свое дело и молниеносно уйти. Но русские, очевидно, преследовали другую цель. Они желали, чтобы противник оказался бдительнее, чем обычно, чтобы их вовремя обнаружили и чтобы зенитки — побольше зениток! — открыли по ним огонь.

Оба самолета прошли над скалистым Руссарэ. Остров выглядел покинутым. Орудийная прислуга спряталась. В домах успели погасить печи — ни дымка. Но снег кругом задымленный. Рядом Густавсверн. Над островом самолеты пронеслись так быстро, что трудно было летчикам что-либо разглядеть. Только две тропки могли заметить русские: одна протоптана в снегу от домика смотрителя маяка вниз, к бухте, другая — к развалинам старинного русского форта, там была спрятана сильная зенитная батарея.

Возле Густавсверна стояла вмерзшая в лед шаланда, запорошенная снегом и затянутая белыми маскировочными сетями. К ней-то и вела одна из тропинок от домика смотрителя маяка. Вероятно, летчики все же что-то заметили, — они вновь заходили для штурмовки, а потом ринулись к даче маршала, словно знали, что тут расположен главный командный пункт.

И вот камин спешно залили водой; русский летчик загнал Экхольма вместе с гостем в щель, вырытую позади дачи.

Не вылезая из щели, Экхольм кричал начальнику противовоздушной обороны:

— Почему молчат ваши батареи, майор? Прикажите открыть огонь.

Майор оправдывался:

— Мы не можем всей артиллерией стрелять по одиночным самолетам. — Он бросил взгляд на англичанина. — Нас плохо снабжают снарядами. Согласно инструкции, восточный сектор противовоздушной обороны резервируется до весны. Для защиты корабельных стоянок.

Мотор советского самолета ревел так близко, что Экхольм не выдержал:

— Прикажите открыть огонь! Всем батареям — огонь!..

Наконец-то опали сети и с шаланды возле Густавсверна, и со скорострельных пушек, замаскированных на позициях старинного форта, и со всех других тщательно скрываемых батарей.

Один из самолетов вновь поднялся высоко. Другой летел так низко, что можно было ясно прочесть на его хвосте цифру «9».

По деревянным колоннам дачи дробно простучали пули.

Экхольму казалось, что он оглохнет от рева мотора и грохота зениток. Видимо, уже не один десяток осколков пробил русскую машину.

Когда из мотора вырвался черный дым, кто-то закричал: «Сбит! Сбит!»

Летчик, вероятно, не сразу заметил беду. Лишь когда огонь добрался до кабины, он бросил самолет вниз, пытаясь сбить пламя.

— Это агония, — Экхольм уже выбирался из щели. — Майор! — позвал он зенитчика. — Пошлите кого-нибудь подобрать труп. Пусть доставят его сюда.

— Лучше живым, чем мертвым. — Вслед за полковником вылез англичанин, он стряхнул грязь с длинного, песочного цвета, полушубка. — Парашют — великое изобретение. Оно дает человеку возможность сделать последний выбор между смертью и пленом.

Экхольма обрадовало, что после пережитого страха его гость склонен шутить. «Какая удача! — мысленно торжествовал он. — Сегодня этот англичанин приедет в Хельсинки и наверняка расскажет про свои геройские переживания на полуострове. Возможно, сам маршал услышит, как полковник Экхольм поддержал честь финского оружия в глазах посланца с Запада!»

Горящий самолет набирал высоту над самой дачей.

Англичанин сказал с видом знатока:

— Еще полсотни метров — и можно прыгать.

Но самолет не падает, а летит. Летит, как огненная стрела, уверенной рукой направленная в цель.

— Стреляйте же! — закричал Экхольм. — Немедленно — огонь!

Солдаты недвижно стояли у пушек.

Длинная пулеметная очередь прошила крышу дачи и прострочила тропу до самого берега.

Но летчик еще не сказал своего последнего слова. Он резко вывел самолет из пике и проскочил по прямой к заливу. Дотянув до Густавсверна, он врезал свой огненный снаряд в финскую батарею на развалинах старинного русского форта.

Гул прокатился над скалами Ханко.

Майор командовал: «Огонь!» Но ни одна пушка не выстрелила вслед второму разведчику, уходившему на юг.

— Один русский летчик подавил всю вашу артиллерию, майор, — сказал Экхольм. — Неужели вы думаете, что с такими солдатами мы дотянем до весны?!

Майор молчал. Русский летчик ушел с картой разведки, и майор проклинал Экхольма, который заставил его рассекретить батарею.

