Содержание
«Военная Литература»
Проза

П. Рогозинский Главный калибр


ТАК ДЕРЖАТЬ!

Взрыв, способный расколоть крейсер, высоко взметнул столб воды и скрыл за собой маленький катер. Всем, наблюдавшим за ним с берега, казалось, что взлетевшая ввысь вода оседает медленно, невероятно медленно. Потом водяной столб как?то сразу исчез, и все увидели, что катер невредим и продолжает мчаться по севастопольской бухте. Сотни моряков вздохнули с облегчением.

С берега запросили: 'Есть ли раненые? Не нужна ли помощь?' С катера ответили: 'В помощи не нуждаюсь'.

Так командир звена катеров 'малых охотников' лейтенант Дмитрий Андреевич Глухов одним из первых открыл блистательную летопись подвигов советских моряков в дни Великой Отечественной войны.

:Светлой июньской ночью памятного 1941 года над севастопольской бухтой пронеслись вражеские самолеты. В небе, как гигантские ядовитые цветы, выросли купола парашютов. На них спускались морские мины. Коснувшись воды, мины отделялись от парашютов и уходили на дно. Происходило это потому, что крепления делались из вещества, таявшего в воде, как сахар. А парашют уносило волнами и ветром в сторону. Так, по замыслу гитлеровцев, сохранялась тайна местонахождения мин.

Однако за их падением зорко наблюдали моряки охраны севастопольского водного района, которым командовал контр-адмирал В. Г. Фадеев. В опасных местах немедленно устанавливали поплавки-буйки.

Это было лишь частью дела. Мины требовалось уничтожить. Но как? Они оказались новой, неведомой нам конструкции. Обычно мины взрывались от соприкосновения с ними корпуса корабля. На этом и основывалась техника уничтожения контактных мин специальными тралами. Моряки уважительно прозвали команды занимающихся этим кораблей 'пахарями моря', потому что процесс траления чем?то напоминал добросовестную пахоту.

Однако новые мины имели особое устройство. Их взрыватели срабатывали от воздействия магнитного поля корабля на заключенный в мине магнит. На первых порах они причинили нам серьезные неприятности. Впоследствии наши минеры раскрыли секреты устройства новых мин, а наши ученые предложили и способы борьбы с ними, размагничивая корабли. Но то впоследствии. А тогда, в первые дни войны, было известно лишь то, что выход из Севастополя в море закупорен минами неведомой конструкции. И не было в Севастополе моряка, который бы не думал о том, как быть.

Дмитрий Андреевич Глухов не был ученым. Он был истый, простой моряк, служивший на флоте уже тринадцать лет. Он предложил уничтожать загадочные мины глубинными бомбами. Такие бомбы предназначались для борьбы с подводными лодками. Местонахождение мин примерно известно. И если рядом ахнет бомба, то мина сдетонирует и взорвется обязательно.

Было в этом предложении лишь одно 'но'. Буйки только приблизительно указывали, где находится мина. Что же станется с катером, который будет бомбить 'гремучую смерть', если рядом с ним грохнет двойной взрыв - бомбы и мины? Но война есть война. Скрепи сердце, контр-адмирал В. Г. Фадеев дал разрешение на рискованный опыт.

Катер 011 под командованием Д. А. Глухова отошел от причала и полным ходом устремился к едва заметным на воде поплавкам. Первая серия полетевших за корму глубинных бомб вздыбила море безрезультатно. Вторая серия. И вот тогда?то грохнул взрыв страшной силы. Всех, кто находился на палубе катера, обдало водой. Но катер уцелел.

Немного погодя он отправился к следующей мине. И снова мощный подводный взрыв. Он безоговорочно засвидетельствовал, что уничтожена еще одна мина.

В следующие дни лейтенант Глухов продолжил свою беспримерную 'охоту' за вражескими сюрпризами. Повели ее и 'пахари моря', приспособив для траления дьявольских новинок специальные тралы. Грозная опасность, нависшая над базой Черноморского флота, если и не была устранена полностью, то во всяком случае уже утратила свою остроту.

Но через две недели после нападения гитлеровцев черноморцы обнаружили мины другой, тоже неведомой конструкции. Они взрывались от шума винтов корабля или даже от гула его двигателей. Бороться с такими акустическими минами было еще трудней и опасней, чем с магнитными.

И тут снова пришел на помощь лейтенант Глухов. Он предложил способ их уничтожения - простой до гениальности, но требующий бесстрашия, выдержки и самоотверженности. Глухов решил взрывать акустические мины при помощи: катера.

- Если пройти катером над акустической миной, то ее приборы обязательна сработают, но взрыв произойдет уже за кормой. Ведь вражеский гостинец рассчитан на большой корабль. Поэтому приборы акустической мины действуют, надо полагать, с известным замедлением - так, чтобы взрыв произошел примерно под серединой корабля. А катер - он маленький, проскочит, опережая взрыв.

Доводы Глухова были логичны и убедительны. И все же риск был чересчур велик. Выслушав Глухова, командиры долго не решались нарушить молчание. Дать согласие? Не значит ли это послать немногословного лейтенанта и экипаж катера почти на верную смерть? Но ведь кто?то должен рискнуть: И другого выхода пока нет.

В тишине штаба наконец прозвучало 'добро'.

Рискованность атаки на неведомые мины лучше всех понимал сам Глухов. Он не стал таить ее от команды. Собрав экипаж катера, он объяснил поставленную задачу. Говорил Глухов коротко и ясно.

- Скрывать не буду -идем на трудное и опасное дело. Мы должны очистить фарватер и обеспечить безопасный путь боевым кораблям. Этого требует страна. Я думаю, что каждый из вас, если он моряк, с радостью выполнит свой долг. Пусть лучше погибнет наш катер, чем будут подрываться большие корабли. Но если кто колеблется - может остаться, ни задерживать, ни осуждать не стану.

Желающих остаться не нашлось.

Моряков встретили испытания куда более серьезные, чем они ожидали. Как ни велика опасность, она все же бывает легче, когда знаешь и видишь ее. Но какую нужно иметь выдержку и силу воли, когда опасность невидима, но готова нанести смертельный удар.

Катер полным ходом устремился к мине. Вот стоящие над ней буйки, катер уже поравнялся с ними. Каждый ждет взрыва, приготовился к нему. Буйки остаются позади. Но ничего не происходит. Над бухтой тишина. Только плеск волн и крики чаек. Взрыва не последовало. Почему? Катер возвращается, проходит опасное место. Взрыва нет. Снова и снова катер бороздит море над миной. Результат тот же. Вернее - никакого результата. Но почему же, почему? И снова Глухов ищет и находит разгадку.

- Мы проносимся слишком быстро. Механизмы проклятой мины на нас просто не срабатывают, не успевают. Надо идти помедленней!

Глухов опять ведет катер на мину - на этот раз то на малой, то на средней скорости. Какая же из них лучше? Ответ может дать только взрыв. Что он принесет? Удачу? Смерть? Нестерпимо медленно ползет время. Глухов, как всегда, деловито спокоен, по-прежнему на мостике, прищурившись поглядывает то на ныряющие в волнах буйки, то на часы, то на пенный след за кормой, где вот-вот должен подняться грозный водяной столб.

И вот, наконец, он грохнул, так давно ожидаемый и все?таки неожиданный взрыв. Или он ударил слишком близко от катера или минный заряд был посильнее других, но он наделал порядочно бед. Людей оглушило, сбило с ног. В корпусе катера появились пробоины. Некоторые механизмы вышли из строя.

И все же это были мелочи, пустяки по сравнению с главным: предположение Глухова превратилось в уверенность, его способ уничтожения акустических мин оправдался полностью. Правда, он был сопряжен с отчаянным риском, но если не идти на риск, то как можно рассчитывать на победу?

Дав людям прийти в себя, исправив повреждения, лейтенант Глухов повел катер в новую атаку.

Всего экипаж уничтожил одиннадцать вражеских мин - магнитных и акустических. Они перестали быть загадкой. Фарватер для боевых кораблей был открыт.

За этот подвиг Д. А. Глухова наградили орденом Красного Знамени.

Служил Глухов на флоте уже давно. За тринадцать лет сперва старшиной и боцманом на сторожевиках, потом штурманом на торпедных катерах, командиром на 'малом охотнике' и командиром звена этих кораблей. Он изучил все специальности, необходимые военному моряку. Матросы в нем души не чаяли.

Катера его звена одними из первых вступили в бой с фашистами, последними покидали Очаков и Одессу. Они охраняли с моря осажденный Севастополь, конвоировали транспорты с войсками, горючим и боеприпасами, отбивали атаки торпедных катеров и самолетов противника, ставили дымовые завесы при артиллерийских обстрелах.

Много раз попадал Глухов в отчаянно трудные положения, из которых, казалось бы, не было никакого выхода. Но всякий раз Дмитрий Андреевич находил смелое и удивительно простое решение - такое же простое и отважное, как и при уничтожении магнитных и акустических мин. Вскоре он стал старшим лейтенантом и командиром уже не звена, а дивизиона катеров МО.

В последний день обороны Севастополя Глухов привел из Новороссийска семь 'малых охотников'. Путь был тяжелым: вражеская авиация бомбила их с рассвета дотемна. Отстреливаясь, маневрами уклонялись от бомб. Лишь головной катер, на котором находился Глухов, посекло осколками. Из строя выбыла почти вся верхняя команда. Ранен был и Глухов, но продолжал держаться на ногах, заменив и командира катера, и рулевого.

Уже ночью подошли к Севастополю, к Херсонесскому маяку. Маяк был взорван. Вокруг загрохотали разрывы снарядов. Взяли курс на Стрелецкую бухту. И здесь их заметили, обстреляли. Повернули на бухту Камышевую, но и там враг. Незаметно причалить удалось лишь в бухте Казачьей.

Тут катер, на котором находился Глухов, застопорило: на винт намотались какие?то веревки, трава. Командиры других катеров хотели помочь, но Глухов приказал: 'Поскорее забирайте с берега людей и, не мешкая, уходите!' Вскоре катера с защитниками Севастополя скрылись за горизонтом.

Очистить винт удалось лишь к рассвету. Возвращаться пришлось в одиночку, что было гораздо опаснее. И враг этим воспользовался. Налетели 'мессершмитты', обстреляли. Один пулеметчик на катере был убит, другой тяжело ранен, поврежден двигатель. На остановившийся катер посыпались бомбы. Две разорвались у самого борта. Осколки сразили мотористов. В строю оставался только легко раненный механик.

Глухов один продолжал бой. Он встал к пулемету и встречал огнем налетающих истребителей. И, посылая очередь за очередью, напряженно думал о том, как же все?таки запустить моторы? Ведь если катер останется недвижим, то его в конце концов разбомбят обязательно. А исправить моторы мог только один механик. Его надо сберечь во что бы то ни стало. И вот что придумал Глухов.

Он приказал механику взяться за трос подлиннее и всякий раз, как будут налетать истребители, бросаться в море, отплывать подальше и нырять. Так во время налета он будет в большей безопасности, чем оставаясь на неподвижном катере и копаясь в моторе. И если катер уцелеет, тогда он сможет исправить и запустить моторы:

Расчет командира оправдался. 'Мессершмитты' обстреляли катер еще раз и улетели. Осколком последнего выпущенного ими снаряда Дмитрий Андреевич был ранен. Но он нашел еще в себе силы помочь механику выбраться из воды, подняться на катер.

Глухов исходил кровью. Механик разорвал простыню, забинтовал его. Исправив кое?как мотор, двинулись снова. По пути еще три раза появлялись самолеты, но уже не стреляли: они поняли, что боеспособной команды не осталось, и катер можно захватить.

До Новороссийска было уже недалеко, когда в море показались два пенных буруна. 'Это вражеские катера идут брать нас в плен, - решил Глухов, - Что ж, покажем им, как поступают в таких случаях советские моряки:'

Пытаться уйти на подбитом моторе не имело смысла. Катер и так еле двигался. Глухов дал команду остановиться и сказал поднявшемуся на палубу механику:

- Я буду стрелять из пушки, а ты, если приблизятся, бросай гранаты. В случае чего - взорвемся.

