Содержание
«Военная Литература»
Проза войны

На дальнем хуторе

1

Вскоре капитан Кондратьев пригласил Смолина в канцелярию. Глядя в сторону, невесело улыбнулся:

— Ну вот, старшина, и пришел нам срок расставаться... — Как это расставаться? — не понял Смолин.

— А так, что ваш год в запас увольняется. Отслужили вы свое. Конечно, при желании... — капитан умолк, горбясь на стуле. Лицо у него было застывшее, неподвижное, и сейчас он казался значительно старше своих лет.

Несколько минут стояла тишина. Молчал капитан. Молчал Смолин. Наконец молчание стало невыносимым. Смолин не своим, чужим голосом сказал:

— Дика кому попало нельзя передавать... Испортить собаку могут...

— Не беспокойтесь, что-нибудь придумаем, — сухо и, как показалось Смолину, отчужденно ответил Кондратьев.

Снова молчание. Тяжелое. Гнетущее. Что ж, прощай граница. Можно чемодан готовить. Сам капитан сказал, что Смолин свое отслужил. И отслужил, как говорится, не за страх — за совесть. Отслужил честно. Никто не может ни в чем упрекнуть человека. Поедет домой, устроится, спокойно заживет...

Смолин поморщился, будто от зубной боли. Слова-то, черт возьми, какие: «Устроится... Спокойно заживет...»

«Спокойной жизни захотел? — язвительно спросил он сам себя. — Канарейку в клетке заведешь. И семь слоников. И салфеточки... Обывателем заделаешься? Чаек с малинкой в собственном садике будешь попивать и животик поглаживать...»

А если разобраться по-настоящему, то разве не хотят спокойной жизни друзья-товарищи? Хотят, а вот остались на сверхсрочную, дальше служат. А он, Сашка Смолин, теленка у бога, что ли, съел? Нет, нельзя сейчас бросать границу... Нельзя...Тут, именно тут, передний край борьбы, и уехать — вроде дезертировать, сбежать с поля боя.

«Что ж, оставаться на сверхсрочную? — спросил себя Смолин и украдкой посмотрел на капитана. — А что, почему и не остаться? Здесь я нужен. Здесь могут пригодиться мой опыт, знания. Здесь я смогу вернуть людям то, что дала мне граница...»

— Товарищ капитан... — нерешительно начал Смолин. — Товарищ капитан, я бы хотел... хотел бы... если можно... Не надо искать хозяина Дику! — сказал вдруг быстро. — Дальше служить с вами хочу...

Кондратьев протянул руку Смолину.

— Правильно решил, Александр Николаевич! Пиши сейчас же рапорт. Мы еще послужим, послужим, дорогой мой!

2

Декабрь в том году выдался какой-то необычный. Он долго не решался сбить последние листья с деревьев, нехотя швырял редкие снежинки. Выросший за ночь ледок не выдерживал тяжести человека, похрустывал, проламывался. А выглянет зимнее солнце, и начинает петь веселая капель. Под ногами — ростепельная слякоть.

И вдруг зима точно спохватилась, принялась наверстывать упущенное. Выли метели. Трещали от мороза деревья.

В один из таких дней Смолин возвращался со станции на заставу. Проводил капитана Кондратьева на совещание в штаб округа и сейчас, полулежа в розвальнях, разговаривал с ездовым Головиным, крепким, коренастым, довольно замкнутым солдатом.

— Товарищ старшина, почему это так получается: одному здорово, просто отчаянно везет, а другому — нет? — недоумевал Головин.

— Вы это к чему?

— Ну взять хотя бы меня... Я, если хотите знать, к самому райвоенкому обращался, когда призывали. На границу просился. На седьмом небе себя чувствовал, когда своего достиг. И вот целый год служу и хоть бы одного, самого завалященького нарушителя взял. Другим два горошка в одну ложку попадает, словно магнитом, нарушителей к ним притягивает, а я... — Головин сокрушенно вздохнул, — а я невезучий какой-то. Только и того, что зеленую фуражку ношу. Вернешься домой, в свои Кимры, и рассказать нечего.

«Вот чем ты, брат, недоволен, вот почему такой молчальник разговорился», — усмехнулся Смолин и сказал:

— Думаете, у меня такого не было? Проходили и месяц, и полгода, а задержаний ноль целых, ноль десятых. А бывало, что ни день, то есть и есть... Никто не может предсказать и поручиться, где и когда появится нарушитель. Никто...

Даже не видя лица Головина, Смолин чувствовал, что тот недоверчиво улыбается.

— Вам, товарищ старшина, рассуждать легко. У вас — задержаний и задержаний! За сотню будет.

— Пожалуй, побольше наберется...

Сытые кони шли крупной рысью. Из-под саней выбегали две узкие блестящие полоски. Под невысоким зимним небом искрился снег. Вокруг солнца, предвещая стужу, расплывался желтоватый круг. Ну и славно же было вот так мчаться по морозцу!

Дорога тянулась полями, сбегала в перелески... Кое-где в низинах намело такие сугробы, что лошади проваливались по брюхо.