— Вы послали за трупом, майор?

— Зачем? Чтобы повесить его на той сосне?

Экхольм, косясь на англичанина, рассмеялся:

— Звезды на спине и подвешенные за ноги большевики?! Вы отстали от века, майор. Похороните летчика, как героя, и поставьте его солдатам в пример. Надо внушить солдатам, чтобы они били русских так, как этот летчик бил нас.

* * *

Падение линии Маннергейма вывело Экхольма из равновесия. В сороковом году ему мерещился семнадцатый год. Солдаты не хотят воевать, леса полны дезертиров — дурной признак. Газеты пишут о стальной буре на Хельсинском направлении. Маршал сам ездил на опасные рубежи. Он отстранил от командования армией генерала Остермана и заменил его Хейнриксом. Но и это не помогло. Советы угрожали фланговым десантом со льда. Лед под Выборгом выдержал их тяжелые танки. Железная дорога из Выборга в столицу перерезана. Нужна передышка, перегруппировка сил, иначе русские дойдут до Хельсинки — и тогда не помогут никакие перемены курса, кабинета, правительства. Видимо, так думал и маршал, отправляя одновременно в Москву для переговоров о мире посла, а в Берлин на выучку офицеров — для подготовки к будущей войне с Советским Союзом, Экхольма в эти дни вызвали в ставку.

Генерал Хейнрикс отвез его в тенистый Брунс-парх, в личную резиденцию Маннергейма.

Резиденция тесно примыкала к вилле германского посла. Огромное полотнище с черной свастикой как бы прикрывало не только посольство, но и дом маршала. Экхольм подумал: «Старый маршал избрал наконец надежный путь».

Что бы ни писали и ни говорили хитрые политики, Экхольм знал: Маннергейма давно тянуло на этот путь. Не только тогда, когда он опирался на выращенный в Пруссии егерский батальон — ядро шюцкора, или когда он лобызался с фон дер Гольцем; игру с немцами маршал вел и все последнее десятилетие; то он отправился представителем Финляндии на празднование трехсотлетия лютценского боя и фотографировался с командующим рейхсвером фон Хаммерштайном; то в сентябре тридцать пятого года, как гость Геринга, охотился вместе с ним на лосей в Восточной Пруссии; то на параде в Хельсинки в день двадцатилетия разгрома красных белой армией рядом с маршалом шагали присланные Гитлером фашистские адмиралы и генералы — это было в мае тридцать восьмого года, вот с кем надо было закрепить союз. Но маршал опять поддался политикам и решил сманеврировать, как в двадцатые годы; в приказах по армии появились фразы о миссии Финляндии как бастиона западной культуры против чужой расы на Востоке. Экхольм тогда точно оценил это, как переориентацию на Англию, Францию и Америку. Но и сегодня он не ошибся, раскусив смысл последнего приказа маршала о капитуляции перед Советами, только что показанного ему Хейнриксом. Он гордился своей проницательностью — вот и знамя Гитлера осеняет резиденцию маршала. Это — символ, знак будущего. Не зря так настойчиво звучит в приказе укор западным державам.

«Без щедрой помощи Швеции и западных держав в вооружении наша борьба была бы невозможной против бесчисленных орудий, танков и самолетов врага, — пишет маршал в этом приказе-воззвании к войскам. И тут же добавляет: — К сожалению, большую помощь, которую нам обещали западные державы, мы не смогли получить из-за того, что наши соседи, заботясь о себе, запретили перевоз войск через их территорию... Наша судьба тяжела, и нам приходится оставить чужой расе, которая имеет другое мировоззрение и другие нормы культуры, землю, которую мы веками в поте лица и с трудом пахали». И чтобы ни у кого не было заблуждений, маршал закончил этот приказ тридцать четыре точным, словно бухгалтерским, определением нового курса: «Мы знаем, что оплатили долг, полученный с Запада, до последнего пенни. Маннергейм. Ставка. 14. 3. 1940».

Да, с пенни покончено, и Экхольм мог бы и не нянчиться с тем англичанином, которого он переправлял недавно через Ханко в Хельсинки. Теперь — не пенни, а пфенниги, германская марка, гарантированная всей мощью третьего райха.

Генерал Хейнрикс давно ориентировался на райх и быстро выдвигался. Экхольм, следуя сейчас за ним, еще не был уверен: в посольство он попадает или в ставку. Но Хейнрикс провел его к маршалу.