Потом проверил наган, зарядил орудие. Катера заходили с двух сторон: брали в клещи. Дмитрий Андреевич стал наводить на один из них орудие - и вдруг увидел: свои!

Из Новороссийска Глухова отправили в тыл, в госпиталь. Нужно ли говорить, что едва его раны начали заживать, как он стал требовать, чтобы его выписали, отправили на море.

- Этот моряк сбежит, вижу по глазам, - сказал один из врачей.

- Сбегу, - подтвердил Глухов.

И его отпустили. Долечивался он уже на кораблях. Моряк стал еще злее драться с гитлеровцами. Его катера не раз ходили в набеговые операции, доставляли разведчиков в тыл врага. Корабли дивизиона приняли участие в легендарных боях на Мысхако. Там в феврале 1943 года моряки-черноморцы высадили десант возле занятого гитлеровцами Новороссийска, предопределив тем самым его освобождение. Командовал десантным отрядом майор Цезарь Куников. Гитлеровцы отлично понимали, какую опасность представляет для них отряд Куликова, и не жалели сил, чтобы сбросить его в море. Но морские пехотинцы держались стойко. Много рейсов совершили сюда под огнем врага катера дивизиона Глухова, доставляя подкрепления, боеприпасы, продовольствие.

А потом - бои за Новороссийск. Засевших в городе гитлеровцев одновременно атаковали с суши, с воздуха и с моря. Под шквальным огнем катера дивизиона Глухова влетели в Цемесскую бухту Новороссийска одними из первых. Огнем всех своих пушек и пулеметов подавили они сопротивление врага и, подойдя к причалам, высадили штурмовые отряды. После пятидневных упорных боев Новороссийск был освобожден.

Прославленному дивизиону Глухова присвоили звание Краснознаменного Новороссийского. Почти всех его моряков отметили правительственными наградами, причем многих дважды и трижды. Огважный командир, ставший уже капитаном 3 ранга, был награжден орденом Суворова III степени, орденами Ленина и Красного Знамени.

К этому времени катера дивизиона прошли с начала войны в боевых походах около пятисот тысяч миль. В боях они потопили 9 вражеских судов, сбили 17 самолетов, более двухсот раз обстреливали береговые укрепления противника, отстояли от врага множество наших транспортных судов.

Осенью 1943 года советские войска, выбивая гитлеровцев из Крыма, повели тяжелые бои на Керченском полуострове. Подкрепления и боезапасы доставляли морем через Керченский пролив. Гитлеровцы старались помешать этому всеми силами. Они забрасывали пролив минами. На транспортные суда постоянно наскакивали вражеские катера. Наши катерники днем и ночью несли здесь боевую вахту.

В ночь на 12 ноября катера дивизиона Д. А. Глухова встретились с десятью сторожевыми и торпедными катерами и двумя быстроходными десантными баржами противника, вооруженными пушками. Везде и всегда отважный командир дивизиона следовал заветам великого русского флотоводца адмирала С. О. Макарова и не уставал напоминать его другим: 'Если встретите более слабого, чем вы, врага - нападайте. Если равного себе - нападайте, и если сильнее себя - тоже нападайте'.

Капитан третьего ранга сказал боевым товарищам просто: 'Все мы любим свои семьи, своих детей. Но Родина превыше всего. Если пропустим врага, то мы не будем иметь права смотреть на родные берега'.

И Глухов повел катера в атаку. В бою Дмитрий Андреевич Глухов был смертельно ранен в голову. Его доставили на берег, на руках отнесли в походный госпиталь:

Ему не довелось дожить до окончательной победы над фашистами, в которую он свято верил и во имя которой свершил все, что мог. Звание Героя Советского Союза Дмитрию Андреевичу Глухову было присвоено посмертно.

Далеко ушла с тех пор наша боевая техника и никому уже не придет в голову мысль очищать море от мин так, как делал это Дмитрий Андреевич. Но его беспримерная отвага, находчивость и стойкость еще для многих поколений моряков будут звучать командой:

- Так держать!

Чтобы неизменно неслось в ответ;

- Есть так держать!

СЕМЬ ЧАСОВ

Главстаршина Федор Филиппович Марков упал под вражеским огнем во время штурма гитлеровских позиций на Керченском полуострове в один из дней января 1944 года. Подобрать Маркова не смогли: он упал рядом с вражеским дотом, из которого тогда выбить гитлеровцев не удалось. В сильный бинокль товарищи отчетливо видели его тело, распростертое перед самой амбразурой. Там оно и лежало весь день.

А вечером главстаршина вернулся в свой отряд морской пехоты, жадно попил воды, наскоро и бессвязно рассказал, что с ним произошло, и завалился спать. Спал он беспробудным, каменным сном.

Вид у Маркова был жуткий: главстаршина был в крови с головы до пят. Кровь запеклась и на лице, и в волосах, они слиплись и затвердели. Сморенный сном Марков не успел сказать, куда его ранило. Санитары, бережно раздев, тщательно осмотрели его со всех сторон, обмыли, но, к своему великому изумлению, не обнаружили ни единой царапины. Лишь на колене была пустяковая ссадина, про которую принято говорить, что 'до свадьбы заживет'. В кармане у Маркова обнаружили горсть новеньких немецких медалей, что было уж совершенно необъяснимо.

Проспав почти сутки, главстаршина окончательно воскрес и смог наконец отвечать на посыпавшиеся со всех сторон вопросы. Но тут началась подготовка к новой атаке, и Маркова куда?то потребовали. Потом его назначили командиром взвода, и он исчез с ним на переднем крае.

Об этой удивительной истории мне пришлось узнавать у его товарищей, Один припомнил одну подробность из его рассказа, другой - другую. Так, по крупицам, восстанавливалась картина того, что происходило в течение семи часов, которые он пролежал, как мертвый, у вражеского дота.

:Главстаршина, поднявшись в атаку, бежал впереди всех. Он и не заметил, насколько обогнал своих товарищей. Почти у самого гребня занятой фашистами возвышенности темнела извилистая линия окопов и блиндажей. От позиций черноморцев их отделяла просторная лощина шириной около километра. Сторона лощины, обращенная к черноморцам, была пологая и довольно ровная. А противоположный край поднимался к вражеским окопам более круто и был усеян крупными камнями. Там и укрывались немцы.

Наша артиллерия долго обрабатывала вражеские позиции шквальным огнем, их бомбила и обстреливала авиация. В проволочных заграждениях зияли широкие бреши. Блиндажи и окопы во многих местах были разворочены. Застигнутые в них гитлеровцы не могли уцелеть. Но другие, несомненно, пережидали артиллерийскую подготовку в глубоких подземельях блиндажей или в расщелинах каменных глыб, которые не возьмешь ни снарядом, ни бомбой. Морским пехотинцам и предстояло выбить остатки гитлеровцев в рукопашном бою.

Маркову перед атакой пришлось довольно долго просидеть в неудобном окопчике переднего края. Январское утро выдалось холодным, он успел основательно продрогнуть. Теперь, на бегу, он с каждой минутой отогревался и радостно чувствовал, как тепло разливается до самых кончиков пальцев.

Вражеские позиции молчали. И хотя артиллерия уже прекратила огонь или перенесла его в глубину гитлеровской обороны, немецкие солдаты и офицеры, наученные горьким опытом, не торопились выбираться из своих убежищ. Бывало не раз, что черноморцы перед самой атакой прекращали артиллерийский огонь. Но как только гитлеровцы высыпали пехоте навстречу, огонь возобновлялся снова. И потому гитлеровцы отсиживались.

Моряки бежали без традиционного для русских 'ура'. Преждевременно привлекать к себе внимание не следовало. Бежали по всем правилам: припадая для передышки за бугорками, страхуя друг дружку: один бежит, другой лежа держит пространство перед ним под прицелом. Потом меняются.

А главстаршина увлекся. Он понимал, что ему следовало не выпускать из?под наблюдения свой отряд. Но он знал также, что на него будут равняться его бойцы, и хотел своим примером увлечь всех вперед. И он мчался во весь дух, бессознательно радуясь тому, как послушно пружинят ноги, как легко и свободно хватает грудь прохладный воздух. Через встречные канавки, ямы и бугорки Марков перепрыгивал огромными скачками. Каждый мускул его большого, хорошо тренированного тела подчинялся одной цели - скорей перебежать долину.

Добраться до врага, схватиться врукопашную Маркову хотелось больше всего на свете. Разумом главстаршина понимал, что все, что он делал раньше, тоже нужно для победы. Вместе с другими морскими пехотинцами он устраивал на таманском берегу причалы, грузил на мотоботы и баркасы тяжеленные ящики с консервами, мешки с крупой и хлебом, подвозил патроны и снаряды, учил молодежь из пополнения точной стрельбе, умению залегать, маскироваться, бросать гранаты, разжигать огонь на ветру и многим другим премудростям нелегкого ратного дела. Его хвалили командиры. И все?таки ни днем, ни ночью его не оставляло чувство глубокой неудовлетворенности: ему не терпелось крушить фашистов своими руками. Хотелось рассчитаться за все: за предательское нападение, за разрушенные города, за убитых друзей - за все принесенное на нашу землю горе.

Пологий спуск постепенно перешел в подъем, но Марков не замедлил бега. Крутизна начиналась лишь перед самыми окопами. Марков остановился и огляделся. Укрытый от врага откосом, он находился в недосягаемой для обстрела 'мертвой зоне'. Только сейчас он увидел, насколько опередил своих.

Внезапно где?то справа затрещал немецкий пулемет. Почти тотчас же заговорил второй, третий. Гитлеровские пулеметчики, видно, были хорошо укрыты и стреляли длинными спокойными очередями. Рассыпавшиеся по лощине моряки сразу исчезли, точно провалившись сквозь землю. Так, собственно, оно и было: еще зо время перебежки каждый намечал ямку, куст, камень или другое укрытие на случай вражеского огня. Не без гордости за ребят Марков отметил, как мастерски они скрылись из глаз противника. Лишь кое-где взлетали чуть приметные дымки: морские пехотинцы отстреливались. Но уже видно было, что атака не удалась.

'Однако ребятам надо помочь, - подумал Марков. - Добраться бы до этих самых пулеметчиков:'

Он поправил гранаты, проверил автомат и стал подниматься на откос. Он преодолел его также почти бегом, поднимаясь зигзагами и лишь изредка хватаясь за камни.

И вот он уже на просторной площадке перед вражеским блиндажом. На ней валялись трупы немецких солдат. Их было много. Похоже, что солдаты накапливались здесь для контратаки, но всех скосил пулеметными очередями наш самолет-штурмовик. Дальше виднелся ход в блиндаж. Возле него толпилась кучка гитлеровцев.

Быстро, но спокойно, как на ученье, Марков метнул в них две гранаты и, чтобы избежать осколков, бросился на землю. Уже лежа, старшина убедился, что его гранаты легли хорошо: никто из гитлеровцев не остался на ногах. Но из ходов сообщения к блиндажу выбежали другие солдаты.

Мысли у Маркова заработали с лихорадочной быстротой: что делать? Одному с такой ордой не справиться. К тому же автомат и последнюю гранату он придавил своим телом. Начнешь подниматься - враз пристрелят. Он остался лежать, стараясь не шевелиться.

И тут Маркова словно осенило. Его, наверное, считают убитым. Так он и будет лежать, как мертвый. А там видно будет.

Рядом валялись убитые гитлеровцы. Возле некоторых растеклись лужи крови. Суматоха у блиндажа затихла. Убитых и раненых его гранатами унесли. Выбрав момент, когда никого не было, он, по-прежнему лежа, вымазал себе кровью лицо, волосы, бушлат. Мазал щедро, не проявляя ненужной экономии. Услышав голоса, снова мгновенно затих.

Голоса приближались. Сквозь прищуренные веки увидел: двое солдат в касках, но без оружия, с носилками.