Стайка хохлатых свиристелей лакомилась ярко-красной рябиной. А на придорожных елях зеленоватые клесты такую кутерьму подняли из-за шишек, что за версту слыхать.

Впереди вынырнул хуторок: три-четыре притулившиеся к лесу хаты. Кони запрядали ушами и, зафыркав, ускорили шаг. Над их спинами вился легкий парок.

Половину пути одолели. Скоро домой прибудем. Вот и первая хата. Окна замороженные, разрисованные морозом. Ветер сдувает снег с крыши, и над стрехой курится легкая снежная пыль.

Что это? Совсем рядом сердитый женский голос:

— Чтоб тебе, антихристу, ни дна ни покрышки! Нехай у тебя твои бесстыжие глаза лопнут! Чтоб ты подох, если у меня, бедной вдовы...

Головин откинулся назад и рассмеялся.

— Дает бабка прикурить!

И только сказал это, как из-за сарая вывернулась худая простоволосая женщина. Увидев пограничников, остолбенела, но уже через секунду морщинистое лицо осветилось мольбой и надеждой:

— Рятуйте, дорогие товаришочки! Рятуйте!

— Останови! — приказал Смолин. — В чем дело? Что случилось?

— Прийшов, сатана, и сразу до скрыни! — мешая украинские и русские слова, причитала женщина. — Я, каже, страдаю за вас, а вы, каже, такие неблагодарные, за шматок сала скандал подымаете! И щоб ты, баба, каже, знала, що допомогаешь не якомусь пройдысвиту, а самому Ястребу». И ще вин казав...

Ястреб! Ястреб! Последний из участников разгромленной бандбоевки Сокола! Самого Сокола задержали чекисты. Остался Ястреб один. Одинокий, озлобленный на весь мир, скрывался где-то в лесной чащобе и лишь изредка появлялся на отдаленных хуторах, когда голод выгонял к людям.

Слушая женщину, Смолин на какой-то миг прикрыл глаза. Поседевшая от горя девочка, у которой бандиты зарубили отца и мать... Пирамидки на могилах Морозова и Платонова... Засевший на чердаке пулеметчик в серой папахе... Многое мог бы вспомнить Смолин, но для воспоминаний не было времени.

— Ястреб? Где он? Куда ушел?

— А ось туды! — показала женщина на хату, нахлобучившую на себя большую снежную шапку.

— Смотри тут, Коля! — бросил Смолин и помчался по протоптанной в снегу тропинке саженными прыжками.

Сопровождаемый белыми клубами холодного воздуха вскочил в коридор. По пути опрокинул ведро воды вместе с табуретом. Рывком открыл первую попавшуюся дверь. Около плачущего навзрыд мальчика две женщины. На полу, у открытого сундука, груда одежды. «Где же Ястреб?!» Смолин бегом вернулся в полутемный коридор — ага, вот дверь в другую комнату! И еще не успел нашарить ручку, как услышал звон разбитого стекла: бандит вышиб раму и, выскочив из хаты, припустил к лесу, огрызаясь из автомата.

Рядом со Смолиным заплясали фонтанчики снега. Одна пуля, пробив валенок, обожгла ногу.

Смолин дал короткую очередь. И снова — мимо. «Да неужели уйдет, подлец? Буквально в руках был и выскользнул...»

Бежать по глубокому снегу трудно. Полушубок, валенки, даже шапка-ушанка сразу потяжелели. Дышать нечем. Во рту вязкая слюна.

— Ну погоди же! Еще бабушка надвое гадала, чья возьмет!

Р-раз! Смолин на бегу сбросил полушубок. Яростно мотнул ногой — и правый валенок вместе с портянкой полетел в сторону. За ним — левый. Сотни ледяных иголок вонзились в ноги. Всего передернуло, но бежать стало куда легче. Словно за плечами выросли крылья.

— Сейчас, гад, я тебя попотчую! Узнаешь, какие порядки на том свете! Там на тебя давно паек выписывают.

Расстояние между Смолиным и бандитом заметно сокращалось. Ястреб бросил мешок с награбленными продуктами и одеждой, пытался вытащить из кармана гранату, но она зацепилась за подкладку.

Смолин, почти не целясь, навскидку выстрелил, и тотчас пошатнулась под Ястребом земля...

Какой-то паренек в стеганке, со страхом косясь на убитого, протянул Смолину валенки.

— Обувайте, дяденька! Быстрее обувайте! Дуже зимно, ноги поморозите!

Появилось несколько встревоженных, перепуганных людей.

Кто-то принес полушубок. Кто-то заботливо натягивал на голову Смолина свалившуюся ушанку.

Ястреб лежал на спине, широко раскинув руки. На толстогубом лице застыло выражение угрюмой жестокости. Ощерились редкие зубы.

«Вот и добегался, — думал Смолин. — Что доброго сделал ты людям? Какой след оставил на земле? Кровь, слезы, муки... Жил, попирая человеческие законы. Проклятия и ненависть заслужил. Никто не скажет о тебе доброго слова. Никто не пойдет за твоим гробом. Ни одна живая душа не проронит слезинку над твоей могилой...»

Дальше
Место для рекламы