Маннергейм сидел посреди холодного, пустынного зала в царственной позе. Навытяжку стояли генералы. Не здороваясь, Маннергейм выговорил несколько резких, отрывистых фраз:

— Я вас вызвал для того, чтобы вы усвоили свои обязанности. В Кремле посол подписывает то, что от него требуют. Вас это не касается. Хейнрикс вручит вам инструкцию. Выполнение каждого пункта — точно и безоговорочно. Русские остаются нашими врагами! Надо выиграть год!..

На Ханко Экхольм вскрыл пакет, врученный ему в ставке. Экхольм считал, что население следует оставить на Ханко: среди жителей городка немало его агентов, на них он рассчитывал опереться в будущем. Но генеральный штаб приказывал выселить всех жителей, чтобы не допустить общения финнов с русскими. «Пусть будут беженцы! — сказали Экхольму в генеральном штабе. — Пусть скитаются бездомные и голодные. Всюду и всегда вы должны твердить: в этом виноваты русские».

Жителей города поездами, автомашинами и пешком по шоссе отправляли с полуострова. Напутствуя выселяемых, Экхольм произнес речь в духе инструкций генерального штаба:

— Русские требуют нашу землю. Мы уйдем, но недалеко. Будем жить в Таммисаари, в Бромарве, на Подваландете, чтобы из окон наших жилищ следить за городом и за каждым шагом большевиков. Мы вернемся, на все предъявим им счет!..

Русский бомбардировщик уже кружил над Ханко, когда последние повозки с имуществом горожан уходили из Ганге. Кто-то из соотечественников показывал бомбардировщику кулак, но кто-то приветливо махал русским. Экхольм видел это своими глазами, ему некогда было выяснять предателя, его помощники завершали самую секретную часть подрывного плана: целая система замедленных фугасов, мин-ловушек, «сюрпризов» опутала главные здания и сооружения полуострова, дорогу к Таммисаари.

— Посадочных знаков не выкладывать! — приказал Экхольм. — Пусть возвращаются к Кронштадт.

Но вслед за первым самолетом на лед сели другие. Лед выдержал.

В городке остался один-единственный грузовой форд, за рулем которого сидел присланный из Хельсинки вместе с особой командой капитана Халапохья майор, разумеется переодетый в форму капрала. О его функциях Экхольм мог только догадываться. Этот «капрал» бесцеремонно приказал Экхольму сесть в кабину и повез его навстречу русским: им надо разгружать имущество, финский форд придется кстати.

Но группы десантников появились в порту, в парке. Экхольм вылез из форда и пошел им навстречу, а «капрал» поехал к ледовому аэродрому, — там уже выкатилась из-под бомбардировщика на лед грузовая автомашина-вездеход со срезанной кабиной: очевидно, Советы привезли с десантом и технику, подвязали машину к фюзеляжу самолета.

Экхольм назвался комендантом района и сказал старшему из встреченных им русских — высокому комиссару, что его миссия скромная, он познакомит советских представителей с городом и устроит их, а всеми формальностями займется комиссия, которая вскоре прибудет из столицы. Он любезно добавил, слегка щеголяя своим петербургским произношением:

— Сожалею, что о вашем прибытии узнал только сейчас. Страна настолько обессилена войной, что мы не в состоянии поддерживать нормальную связь с Гельсингфорсом...

Комиссар некоторое время молчал. Экхольму вдруг показалось, что комиссар смеется. «Молодой! Лет тридцать пять, не больше, — с раздражением подумал Экхольм. — А в его годы я был только капитаном».

Экхольм пригласил русских на главный командный пункт. Они прошли к даче по мостику, соединяющему островок с парком. Зенитки убраны, щели и ходы сообщений засыпаны, но следы налетов полностью уничтожить не удалось. Как небрежно залатаны пробоины в колоннах дачи! Видны засыпанные воронки бомб и кора, содранная осколками с сосен.

— Ваши летчики не пощадили дачи маршала, — сказал Экхольм. — Но все, слава богу, позади. Вчера мы были врагами. Сегодня вы мои гости.

— Готов избавить вас от такой неприятности, — рассмеялся русский комиссар. — Нам удобнее поселиться ближе к порту, не затрудняя вас.

— Что вы, господин комиссар! В других домах нет ни дверей, ни стекол. Здесь тепло, камин, привезен из Швеции, маршал любил этот уголок Финляндии, устроенный в английском стиле...

— Нет возражений против камина? — Комиссар повернулся к своим спутникам: — Тогда за дело, товарищи. Будем изучать английский стиль на финской почве.

Дальше
Место для рекламы