'Из похоронной команды, ясно'.

Солдаты не торопились. Оставив носилки, они деловито обшаривали убитых, снимали с них цинковые номерки, знаки отличия, оружие, патронташи. Потом укладывали тела на носилки и, покряхтев, подымали и уносили ходом сообщения.

Постепенно площадка освобождалась от трупов.

'Эдак скоро и до меня дойдет очередь, - подумал Марков. - Что тогда? Вцеплюсь в горло, придушу, а там видно будет'.

Снова раздались солдатские шаги. Приблизились. Обошли лужу крови. Остановились. Марков основательно забыл немецкий, который проходил в школе, но фронтовые обиходные слова, совершенно необходимые в стычках или при захвате 'языков', вроде 'стой, руки вверх', он выучил заново и знал твердо. Из разговора солдат он уловил и понял два-три слова: 'шварце тодт' - 'черная смерть', так звали гитлеровцы моряков, и 'ферфлюхтиге' - 'проклятый'.

Потом один из солдат крепко пнул его носком сапога в бок, точно вымещая зло на мертвом, либо так, на всякий случай. От острой боли Марков чуть не вскрикнул, но успел вовремя стиснуть зубы. Еще он опасался, что его могут выдать ресницы: он где?то слышал, что у всех, изображающих обморок или притворяющихся спящими, они дрожат. А если их стискивать, то это еще заметнее. И еще солдаты могут заметить пар от дыхания. Или его ветерком сдувает?

Не пора ли уже вскочить, броситься на них?

Над ним звякнуло, точно кто камнем хватил немца по каске, тот глухо охнул, второй ойкнул громче и заорал дурным голосом:

- Шарфшютцен!

Это слово моряк знал отлично и не раз предупреждал необстрелянных новичков беречься от вражеских 'шарфиков' - снайперов. Оба солдата плюхнулись на землю и, виляя задами, быстро поползли к блиндажу. Один все время хватался рукой за шею.

'Володькина работа, не иначе, - с удовлетворением отметил старшина. - Здорово бить наловчился. Только зачем по головам целил? Бил бы по корпусу, положил бы обоих. Надо будет сказать'. И тут же спохватился - легкое дело: сказать. Сам еще сначала выберись:

Сколько же тут лежать придется? Ясно было только одно: немцы его пока трогать не собираются.

Между тем жизнь на вражеском переднем крае постепенно входила в свою колею. Слышались офицерские покрикивания, звяканье лопат - значит, восстанавливали развороченные окопы. Потом раздались повеселевшие голоса, и ветер донес дразнящие аппетитные запахи - солдатам и офицерам доставили термосы с кофе. Только тут Марков почувствовал, как ему отчаянно хочется есть. С вечера, готовя бойцов к атаке, он как?то не удосужился поужинать, а с утра успел лишь выпить кружку крепкого чаю. И еще не менее остро хотелось курить. Потом стал донимать холод.

Еще недавно ему было жарко от быстрого бега, и тельняшка взмокла от пота. А теперь он медленно остывал на холодной, промерзшей земле. Правда, кое-где ее прикрывала жухлая прошлогодняя трава. Но ее было так мало!

Больше всего стыли пальцы ног. Он старался ими шевелить - благо, было незаметно. Все же это согревало очень мало. Но постепенно солнце, яркое и в январе, поднимаясь все выше, становилось теплее. Темный бушлат точно впитывал его лучи. Начало клонить ко сну. Тогда ему впервые по-настоящему стало страшно: спать нельзя ни в коем случае. Во сне он может пошевелиться, привлечь к себе внимание, и тогда его возьмут спящего, что называется, голыми руками:

Чем выше поднималось солнце, тем быстрее согревалась земля. Сперва на ней, сухой и мерзлой, проступили влажные пятна, потом они быстро просохли, появилась пыль.

Время тянулось мучительно медленно. За душу брала холодная тоска. Сколько можно так лежать? Надолго ли хватит выдержки? И на что он может рассчитывать? Единственная надежда-дождаться темноты, чтобы попытаться доползти до края откоса, а там, пожалуй, и добежать к своим.

Хорошо еще, что в январе день короткий. Через сколько же времени начнет темнеть? Часов через семь. Сколько же сейчас? Проследить бы. Но свои наручные он перед атакой отдал командиру - у того испортились. Пожалуй, тут?то ему повезло: будь часы у него на руке, солдаты из погребальной команды не утерпели бы, чтобы не снять. И тогда заметили бы, что рука теплая, живая.

Грудь и колени стыли от мерзлой земли, затылок припекало солнце, челюсти сводило от голода, от желания покурить. Что еще ему предстоит вытерпеть?

'Терпеть надо! - убеждал самого себя моряк. -! Надо - и не только ради себя:'

Два года томится Крым под немецким ярмом. И каждый день гитлеровцы безжалостно истребляют ни в чем не повинных людей.

Партизаны сообщили, что только в Симферополе расстреляно более пятидесяти тысяч человек. Противотанковые рвы вокруг города полны трупами советских людей.

В Керчи расстреляли семь тысяч, в Евпатории - пятнадцать тысяч. И так - везде. За что? За что? Хотелось кричать, бросаться на это зверье хоть с кулаками: И ведь вот они тут, рядом, в каких?нибудь тридцати - сорока шагах. Копошатся, жрут, гогочут: Нет, надо терпеть, надо.

Солнце дошло до зенита, потом стало опускаться. Потянуло холодком. Изредка, точно для приличия, бухали пушки?то на этой, то на той стороне; раздавались короткие пулеметные очереди. Обычный день переднего края. Немцам еще два раза приносили термосы, перед обедом раздавали водку. К концу дня у Маркова окончательно онемели ноги.

'Еще немного - и я закоченею весь', - тоскливо подумал он. Шевелиться по-прежнему было невозможно. Временами он впадал в какое?то дурманное забытье.

Под вечер возле блиндажа возникло оживленное движение. Марков приоткрыл глаза, вгляделся. В укрепление, над которым солдаты трудились целый день, теперь втащили пушку. Вереница солдат подносила и складывала рядом снаряды.

Наконец суета с установкой пушки закончилась. Возле нее выросло двое офицеров с биноклями. Они долго переговаривались, сверялись с чем?то на планшетах, вели подсчеты в блокноте, поглядывали на часы. Сонное оцепенение с Маркова слетело. Рискуя выдать себя, он следил за немцами во все глаза. Они же не обращали на него никакого внимания. Солнце окончательно скрылось за холмами. Потянуло резким холодом. Быстро темнело.

'Пожалуй, пора подаваться домой. А если все же заметят? Нет, уж лучше устрою им на прощанье веселую жизнь. Под шумок уйти легче'.

Лежа, Марков энергично пошевелил ногами и руками. 'Действуют', - с удовлетворением отметил про себя. Вытащил автомат, проверил. Встал. Чуть пошатываясь, сбежал в пологий ход, ведущий к блиндажу, толкнул дверь. Снова наклонный ход и еще дверь. Он толкнул ее стволом автомата. Дверь распахнулась, открывая просторное, ярко освещенное помещение. То, что Марков в нем увидел, было столь неожиданным, необыкновенным, что от изумления старшина чуть не свистнул. Выстроившись в два ряда, выкатив груди и держа руки по швам, лицом к входу стояли немецкие солдаты. Все, что могло на них блестеть, было надраено до предела и ослепительно сверкало. Перед солдатами стоял выфранченный офицер и готовился раздавать солдатам медали.

Появление в блиндаже советского моряка было так неожиданно, что никто из гитлеровцев не шевельнулся, и они лишь выпучили на него глаза.

Но Марков был готов к любым встречам и не стал терять ни мгновения. Спокойно, как в тире, он выпустил по гитлеровцам очередь. Офицер обернулся, закричал. С чувством особого удовлетворения старшина выпалил из автомата прямо в этот орущий рот. Потом сгреб со столика медали, запихнул их в карман и выскочил из блиндажа.

Площадку он перебежал не переводя дыхания. У края остановился, оглянулся. Позади, в темноте, мелькали какие?то тени. Главстаршина достал гранату, прикинул - куда бы ее?

Граната, как живая, вырвалась из его рук и описала аккуратную дугу.

В два прыжка Марков достиг откоса и бросился вниз. Позади и где?то уже над ним раздался сочный хлопок гранаты, и вдруг вся лощина озарилась вспышками желтого огня: у пушки рвался боезапас.

При падении Марков разбил колено, ноги все еще были как неживые, с неба сыпались какие?то щепки, камни, но он, спотыкаясь, прихрамывая, брел по лощине. Он знал: где?то тут уже должны быть свои, И тогда можно будет как следует поспать,

НИЧЕГО ОСОБЕННОГО

В дни Великой Отечественной войны, когда гитлеровцев уже гнали прочь, наш крупный транспортный теплоход с войсками и боеприпасами шел вдоль берегов Черноморья. Вражеская подводная лодка выпустила по транспорту торпеду. Первым ее заметил сигнальщик конвойного катера.

- Торпеда! - крикнул он сорвавшимся от неожиданности голосом и, опомнившись, спокойнее доложил ее курсовой угол.

Но его звенящий крик услышали все на палубе. Торпеда шла на небольшой глубине. Стремительно пенистый след ее был хорошо виден. И было ясно, что громадный, тяжело нагруженный транспорт уклониться не успеет. Враг рассчитал точно.

Лучше всех это понимал командир катера Радченко. Секунду-другую он что?то прикидывал, затем приказал своим обычным, немного скучным голосом:

- Право руля!

Рулевой автоматически повернул штурвал. Катер покорно пошел наперерез торпеде.

- Так держать!

Все, кто был на палубе, поняли: командир хочет подставить катер под удар торпеды. Другого выхода нет. Пусть лучше погибнет маленький катер и два десятка людей, чем громадный транспорт, где тысячи человек:

Жить осталось не более минуты. Сигнальщик посмотрел на командира.

Старший лейтенант Радченко не пользовался особым расположением начальства. Командир иногда удручал и щеголеватых лейтенантов своим кителем, сидевшим на нем мешком, и побелевшей от соленой воды и солнца фуражкой. С интендантами старший лейтенант совершенно не умел ладить. В разговорах с ними он не выбирал выражений и часто, наговорив разных неприятностей, уходил, ничего не добившись.

А матросы любили его той странной, навязчивой любовью, причины которой и сами они не могли понять и объяснить. Ходили слухи, что у командира какое?то личное горе. Все думали: что?то случилось с женой, но никто не решался его спросить об этом. Матросы строили догадки и жалели своего командира.

Вспомнив об этом, сигнальщик поглядел на Радченко с ужасом. Уж не с отчаяния ли пошел он на смерть и повел всех за собой? Не может этого быть! Но катер взорвется непременно!..

Сигнальщику стало жаль себя до слез. Он?то и пожить не успел. В маленьком вологодском городишке осталась девушка. Уезжал, было ей семнадцать, теперь уже в институте, на карточке и не узнать, красивая стала, - товарищи завидуют.

Молодым матросом овладело ощущение ночного кошмара: на тебя мчится поезд, дико грохочет, накатывается, сверкая бешеным огнем, а ты прилип к рельсам и не в силах пошевелиться. И все же страшным усилием воли можно заставить себя проснуться, закричать. А здесь?

Броситься за борт! Он плавает хорошо, выплывет, подберут, спасут. Зачем гибнуть всем? Сигнальщик больше не нужен. Это ужасно несправедливо - вести его на ненужную смерть.

Будто почуяв неладное, Радченко оглянулся, и на мгновение взгляды их перекрестились. В глазах командира горели острые напряженные огоньки. Таким сигнальщик еще никогда не видел старшего лейтенанта. Это был другой человек, властный, решительный, твердый. И он молча спрашивал взглядом: ты что, не струсил ли?

Да, сбежать от него мог лишь трус, ничтожество. Но побороть до конца страх смерти сигнальщик не смог. Задыхаясь, чувствуя, как немеют ноги, он остался возле командира.

Рулевой, услыхав команду, автоматически переложил руль, лишь потом сообразив, что он сделал. Он сам, своими руками, повернул катер наперерез торпеде.

:Сегодня вечером ему должны принести часы, которые он купил. Что же, этих часов так у него и не будет? Да какие и зачем ему часы, если он вот сейчас, сию минуту, взлетит на воздух! Прощай все: мореходное училище, куда он думал поступать после службы, далекие страны, которые он не видел, книги, кино, охота - все, что он знал, любил, чем жил. Взорваться, исчезнуть, разлететься в клочья, в пыль, в куски:

А стоит повернуть штурвал - совсем малость, чуть-чуть! - и катер проскочит, торпеда пройдет мимо, а он останется дел, будет жить!

Жить подлецом!

Кровь ударила в голову от этой мысли.

Красный, с пылающим лицом, рулевой вцепился в штурвал так, точно кто?то мог его отнять, и подался грудью вперед, будто этим мог ускорить движение катера.

Уж если взрываться, так скорей!..

Боцман, широко расставив ноги, сперва разглядывал серебристый след торпеды не без любопытства. С действием торпед боцман хорошо ознакомился при штурме Новороссийска. Когда выбивали оттуда гитлеровцев, наши катера били торпедами по молу и берегу, где находились вражеские доты. Получалось здорово. Мол разорвало на куски.

А уж если торпеда попадет в катер: Впрочем, бывало торпедировали и катера, а люди как?то оставались целы. Боцман беседовал с одним из таких.

- Ну как?

- Да ничего сказать не могу. Подняла какая?то сила вверх. Летел, летел: Потом ничего не помню. Очнулся, когда уже подобрали на шлюпку. И взрыва даже не слышал.

'Может, и со мной так будет? - подумал боцман. - Пожалуй, лучше загодя скинуть бушлат: без него в воде способнее. А если взрывной волной ударит? Тогда в бушлате лучше: Ну его к черту, гадаю, как баба, - обозлился сам на себя боцман. - Вот командир стоит и хоть бы что'.

Сам того не сознавая, боцман испытывал к нему зависть, хотя это и не мешало ему расхваливать командира без конца. Впрочем, таким путем боцман косвенно расписывал и свои подвиги.

- Вот, помню, воевали мы с ним под Керчью, - рассказывал боцман новичкам. - Жуть, что творилось: с берега бьют, с воздуха бьют, с воды бьют. Осколки, как коты, воют. По тридцать атак самолетов в день отбивали. А командир стоит да щурится, вроде так и надо. Только вышла маленькая передышка - слышу его голос: 'Боцман, что за беспорядок?' Какой такой, думаю, беспорядок у меня нашел? Глянул - стреляными гильзами и осколками вся палуба усыпана. 'Виноват!' - говорю. И сейчас же приборочку. А потом опять пошло-поехало: Чтоб какое упущение на корабле проглядел - и не мечтай. Зато уж довелись смертельное задание получить - будьте спокойны: заведет и выведет в лучшем виде.

И хоть боцман для большей выразительности малость прибавлял, все же он слепо верил, что с таким командиром не пропадешь. А теперь командир сам пошел навстречу верной смерти. Неужто конец?

И чтобы скрыть внезапную слабость, боцман перешел к другому борту.

Старшина мотористов, высунувшийся из люка хлебнуть свежего воздуха, слышал крик сигнальщика, видел маневр командира. Он, бывалый моряк, знал, что произойдет дальше.

Кто?нибудь с палубы, может быть, еще сумеет спастись. Из тех, кто внизу, не уцелеет никто.

Гибким, пружинистым движением старшина нырнул вниз, привычно огляделся. Все в порядке, все на местах.

- Старшина, пустишь сегодня на берег? - крикнул моторист.

Старшина молча кивнул: говорить он не мог.

- А нас? - поднял голову второй матрос.

- Все пойдете, - выдавил старшина.

Они не знают и не узнают. Так, пожалуй, лучше.

Ровно гудели моторы. Старшина любил их и уважал. Так уважают человека, с которым работают долго-долго и на которого всегда можно положиться. Через несколько секунд от этих моторов останется крошево.

Что будет дома? На миг он представил себе свою аккуратную и чистую, как палуба военного корабля, квартиру, вихрастых ребят, до боли отчетливо увидел окаменевшее лицо жены. 'Жили?то ведь душа в душу', - подумал о себе старшина уже в прошлом времени.

На душе стало светло и строго. Ему хотелось встретить смерть торжественно и гордо, как подобает моряку. Жаль, не успеет переодеться по обычаю во все чистое:

На крышке мотора блестело несколько капель масла. Старшина торопливо стер их ветошью и погладил теплый металл.

- Теперь все!

Движением руки старшина проверил, застегнуты ли все пуговицы, выпрямился и стал ждать:

Комендор стоял на корме у заряженного бомбомета. Вообще комендору полагалось бы находиться у пушки. Но перед выходом в рейс минер заболел, и по боевой тревоге у бомбомета стал комендор.

Ему нравилось глушить врага глубинными бомбами. Но сейчас хотелось броситься к пушке.

Быть может, торпеду удастся расстрелять: она идет почти поверху. Хлестнуть бы огненной струей! Авось, выйдет! Спасемся!

Командир не догадывается. Объяснять - долго, не успеешь. Что, если самому, без спроса? Сойти с поста и: Нарушить боевой приказ? А если он неправильный?

'Приказы не обсуждают, а выполняют!'

Матрос помнил, как жестко прозвучал голос командира, когда он произнес эту фразу.

Комендор остался у бомбомета.

Чем ближе, тем, казалось, быстрей неслась торпеда, Рулевой глядел на нее широко раскрытыми глазами.

Вот сейчас:

- Лево руля! - раздался возле него спокойный голос.

Еще не понимая, не сознавая, что будет, матрос так же автоматически, как и раньше, переложил руль.

- Начать бомбометание!

Слова команды прозвучали отрывисто и резко, как выстрел. И прежде чем звук их растаял в воздухе, комендор рванул шнур бомбомета.

Тяжелая глубинная бомба шлепнулась почти рядом с торпедой. Глухой взрыв высоко вздыбил воду. Огромной обезумевшей рыбой торпеда на секунду всем корпусом взметнулась вверх и исчезла в волнах.

Командир снял фуражку и отер ладонью лоб.

С транспорта что?то семафорили.

- Благодарят! - доложил сигнальщик.

Радченко промолчал, и сигнальщик по собственному почину ответил, что сигнал понят.

Море сияло прежней красотой. Солнце, ликующее, сверкающее, подымалось все выше и выше, и не надышаться было свежим соленым воздухом бескрайнего синего простора.

Спустя несколько часов катер ошвартовался у причала базы. Когда Радченко сходил на берег, боцман подал команду 'Смирно' так, что на соседних катерах насторожились: адмирала приветствуют, что ли?

Сбегая но трапу, Радченко коротко бросил 'Вольно', но команда долго стояла вытянувшись, как на параде. Ссутулившаяся фигура командира выглядела еще более нескладно, чем обычно. Матросы проводили его восторженными взглядами.

К обеду в штабную кают-компанию старший лейтенант опоздал. В просторном зале было пусто. На стенах зыбко мелькали отраженные водой солнечные блики. Суп подали полуостывший.

В зал вошел инструктор политотдела.

- Ну, как поход? Говорят, встречали подлодку?

- Да так, ничего особенного, - нехотя ответил Радченко.

То, что рассказано - подлинный случай. В годы Великой Отечественной войны, будучи военным корреспондентом Всесоюзного радио на Действующем флоте, я передал на радио очерк об отважном экипаже. Но моряки в те годы проявляли в ратных буднях столько героизма, мужества и воинского мастерства, что подвиг команды катера упомянули лишь в числе других как один из многих примеров воинской доблести черноморцев. Да и в оперативной сводке описанному случаю было уделено что?то около двух строк.

С течением времени фамилия отважного командира катера выветрилась из памяти. Но рассказать о редкостной атаке на торпеду следовало подробнее: ведь здесь были проявлены не только исключительное боевое мастерство и находчивость командира, но и замечательная дисциплинированность и самоотверженность всего экипажа.



Что получилось бы, если бы хоть один человек из команды катера поддался панике? Или вместо того, чтобы точно и свято выполнять, что положено но боевому расписанию, начал бы мудрить и суетиться? Если бы, например, стоявший у бомбомета матрос хоть на полсекунды покинул свой боевой пост, - тогда он безусловно опоздал бы с выполнением приказа командира, и торпеда врезалась бы в транспорт. А приказ этот был плодом мгновенного умного и точного расчета.

Всё остались на местах потому, что команда катера верила в своего командира. Каждый моряк знал, что если командир так поступает - значит, так нужно. И если он повел всех на явную смерть - значит, иначе нельзя, настал час умереть за Родину.

А командир верил в команду. Он не проверял - да и не мог в эти считанные секунды проверить - кто и как выполняет его приказы. Он понимал, что люди видели свою гибель, которую несла мчащаяся торпеда. Ведь никто не знал, что он задумал. Объяснять же маневр было невозможно. Но старший лейтенант Радченко знал: ни один из команды не дрогнет.

Именно в силу этой дисциплинированности и высокого сознания долга не произошло 'ничего особенного':

Но как же было рассказывать об этом, очень характерном для советских моряков боевом эпизоде, если фамилия его главного героя позабылась? Пришлось отказаться от строгой документальности очерка, дать героям произвольные фамилии. Так в сборнике 'Навстречу шторму', выпущенном в 1959 году Военным издательством, появился рассказ об экипаже катера, остановившем торпеду. Командир катера был назван Синявиным. А спустя несколько лег, разбирая блокноты и записи военных лет, я неожиданно нашел настоящую фамилию командира - старшего лейтенанта Радченко - и решил восстановить истину. Фамилии остальных членов героической команды катера мне так и не удалось узнать - да простят мне это читатели.

ЗНАМЯ

Огневой вал преградил путь атакующим черноморцам. Фашистские мины с воем и грохотом долбили мерзлую керченскую землю. В воздухе стояла мелкая известковая пыль. Оседая, она пудрила лица, делала волосы седыми.

Вырвавшийся вперед взвод моряков укрылся от вражеского огня в блиндажах и окопах небольшой высоты, откуда только что выбили гитлеровцев. Но расположенные во второй линии вражеские минометчики, видно, хорошо сюда пристрелялись. Дымные кусты разрывов то и дело вырастали у самых окопов, не давая высунуть головы. Но хуже всего было то, что по ним же начала бить и своя артиллерия. Флотские артиллеристы не знали, не могли знать, что высота, из?за которой так долго шли упорные бои, уже находится в наших руках.

Блиндаж на самой вершине каменистого холма заняли двое моряков - старшина Александр Ермаченко и краснофлотец Михаил Цветкун.

- Эх, дать бы знать артиллеристам, - вздохнул краснофлотец. - Враз бы перенесли огонь на этих минометчиков. Мы бы тогда так продвинулись!..

- А как это сделаешь? - отозвался старшина. - Рации?то у нас нет. А связисты со своими катушками когда?то поспеют.

Оба прильнули к амбразурам. Отсюда открывался отличный обзор. Между блиндажом и передней линией наших окопов простиралась обширная лощина. В пылу атаки моряки перемахнули ее, как им казалось, в два счета, но расстояние было все же порядочное.

- Артиллерийские разведчики, поди, все глаза проглядели, да что они увидеть могут? - рассудительно заметил Ермаченко. - Мы в землю закопались. Фрицы отсюда драпанули - им не доложили. Вот пушкари и гвоздят. Пока пристрелку ведут. А потом как дадут со всех стволов: Мало не будет.

- Просемафорить бы хоть руками. В бинокль разглядели бы. Да разре вылезешь?..

Как бы подтверждая слова краснофлотца, у самого блиндажа грохнуло шесть взрывов. Крепко тряхнуло, с кровли повалились жерди, посыпалась земля. В амбразуры потянуло удушливой кислой гарью.

- Из тяжелого шестиствольного бьют. Чуть бы поближе - и крышка.

- Связного к нашим послать, так не дойдет. Да и тут каждый на счету. Оставлять высотку нипочем нельзя. Сколько она нам стоила.

- Просемафорить, - повторил Цветкун. - Сигнал подать.

- Сигнал - это ты правильно. А чем? Бушлат на шесте поднять - вроде черный флаг получится. А больше нечего.

- Флаг бы. Красный...

- Где его возьмешь:

Моряки внимательно оглядели весь блиндаж. В нем не было и намека на какую?либо материю. Пустые консервные банки, бутылки, обоймы - обычный мусор, оставляемый в окопах. Здесь не было даже мебели, которую гитлеровцы имели обыкновение притаскивать в блиндажи из ближайших жилых домов.

Снова раздался нарастающий скрежет, вой и тяжкий удар - уже с нашей стороны.

- Добираются, - мрачно уронил Ермаченко. - Глупо погибать от своего снаряда. Ох, как глупо. А ничего не поделаешь. Уходить нельзя. Фрицы, поди, скоро в контратаку полезут.

- Нельзя, - согласно кивнул Цветкун.

Сощурившись, он внимательно вглядывался в нашу сторону. Ом все прикидывал - заметили бы там какой?нибудь сигнал или нет. Да, флаг бы увидели. Даже небольшой. Вот такой, что когда?то висел над канцелярией колхоза. Или над Доской почета. Как давно и как недавно все это было!

Цветкун на мгновение зажмурился - и перед ним, словно кинолента, пущенная с немыслимой быстротой, промелькнули картины родного селения, семьи, друзей, минувших праздников. Свои и соседские ребятишки, которых не брали на демонстрацию, всегда получали алые флажки и носились потом с ними целыми днями:

Простой алый флаг! Как бы он сейчас пригодился. Даже изодранный, наполовину сожженный белогвардейцами флаг первых дней революции - тот, что бережно хранился под стеклом в городском музее. Вот бы его сюда!.. Наверное, и следа от самого музея не оставили гитлеровцы:

И снова промелькнули неотвязные, незабываемые видения разоренного, опустошенного врагами родного края. Никогда, даже во сне, не могло бы привидеться такое, что застали моряки в очищенной от фашистов Тамани и Керчи. Отступая, враг не щадил ничего. Жег и взрывал дома. Рушил санатории. Вырубал сады, виноградники. С каким?то недоумением глядел Цветкун на остатки линии узкоколейки: на ней были перебиты рельсы. Неужели их дробили кувалдой? Или машинку какую, то для этого приспособили?.

К телеграфным столбам были привязаны похожие на мыло куски какой?то массы. Оказалось - тол, взрывчатка. Хотели, но не успели перебить даже столбы.

И пепел кострищ, страшных кострищ, в которых были перемешаны с золой человеческие кости. Трупы убитых, замученных советских людей гитлеровцы сжигали. Но сжечь все не смогли, не успели. И моряки натыкались на огромные братские могилы с тысячами трупов стариков, женщин, детей.

А уцелевшие жители рассказывали такое, что у моряка перехватывало дыхание и темнело в глазах. Девушек и молодых женщин не осталось вовсе: их либо угнали в Германию, либо, надругавшись, перебили. Казалось, здесь безобразничали какие?то взбесившиеся животные, звери, которых надо только уничтожать.

Да, уничтожать и гнать с родной земли, биться не на жизнь, а на смерть, потому что всех может замучить фашистское зверье:

Снова, как чудовищным молотом, потряс высотку шестиствольный миномет. Но мины упали уже по другую сторону блиндажа. Точно отзываясь, тяжко грохнули по соседству снаряды наших орудий.

По наклонному ходу в блиндаж спустился краснофлотец с трофейным автоматом.

- Полундра, старшина. На правом фланге никого не осталось. У пулемета тоже никого. Ежели фрицы пойдут - там свободно прорвутся. Мне одному не управиться.

Старшина молча поднял глаза на Цветкуна. Тот понял все без слов.

- Что ж. Раз такое дело. Я, значит, к пулемету.

Оба матроса стали пробираться развороченными окопами туда, где они, изгибаясь по высотке, образовывали ее правый край. Пулемет был цел. Но пулеметчики лежали чуть поодаль, обнявшись, точно два крепко уснувших друга. Как и чем их сразило, понять было трудно, да и не было времени узнавать: гитлеровцы могли показаться в любую минуту. Вражеские мины с противным кошачьим воем вспарывали холодный воздух. А это предвещало атаку.

Цветкун прилег к пулемету, проверил. Он был исправен. Обзор хороший, патронов достаточно. Но где вторая, запасная позиция, куда можно перенести пулемет, ежели его тут засекут вражеские минометчики? Цветкун чуть приподнялся и в тот же момент почувствовал, будто кто?то грубо дернул его за плечо, толкнул горячим в в грудь. Его прижало к холодной земле, под щекой стал таять снежок.

- Ранило? - тревожно спросил, проводивший его сюда краснофлотец. - Э, тебя тут оставлять нельзя. Давай назад в блиндаж:

Он приподнял его внезапно обмякшее тело. Когда Цветкун пришел в себя, он увидел склоненное лицо старшины Александра Ермаченко. Тот уже успел снять с него шинель и намокшую от крови форменку. Вся в крови была и нижняя рубашка. Цветкун надел ее сегодня утром, переодеваясь перед смертным боем, по обычаю, во все чистое. Он еще пожалел тогда, что ему досталась не полосатая флотская тельняшка, а общевойсковая, обычная белая рубашка.

Цветкун рывком сорвал рубашку через голову, прижал к ранам. Одна, рваная, была на шее возле плеча, другая на груди. Из обеих обильно текла кровь. Боли, как ни странно, он почти не чувствовал. Рубашка быстро намокала, тяжелела, из белой превращалась в алую. Он перевернул ее еще раз, промокая ею кровь, как когда?то в детстве промокал чернила. Вот так - еще раз, до последней капли:

- Постой, что ты делаешь? - крикнул Ермаченко. - Я тебя сейчас перевяжу:

- Брось, - внезапно твердым и звонким голосом сказал Цветкун. - Ни к чему. Вот, возьми, - он протянул ему алую от крови рубашку. - Привяжи к жерди за рукава. И подними. Сигналь. Увидят:

Ермаченко отчаянно замотал головой.

- Старшина, не дури, - еще тверже вымолвил краснофлотец. - Не дури, нет времени. Ни у меня, ни у тебя. Ну, давай, кореш!

Старшина издал какой?то странный звук, схватил алое от крови полотно и выскочил из блиндажа.

Цветкун услышал, еще успел услышать, как с гулом понеслись над блиндажом тяжелые снаряды и ахнули вдали басы морских орудий, как смолкли вражеские минометы, и ветер донес раскатистое 'ура' поднявшейся в атаку морской пехоты.

Донесение в штаб флота о подвиге краснофлотца Цветкуна Михаила Степановича помечено 19 января 1944 года.

КОМСОМОЛЬСКИЕ БУДНИ

Собрание было коротким. Все было совершенно ясно.

На черноморском сторожевом катере '044', которым командовал старший лейтенант Попов, кончилось горючее. Моторы почихали и остановились. А вдали виднелся крымский берег, занятый гитлеровцами.

Катер долгое время находился в море. Его команде поручили выяснить возможность высадки разведчиков на некоторых участках побережья. Но везде моряки натыкались на противника.

Катер обстреливали. Команда не оставалась в долгу. Перестрелки и свежая погода задержали возвращение. Вот и остались без горючего.

Особой тревоги это не вызвало.

Достаточно дать радиограмму, и на помощь подойдет другой катер, поделится горючим, возьмет, на худой конец, на буксир.

Но беда никогда не ходит одна. В движок динамомашины, которая питала [/ацию, попала вода. Движок захлебывался и глохнул. Приводя его в порядок, старшина мотористов Таурин надышался отработанного газа, покачнулся и упал.

Товарищи не сразу поняли, что с ним такое. Его окликали, тормошили, брызгали на лицо водой. Лишь когда у других тоже стала кружиться голова, краснофлотцы догадались, в чем дело, и поспешили вынести Таурина на палубу.

Товарищи делали ему искусственное дыхание, поливали голову и грудь ледяной забортной водой, жесткими, как приклады, ладонями растирали уши.

В отсек, откуда вынесли Таурина, спустился командир отделения мотористов Кудреватых и осторожно потянул носом. Да, воздух отравлен. Устроили вентиляцию-- стали дружно нагнетать свежий воздух бушлатами, полотенцами. Кудреватых склонился над мотором.

И вот, наконец, мотор заурчал. Изнывавший от нетерпения радист Туманов метнулся на свой пост.

А Кудреватых промолвил что?то невнятное и повалился, как куль. Его мигом вытащили на палубу и подвергли тому же лечению, что и Таурина. В конце концов оба они пришли в себя. Едва очнувшись, Кудреватых спросил:

- Радиограмму передали?

- Передали, передали! - поспешили обрадовать его краснофлотцы. Они сказали правду, но не полную: шифровку радист отправил, но подтверждения о получении радиограммы он не получил. И Туманов снова и снова слал в эфир призыв о помощи. Наконец в наушниках затрещало и, забывшись от радости, радист вместо того, чтобы доложить командиру, звонко закричал:

- Ура! Услышали! Нас ищут, идут спасать!

Между тем катер медленно дрейфовал. Командир приказал развернуть его носом к ветру. Беспорядочная болтанка прекратилась и перешла в однообразную килевую качку.

Стал отчетливее слышен посвист ветра в снастях. На ходу, даже самом малом, шум моря заглушался гулом моторов. А теперь каждая волна заговорила своим, только ей свойственным голосом. Сочно причмокивая, волны облизывали борта, с журчанием завивали барашки на гребнях, порой звучно всплескивали, будто шлепая мокрой широкой ладонью.

Каждый член экипажа понимал, насколько неладно их положение. При налете вражеских самолетов только умелый маневр позволял уклоняться от падающих бомб. А как поступать, когда катер превратился в неподвижную мишень? И что произойдет, если их заметят вражеские дозорные корабли или наблюдатели береговых батарей? Хорошо еще, что наступила ночь, темная, непроглядная. Тяжелые тучи плотно укрыли небо. Над морем сгустился чернильный мрак.

Но как найдут их те, кто придет на помощь?

Поразмыслив, командир приказал давать каждый час красную ракету. Конечно, ее могут увидеть и гитлеровцы. Но вряд ли они догадаются, в чем тут дело. Вероятнее всего они заподозрят, что черноморцы затеяли какую?то хитрую ловушку, и побоятся сунуться сюда до утра.

Ночью помощь не пришла. На рассвете радист принял новую шифровку. База уведомляла, что их ищет катер с горючим, и требовала уточнить координаты. Их передали немедленно. Оставалось лишь ждать.

Но вскоре лица моряков посуровели: ветер засвежел и погнал катер к берегу. Что это сулило, понимал каждый.

Вот тогда?то секретарь комсомольской организации катера старший краснофлотец Ивахно и решил созвать собрание комсомольцев.

На собрание пришли все свободные от боевой вахты моряки. Пригласили и командира. Председателем избрали радиста Туманова. Первое слово он предоставил командиру для информации. Старший лейтенант много говорить не умел.

- Нас, видно, все?таки прибьет к берегу. Дешево жизнь не отдадим. Пока хватит сил, будем бить фашистов.

На этом он и закончил свою речь. Молодые моряки высказывались так же коротко. Слова комсомольцев были торжественны и в другой обстановке показались бы выспренними. Но здесь, у берега, готового полыхнуть смертным огнем, слова эти звучали естественно и просто.

- Лучше смерть, чем позорный плен, - сказал самый молодой в команде краснофлотец Шапошников. - Я призываю всех комсомольцев свято сохранить клятву, данную Родине.

Другие говорили еще короче.

- Драться до последнего.

- Живым не сдаваться!

Резолюцию собрания писали тут же, под коллективную диктовку. Получалось не совсем складно, но понятно всем.

'Пункт первый. Если катер прибьет в расположение врага днем, то биться с врагом до последнего снаряда, патрона, гранаты. В последнюю минуту взорвать катер, о чем дать радиограмму в базу.

Пункт второй. Если катер прибьет к берегу ночью и его не обнаружит враг, то снять с катера необходимое оружие, сойти на берег и действовать как партизанский отряд, громя врага в тылу, не давая ему покоя. Катер взорвать, чтобы не достался врагу.

Пункт третий. Клянемся, что честь Родины, славу советских моряков не опозорим. Умрем, но долг перед Родиной выполним до конца.

Председатель собрания Туманов,

секретарь Кудреватых'.

Решение приняли единогласно. Потом утвердили текст, радиограммы. Записывал его Туманов:

'Вражеский берег в пяти-шести милях. С каждой минутой он приближается. Выхода нет. Будем драться до последнего патрона. Прощайте, товарищи!'

Собрание объявили закрытым.

Туман быстро густел и вскоре превратился в серую мглу, совершенно скрывшую берег.

- Черт знает что, - громко удивлялся лейтенант Микаберидзе. - Сколько на море бывал, а такого не видывал: не то мелкий дождь, не то крупный туман:

Повисшая над морем влажная мгла не рассеялась до ночи. Теперь фашистам катер не обнаружить. Но и своим его найти тоже не удастся. Даже сигнальные ракеты не помогут.

Третий день дрейфа начался свежим зюйд-вестом. Он быстро разогнал туман и погнал катер в море, подальше от берега. Моряки повеселели: одной опасностью стало меньше.

Кто первый предложил поставить паруса, никто потом вспомнить не мог. Но командир сразу одобрил эту мысль. Работа закипела необыкновенно споро и дружно. На паруса пошли брезентовый пластырь, который подводят под пробоины, одеяла, плащ-палатки. Их сшивали суровыми нитками, скалывали булавками и проволокой. Парус получился пестрый, но на удивление надежный. Едва его с грехом пополам подняли на мачту и растянули, как он наполнился ветром и лихо рванул катер вперед. За кормой снова запенился живой бурун.

Матросы с восхищением разглядывали парус, а Микаберидзе все повторял:

- Такой мотор никогда не остановится и не засорится!

Часа через полтора сигнальщик заметил два самолета. Сыграли боевую тревогу, но вскоре разглядели:

- Наши!

Самолеты резко снизились и стали описывать круг за кругом. Пилоты, видно, никак не могли понять, что это за корабль под таким удивительным парусом. Летчик Петр Коваль, как выяснилось впоследствии, догадался, что это и есть '044'. В знак того, что катер узнали, самолет покачал крыльями.

Самолеты быстро навели шедший на помощь катер на цель. 'СК 044' взяли на буксир. Парус на нем спустили, разобрали снова на части. Резолюцию комсомольского собрания и проект радиограммы Ивахно подшил к делу, - он любил во всем аккуратность, этот секретарь.



:Решение собрания комсомольцев сторожевого катера '044' от 31 января 1942 года и неотправленную радиограмму я и списал тогда слово в слово.

РОКОВОЕ ЧИСЛО

Совпадение было настолько удивительным, что на базе военных моряков в Геленджике черноморцы только руками развели, Старшина 2-й статьи Анатолий Дмитриевич Емельяненко был назначен командиром моторного бота ? 13, получил приказ выйти в море 13 февраля и сам оказался 13-м. И хотя моряки народ сознательный и, как известно, в приметы не верят, но если можно обойтись, то зачем, собственно, искушать судьбу и лезть на рожон:

Но шла Великая Отечественная война, приказ есть приказ, и Емельяненко повел мотобот с роковым номером туда, где в тылу врага, на Мысхако под Новороссийском, сражался десант морских пехотинцев. Подкрепления, боеприпасы, продовольствие и даже воду на плацдарм десантников доставляли вот такими моторными ботами, получившими меткое название 'тюлькин флот' - ведь только маленькая тюлька проскользнет где угодно.

Мотоботы и проскальзывали на Малую землю под носом у врага. Гитлеровцы обстреливали их из пушек и минометов, но маленькие кораблики обладали большой маневренностью и могли ловйэ уклоняться от вражеского огня. Это требовало ловкости и, конечно, беззаветной смелости. Поэтому старшинами мотоботов назначали самых опытных и отважных моряков.

Таким и был Анатолий Емельяненко. И хотя родился он в Сибири, у самых предгорий Алтая, учиться ему довелось в бакинском морском техникуме. Затем служил на торговых судах. И естественно, что когда пришло время идти по призыву на военную службу, то прямая дорога ему была на Военнсх-Морской Флот.

Война застала его на Черном море рулевым быстроходного тральщика. Большую шкоду мужества прошел он на этом корабле. Тральщик ставил мины у берегов противника, подвозил подкрепления в осажденные Одессу и Севастополь, конвоировал транспорты, обстреливал вражеские берега.

Как?то на корабль налетело девять 'юнкерсов', стали бомбить. От близкого разрыва корабль сильно накренился. В артиллерийском погребе снаряды начали съезжать со стеллажей. Емельяненко бросился к стеллажам, задержал снаряды своим телом:

И вот он стал старшиной мотобота. Обычно мотоботы шли к Малой земле, прижимаясь к берегу. Хотя так путь и удлинялся, но на темном фоне суденышки были менее заметны для вражеских артиллеристов. Когда начинался обстрел, боты быстро меняли курс, виляя из стороны в сторону. Учитывая это, гитлеровцы вели обстрел извилистой полосой.

Емельяненко, не пытаясь перехитрить судьбу, повел свой кораблик с роковым номером напрямки. А педантичные немецкие артиллеристы по привычке продолжали класть снаряды справа и слева от его курса. Мотобот не получил и царапины. А доставленные ум всякие припасы десанту весьма пригодились. Так же напрямки старшина провел мотобот обратно.

На базе подивились благополучному и быстрому возвращению.

- Ну, раз такое дело, давай еще разок:

Емельяненко вздохнул, помолчал и отправился снова напрямки. И суова вернулся без царапины. А потом, как заколдованный, стал водить сквозь огненный шквал свой мотобот из Геленджика на Мысхако почти ежедневно на протяжении семи месяцев.

Менялись времена года, менялась цогода, Черное море то бесилось в штормах, то стелилось синим шелком, непроглядные зимние ночи сменялись ласковыми летними зорями, а мотобот с роковым номером исправно уходил в свой огненный рейс. За эту отважную работу Емельяненко и был награжден медалью 'За отвагу'.

В ночь на 10 сентября 1943 года командир мотобота получил новое задание: принять на борт отряд десантников и пушку: Пункт назначения - Новороссийск. Город, занятый врагом. Мотобот направлялся не один: в эту ночь у мыса Пиней сосредоточивался весь 'тюлькин флот' - тоже с десантниками на борту.

Тяжкий гул и грохот мощной артиллерийской подготовки возвестил о начале штурма Новороссийска. Как только бомбардировка окончилась, мотоботы вслед за катерами влетели в бухту. Укрывшиеся в бетонных дотах немцы встретили моряков шквалом огня.

Враг бил, что называется, в упор. Немало катеров и мотоботов, получив пробоины, тонуло. Емельяненко лихо подвел свой катер к старой Каботажной пристани. Десантники выскочили на берег, выкатили пушку, Емельяненко отчалил и повел мотобот в Геленджик. Гитлеровцы не успели дать по нему ни одного выстрела. Лишь коода мотобот уже вышел из бухты, осколком снаряда пробило бензобак. Но это была уже чистая случайность, а повреждение исправили быстро.

Второй рейс в Новороссийск оказался потруднее. Емельяненко по обыкновению благополучно провел свой мотобот сквозь вражеский огонь. А били по кораблику со всех сторон - стреляли с мола, с городских домов, с высокого корпуса холодильника: Бот с роковым номером по-прежнему оставался невредимым, точно завороженный. Старшина причалил метрах в шестидесяти от вражеского укрепления и высадил десант.

Стали отчаливать, но тут впервые не повезло: бот наткнулся кормой на кусок развороченного взрывами рельса, который застрял между винтом и корпусом. Бот остановился. Гитлеровцы открыли по нему лихорадочный огонь.

- Хуже все равно быть не может, - решил старшина.

Он, а за ним сигнальщик и пулеметчик сошли на причал и попытались столкнуть бот с проклятого рельса. Наконец это удалось. Бот свободно заколыхался на воде.

Гитлеровцы продолжали беспорядочно стрелять. До них было так близко, что при желании они могли бы попасть в моряков просто камнем. Но Емельяненко, казалось, уже свыкся с тем, что в него все равно не попадут.

- Полный вперед! - скомандовал он с причала.

Мотобот отошел метров на двадцать. Тогда старшина и оба матроса бросились в воду и вплавь добрались до своего бота. Рейс до Геленджика прошел уж просто буднично.

За участие в штурме Новороссийска Емельяненко наградили орденом Красного Знамени.

Выбитые из города гитлеровцы отступали на Тамань. Дезорганизуя оборону вра. га, моряки высаживали в его тылу десанты морской пехоты в районе Соленого озера и на косу Тузла.

Емельяненко и здесь действовал по своему прежнему правилу: первый внезапно подходил к берегу, занятому врагом. Быстрота и внезапность решали успех. Пока неприятель опомнится, десант успевал занять выгодную позицию. Так поступил старшина и при высадке десанта уже на Крымскую землю.

В ночь на 1 ноября 1943 года мотобот с десантниками в числе многих других вошел в Керченский пролив. Противоположный крымский берег был возвышенный. Там у немцев стояла артиллерия и оттуда, с высоты, они могли бить без промаха.

Высота долго и тщательно обрабатывалась нашей артиллерией и авиацией. Никогда еще эти берега не слышали такого грохота и гула, не видели такого огня. Но подавить все артиллерийские точки врага было невозможно: давно готовясь к обороне, гитлеровцы глубоко зарылись в землю. И Емельяненко знал, что они будут огрызаться с упорством обреченных.

Как только артиллерийская подготовка кончилась, Емельяненко дал 'самый полный'. Ведь чем быстрее мчится суденышко, тем труднее в него попасть. Но туг возникла другая опасность: ветер засвежел и погнал на крымский берег высокие волны. Если идти все так же быстро, то попадания снаряда избежишь, но зато прибой неизбежно выбросит на мель. И тут старшина изменил своему обыкновению и в полусотне метров от берега приказал мотористу сбавить ход до самого малого.

Маневрируя, ом выбрал место поудобнее, подошел к берегу и благополучно высадил бойцов.

Потом в течение ночи он сделал еще несколько репсов к более крупным кораблям-сейнерам, которые из?за большой осадки не могли подойти к берегу, принимал с них бойцов и доставлял их на крымскую землю.

Лишь когда взошло солнце, бот взял курс на Тамань. Люди на боте, а его командир в особенности, были утомлены до предела. Но в пути их ждало еще одно испытание. В сейнер попал вражеский снаряд. Корабль стал тонуть. Бойцы, спасаясь, бросились в воду. Емельяненко устремился на выручку и стал подбирать людей. Противник усилил обстрел. Осколком повредило один из моторов. А тут, как на грех, на винт намоталась чья?то сброшенная в воду шинель. Катер окончательно остановился. А враг продолжал обстрел. Вокруг то и дело от разрывов снарядов взлетали столбы воды. Пехотинцы знали, что под огнем лучше всего рассредоточиться и вздумали бросаться в воду. Емельяненко некогда было им объяснять, что то, что хорошо на земле, может на воде привести лишь к гибели. И он рявкнул на непривычных к морю солдат:

- Кто прыгнет в воду- застрелю!

Опешившие бойцы остались на местах. Тем временем моторист Швачко разделся и нырнул за борт. Плавая в ледяной воде, он размотал, наконец, шинель и освободил винт. На одном моторе перегруженный до предела бог, управляемый твердой рукой, доставил людей на берег.

Казалось, Емельяненко и его команда совершили то, что лежит уже за пределами человеческих сил. Но самое трудное было еще впереди. Наши войска зацепились за крымскую землю. Однако, чтобы удержать захваченный плацдарм, требовалось доставлять подкрепления, боеприпасы, технику, еду. И все это надо было как можно быстрее переправлять через Керченский пролив. А шторм на ту пору разыгрался не на шутку. Волны и ветер были опаснее вражеских мин, бомб и снарядов.

И все?таки моторные боты, пересекая пролив, днем и ночью доставляли боевые грузы в такую непогоду, в какую до войны никто бы и не помыслил выйти в море. И не было времени для отдыха. А Емельяненко по-прежнему поспевал раньше многих других.

Он разделил свою небольшую команду на две группы. Во время рейса от таманского до керченского берега одна группа откачивала захлестываемую воду, боролась с волнами и ветром, другая половина отдыхала. На обратном пути люди менялись местами. Так вся команда оставалась в строю.

Семь дней и ночей продолжалась работа, требовавшая нечеловеческих усилий. Каждый рейс был подвигом. Но всему бывает предел. В ночь на 8 ноября шторм достиг такой силы, что даже Емельяненко не смог удержать суденышко на волнах прибоя. Его выбросило на керченский берег, и здесь бот ? 13 нашел свой конец.

А люди спаслись. Старшина со своей командой присоединился к бойцам, гнавшим захватчиков с крымской земли. Но при первой возможности - 25 ноября - команде удалось вернуться в Тамань.

Здесь Емельяненко узнал, что его наградили вторым орденом Красного Знамени, а Указом Президиума Верховного Совета СССР ему присвоили звание Героя Советского Союза. Высокие награды получили и его боевые товарищи.

На этом можно было бы поставить точку. Но разговор о катере с роковым номером продолжается и по сей день. Его замечательную историю черноморцы вспоминают всякий раз, когда речь заходит о нехороших приметах (в которые почти все моряки, как известно, не верят).

- Ведь катер?то все?таки погиб, - заметит кто?нибудь совершенно безразличным тоном и тут же услышит в ответ:

- Да, но старшина?то стал Героем!

- Ну, и что это доказывает? Что ходил он в бой всем смертям назло и что морякам сам черт не брат? Так это давно известно.

:И вопрос о роковом числе так и остается нерешенным.

ШАХ И МАТ

В начале апреля 1942 года одна из 'катюш', как называли на Северном флоте подводные лодки типа 'К', получила приказ выйти в море. С ней уходили и оба кандидата в чемпионы по шахматам в бригаде подплава - рулевой-сигнальщик Дмитрий Пышный и его тезка моторист Дмитрий Павлов. Шахматный турнир прервался, решающая партия осталась недоигранной.

- Закончите уже в море, - напутствовал их начальник матросского клуба. - Досуг найдется.

Но Баренцево море в это время года не совсем подходит для шахматной партии. Сигнальщикам доставалось, пожалуй, больше всех. Лодка шла в надводном положении, и рубку то и дело захлестывало. Несмотря на апрель, считающийся на юге разгаром весны, налетели снежные 'заряды', и ледяная крупа секла лицо. Колючий ветер слепил глаза. Но сигнальщик не должен прекращать наблюдение ни на минуту. Зрение приходилось напрягать до предела.

Солнце показывалось лишь изредка, и тогда облака покрывались нежным румянцем. На полуночной стороне тучи оставались аспидно-черными. Потом выползала тяжелая, мутно-багровая луна. В дымных тучах она казалась лохматой. От ее тусклого блеска дали становились все более мутными.

Порой ветер задувал с полюса. Струи ледяного воздуха, чистого и жгучего, как спирт, вызывали парение моря, и клочья этого пара стелились над волнами, как вихри поземки. Гранитные скалы побережья принимали самые фантастические очертания. В лунных отсветах у берегов мерещились притаившиеся для стремительного броска горбатые контуры вражеских эсминцев, длинные серые тени сторожевиков.

Сигнальщик помнил, как обманулся он в одном из первых походов. Не вглядевшись как следует, он поднял ложную тревогу. В рубку поспешил командир. После яркого света каюты было трудно разобраться в сиреневом полумраке, командир доверился сигнальщику, и подлодка едва не торпедировала одинокие скалы.

В другой раз, идя в этих же местах, Пышный снова увидел горбатые силуэты и досадливо отвел бинокль в сторону.

- Нет, не обманешь, знаем:

Но скалы внезапно полыхнули струей оранжевого пламени, и над морем разорвался осветительный снаряд. Вражеские эсминцы рванулись вперед. Лодке пришлось срочно погружаться.

После этого Пышный выходил на ночную вахту задолго до срока, чтобы дать глазам свыкнуться с темнотой. Он не мог себе простить, что однажды позволил наблюдателям врага опередить себя.

Кто нападал первым, тот скорее мог дать противнику мат.

Дмитрий искал врага упорно. Он ненавидел гитлеровцев всей душой, всем своим существом. Они захватили, душили его родную Полтавщину, его Украину. Он не раз подумывал о том, чтобы попроситься в морскую пехоту- там можно было бы убивать захватчиков собственными руками:

Полегчало на сердце, когда в предыдущем походе их подводная лодка, повстречав вражеский транспорт водоизмещением примерно в пять тысяч тонн, потопила его артиллерийским огнем. Молодец их командир, Василий Прокопьевич, не побоялся риска. Опытный моряк, до военной службы плавал в торговом флоте, многое успел перевидать на своем веку. И сердце моряка понимает.

- Следи за морем, за врагом - и мы фашистов наколотим больше, чем сотни автоматчиков.

И Пышный старался. Он старательно нес вахту, когда его подлодка занималась установкой мин на путях вражеских караванов. На этих минах взлетит, пожалуй, не один корабль гитлеровцев.

Но торпеды подлодка еще не израсходовала. И Дмитрий страстно хотел найти для них достойную цель. Сигнальщик попеременно обводил горизонт то биноклем, то невооруженным глазом. Поймав подозрительную точку, он пристально вглядывался в нее, пока не убеждался, что ему только померещилось. Если у него оставалась хоть тень сомнения, он давал отдых глазам и смотрел снова.

Но дали были пустынны.

В светлое время суток сигнальщиков донимали чайки. Распластавшись над водой, чайка издали напоминала самолет, идущий на бреющем полете. Порой птицы носились, не шевеля крыльями долго-долго, и каждую следовало провожать взглядом, иначе в конце концов можно было прозевать настоящий самолет. Отстояв вахту, сигнальщик хотел только одного - спать. О шахматах и думать не приходилось.

Вражеский караван обнаружили у берегов Норвегии. К этой встрече готовились так давно, что даже сигнал боевой тревоги прозвучал как?то буднично-деловито. Потом пошло привычное, но всегда волнующее. Лодка маневрировала. Команда, легкий толчок - торпеды вышли.

Длинные секунды томительного ожидания, напряженная тишина -и два глухих взрыва дали знать, что торпеды встретились с целью.

Преследование подлодки началось почти немедленно.

Акустик едва успевал докладывать о шумах винтов кораблей, доносившихся с разных направлений. Торпедированный транспорт затонул быстро, и кораблям конвоя не оставалось ничего другого, как выместить свою неудачу на подлодке.

- Ну, сейчас они нам дадут жару, - обнадеживающим тоном сказал боцман.

Глубинные бомбы не заставили себя ждать. Гул взрывов приближался, как гроза.

Подлодка затаилась, маневрируя на малом ходу. Все стояли по местам.

Аварийный инструмент был наготове. Оставалось хитрить и ждать, пока враг не собьется со следа, ждать долго и томительно.

Тяжелее всего было то, что приходилось почти не двигаться, соблюдая полную тишину. Под водой каждый звук разносился далеко. Й если приборы подлодки помогали отлично прослушивать шум винтов вражеских кораблей, то такие же приборы имелись и у противника. Звяканье двери, звук голоса, даже щелканье домино - все могло выдать затаившуюся лодку.

Бомбежка продолжалась с прежней настойчивостью.

Обычно во время похода под водой все свободные от вахты собирались в дизельном отсеке. Здесь было и просторнее, и теплее. Люди шли сюда, как в клуб - сразиться в 'козла', в шахматы и шашки, либо просто 'почесать язык'. Теперь здесь находились только те, кому положено тут быть по боевой тревоге.

Одно и то же чувство владело всеми. Люди понижали друг друга без слов. Трудно, невозможно было отделаться от мысли, что вот-вот одна из бомб ахнет где?то рядом, мгновенно потухнет свет, и в отсеки хлынет темная, тяжелая вода.

Такое состояние было изведано в прошлых походах, к нему не привыкнешь, но оно знакомо, и каждый старался скрыть глухое, щемящее волнение под внешним безразличием. Удавалось это не всем. У одного из молодых мотористов лицо стало пепельно-серым. В боевом походе он впервые. Стесняясь показать, что у него дрожат руки, краснофлотец стиснул кулаки и засунул их поглубже в карманы.

У старшины отделения мотористов от напряжения выступил на лице пот. Старшина не сводил глаз с подволока: ему казалось, что если бомба попадет в лодку, то именно над его головой. Он был под бомбежкой не один раз, но, как говорил потом на берегу, от этого они не становились приятнее.

В напряженной тишине в отсеки доносился тихий, но четкий, как у диктора, голос акустика:

- Шум винтов усилился. Эсминец увеличил обороты. Идет прямо на нас:

Как обвал, рокотал взрыв очередной серии бомб.

Так продолжалось бесконечно долго.

В часы временного затишья командир разрешал ходить по очереди обедать. Этим пользовались лишь для того, чтобы побывать в других отсеках, вполголоса перекинуться словом с товарищами. Есть никому не хотелось.

Когда на обед вызвали Пышного, он решил повидать Павлова. Здесь его и захватила одна из особенно яростных бомбежек.

Павлов держался бодрее всех. При каждом взрыве он с деланно-скучающим видом вынимал из коробка спичку и аккуратно укладывал ее на рундучке в ряд с другими. Так он отсчитывал сброшенные на лодку бомбы.

Пышный застал его за выкладыванием уже третьего коробка. Другой моторист, полтавчанин родом, вел счет крестиками на переборке.

- Сколько у тебя? - лениво осведомился Павлов.

- Восемьдесят две, - в тон отозвался дружок. - Стараются, казенного добра не жалеют.

Спустя двенадцать часов бомбежка прекратилась, и шумы винтов стихли. Но едва лодка стала всплывать, как все началось сначала.

Командир увел лодку на глубину. Снова маневры, размеренные возгласы акустика и отсчеты то ближних, то дальних ударов. Враг вцепился в свою добычу крепко и, поймав ее след, уже ни за что не хотел отпускать.

Пришлось выключить машинки регенерации и прекратить очистку воздуха. Запасы электроэнергии и кислорода подходили к концу. Концентрация углекислоты угрожающе росла. Стало тяжело дышать. Людьми овладело сонливое оцепенение.

Пышный старался не шевелиться. Он задыхался. Липкая испарина покрывала все тело. Дыхание нарушалось. Как ни старался сигнальщик поглубже вдохнуть воздух, ему казалось, что рот забивает какая?то горячая густая масса. В глазах всплывали то темные, то красные круги. Кровь в ушах шумела прибоем. Сознание мутилось.

Сколько так продолжалось, он определить не мог. Но как только вновь наступило затишье, Дмитрий отчаянным усилием заставил себя подняться. Неловко ступая непослушными, точно чужими, ногами, он направился к мотористам.

Когда он пробирался по отсекам, его окликнул комиссар.

- Ну, как в носовом?

- Нормально, - хрипло выдавил рулевой-сигнальщик.

На сером от усталости лице комиссара появилось подобие улыбки.

- Нормально, говоришь? Это хорошо.

Он помолчал, точно экономя слова, и с трудом продолжил:

- Скоро, наверно, всплывем. Работать на боевых постах надо будет всем. Только люди:.. Железо и то сдать может: Ты вот что, Пышный: Посмотри в моторном: Ты коммунист. Ну, надеюсь. Понял?

Пышный скорее почувствовал, чем услышал, чего хотел от него комиссар, но ответил, что все понятно.

При появлении сигнальщика моторист и головы не повернул к приятелю. Он сидел, грузно привалившись к борту. Мелкие капли пота бисером блестели у него на лбу. Двое других краснофлотцев лежали, как неживые.

Сигнальщик слегка тряхнул приятеля за плечо. Тот поднял на него тусклые глаза.

- Мат, беззвучно сказал он.

- Что? - не понял Пышный.

- Похоже, мат нам выходит.

- Похоже? - переспросил сигнальщик. Мысли его мешались. 'Железо и то сдать может', - сказал комиссар. А люди? Чем их расшевелить, заставить найти в себе еще какие?то силы? Заиграть на баяне? Он не умел. Да и нельзя. Запеть? Тоже нельзя, и дыхания, голоса не хватит. Он постоял, покачиваясь, задыхаясь, и медленно выпрямился.

- Давай шахматы. Давай, черт! - яростно зашипел моряк, видя, что моторист по-прежнему смотрит на него пустыми и тусклыми глазами. Сигнальщик так стиснул плечо друга, что тот невольно охнул.

- Мат, говоришь? Еще посмотрим, чей мат выйдет. Давай шахматы, играть будем. Ну, ты комсомолец или что?

Молодой краснофлотец помолчал, потом медленно отер мокрый лоб и стал доставать шахматную доску.

В сообщение, что в дизельном играют в шахматы, команда поверила не сразу. Кое?кто постарался убедиться в этом лично. В отсек осторожно заглядывали через переборочную дверь один за другим и так же медленно уходили.

Приятели сосредоточенно передвигали на доске фигуры, ни на кого не обращая внимания. Это еще больше подогрело интерес к играющим.

Время от времени из отсеков осведомлялись:

- Все еще играют?

По цепочке передавали:

- Играют!

И те, у кого вовсе иссякали силы и мутнело сознание, невольно думали: если другие играть могут, неужто ты не найдешь в себе еще силенок?

:Путая ходы, фигуры, правила, два моряка сидели над доской в черных и белых квадратах. Порой рябило в глазах, доска уплывала, проваливалась в тошнотную муть, но оба, стискивая зубы, делали вид, что с увлечением продолжают любимую игру. Они знали: за ними следит весь экипаж.

И когда раздалась команда к всплытию, полумертвые люди привычно встали по боевым постам, внимательные и точные, как всегда.

Всплыли нормально. Пышный выскочил наружу вслед за командиром. От свежего воздуха по телу побежали острые, колючие уколы, Легкие и быстрые, как пузырьки сельтерской. Вначале даже дурно стало, но вскоре все прошло.

Рулевой-сигнальщик привычно окинул взглядом море. Горизонт был чист. Вражеских кораблей не было видно нигде.

Несколько дней спустя, прогремев традиционным салютом, подлодка ошвартовалась у знакомого причала. После отдачи рапорта моряки высыпали на берег.

Пышного остановил начальник клуба.

- Ну как, играли в море? Кто кого?

- Играли! - блеснул Пышный озорной улыбкой, - Еще как!

- И что же, кто выиграл?

Сигнальщик высоко поднял голову, и лицо его стало торжественным и строгим.

- Выиграл наш корабль!

ГЛАВНЫЙ КАЛИБР

Во время блокады Ленинграда под городом сбили немецкий самолет-разведчик. Летчик остался цел и был взят в плен. На допросе он показал, что искал в расположении советских войск большую пушку, которая стреляет из Ленинграда черт знает на какое расстояние и притом очень метко. Эта пушка причиняет большой вред немецким войскам, поэтому ему и была поставлена задача обнаружить ее во что бы то ни стало и уничтожить:

Во многих местах вокруг Ленинграда никаких особых укреплений у нас не было. Но стоило гитлеровцам двинуться к городу, как перед ними немедленно вырастала огненная стена разрывов: тяжелые орудия Краснознаменного Балтийского флота, фортов Кронштадта и береговых батарей били на сорок-пятьдесят километров.

Пушки, которые так беспокоили немцев, били не только далеко, но и чрезвычайно метко. Кроме того, они обладали еще одним, особенно раздражающим свойством: неуязвимостью, Они появлялись чуть не на самой передовой и, сделав несколько губительных залпов, бесследно исчезали. И это тяжеленные орудия главного калибра, которые на болотистой ленинградской почве никаким тягачом даже с места не сдвинешь.

Секрет их подвижности был прост: морские орудия, установленные на железнодорожных платформах, по специальным веткам-'усам' подвозили туда, где нужна была огневая поддержка.

Ответвления от железнодорожных магистралей шли в самые отдаленные участки фронта. На батареях морской железнодорожной артиллерии все было, как на кораблях: та же форма, та же терминология, те же флотские традиции.

Матрос Юрий Николаевич Соколов, москвич, до войны окончил курсы изыскателей новых железнодорожных трасс. На выборе профессии сказалась романтика первых пятилеток. Юношу манила даль неведомых дорог, стремление своими руками что?то строить, созидать новые города. Так техник-изыскатель Юрий Соколов стал участником экспедиции, намечавшей трассу новой магистрали на Дальнем Востоке. Война сделала Соколова матросом железнодорожной артиллерии на Балтике.

В блокированном гитлеровцами Ленинграде было голодно, очень голодно. Ратный труд артиллеристов очень тяжел, и поэтому их снабжали лучше, чем многих других. Они получали три раза в день по сто, а иногда даже по сто пятьдесят граммов хлеба, а на обед и ужин - суп из горячей воды с признаками гороха, на второе - несколько ложек каши-размазни.

Чтобы не заболеть цингой, все в обязательном порядке получали витаминный хвойный настой. Цингой действительно не болели, но матросы не раз мечтали, с каким удовольствием они напоили бы Гитлера этой настойкой, - такая она была 'вкусная'.

Несколько раз Соколов бывал по делам службы в Ленинграде. По возвращении товарищи забрасывали его вопросами: что там? Как? И он рассказывал то, что видел.

Рассказывал о том, как по улицам еле двигались люди, похожие на живые скелеты. Как еще страшнее выглядели опухшие от голода, с раздутыми землистыми лицами. Как на детских санках возили на Пискаревское кладбище умерших, завернутых в одеяла или простыни, потому что сколачивать гробы у людей уже не хватало сил:

В одной из стычек гитлеровцам удалось захватить раненого матроса Ивана Лобачика. Вскоре моряки нашли его тело со следами варварских пыток огнем. На спине молодого матроса была вырезана пятиконечная звезда. Моряки поклялись над телом товарища беспощадно уничтожать фашистов.

Приходили к батарейцам письма от родных и близких из городов и сел, уже освобожденных от гитлеровцев, или от людей, бежавших из фашистской неволи. Эти письма читали и перечитывали на веря глазам: да неужто гитлеровцы - ведь люди же они в конце концов! - способны вытворять такие зверства? Но писали матери и жены, писали братья и сестры, и была у всех лишь одна мольба: защити от зверя, убей его!

А в руках моряков-артиллеристов были пушки, способные уничтожать за один выстрел десятки и сотни таких зверей.

Юрий Соколов нес службу артиллерийского разведчика, корректировщика огня. Артразведчик -это глаза и уши батареи. Он должен не только найти цель, то есть врага. Надо еще определить, где именно и на каком расстоянии от пушки находится цель, сообщить об этом на батарею и проследить потом за попаданием своих снарядов.

Первым снарядом, да еще за сорок-пятьдесят километров, попасть в цель невозможно. Вслед за первым разрывом надо немедленно дать поправку - правее, левее, дальше или ближе класть следующие снаряды. Недолет и перелет образуют невидимую гигантскую 'вилку', которой артиллеристы нащупывают ненавистного врага. И вот - попадание! И тогда - огонь! Огонь! Огонь! Быстрее, как можно быстрее!

Для скорости артиллеристы экономят не только каждое, доведенное до автоматизма, движение. Экономят даже на самой команде 'Залп!' и подают ее еще короче- отрывистым, как сам выстрел, звуком:

- Злп!

Но прежде всего надо найти цель. И Соколов, как и другие артразведчики, ее искал, искал настойчиво, упорно. В стереотрубу виднелись вражеские блиндажи, орудия, автомашины,, склады, а перед его глазами вставали наглые, самоуверенные убийцы. Юрий Николаевич благодарил судьбу за то, что имел знания геодезиста, которые помогали ему определять расстояния до цели точнейшим образом. И еще очень пригодился опыт походов в таежных дебрях. Ведь разведчику приходится подбираться к противнику как можно ближе и выбирать наблюдательный пункт так, чтобы видеть все, а самому оставаться незамеченным.

Но и это было лишь половиной дела. Зачастую по одной цели открывало огонь несколько разных батарей, да еще бомбила авиация. Как в бушующем море огня отличить разрывы своих снарядов? Командир батареи капитан Григорий Иосифович Барбакадзе в своих воспоминаниях потом писал, что среди артиллерийских разведчиков феноменальной способностью отыскивать разрывы своих снарядов в любых условиях отличались два человека: младший сержант Юрий Соколов и старшина Вадим Каминский. Этой науке они учились у своего наставника лейтенанта Ивана Лымаря. Вскоре, однако, ученики превзошли учителя.

Юрию Соколову в его боевой работе очень помогла склонность к рисованию. В специальном альбоме он изобразил в красках характерные разрывы различных снарядов в разных условиях. Этот альбом послужил отличным пособием для молодых артразведчиков.

Так шли дни за днями. Соколову подолгу приходилось, замаскировавшись, неподвижно сидеть на наблюдательном пункте у переднего края. Зимой приходилось сидеть на морозе, летом - под дождем или в тучах комаров. Но конец блокады приближался - это чувствовалось уже во всем.

Новый, 1943 год Соколов с другими артиллеристами-разведчиками встретил на наблюдательном пункте. Паек ради праздника выдали усиленный: по полбанки свиной тушенки и по чарке спирта. И даже избавили от обязательного хвойного настоя. Это тоже сочли одним из признаков чего?то хорошего.

На батарею доставили небывалый запас снарядов. Привезли и сложили в сторонке штабеля шпал и рельсов - видно, на случай экстренного ремонта железнодорожного полотна. Неожиданно приехал и внимательно все осмотрел командующий флотом вице-адмирал Владимир Филиппович Трибуц, как всегда невозмутимый, молчаливый, деловито-спокойный.

Затем Юрий Соколов получил задание тщательно изучить позиции врага на противоположном берегу Невы в районе поселка Морозово, неподалеку от Петрокрепости. Все было ясно. Готовилось наступление.

Соколов выбрал наблюдательный пункт в лесочке, на вершине старой березы. Сделал лестницу на дерево, в развилке ветвей соорудил площадку, установил на ней стереотрубу. Изучал и учитывал в расположении врага все. Дымки, выдававшие местонахождение блиндажей. Движение транспорта. Скопление автомашин у командных пунктов. Заметил блеск стекол на заброшенной колокольне- верный признак того, что там засел вражеский наблюдатель. И до каждой цели, которую предстояло снести с лица земли, Соколов точно определил расстояние. Связь с батареей, которая находилась в 20 километрах, он поддерживал по телефону.

Юрию Соколову не довелось присутствовать при торжественном событии - чтении приказа командования о переходе в наступление. Его огласили на батарее перед строем моряков. Не довелось ему слышать пламенные слова писателя Всеволода Вишневского: Соколов в это время был на своем наблюдательном пункте, на березе--разведчик, как всегда, воюет в одиночку.

И вот 12 января в девять ноль-ноль дружно грохнули орудия Ленинградского и Волховского фронтов и моряков Балтики. Прорыв блокады начался.

Ровно один час обрушивался на вражеские позиции смерч огня и металла, но уже через пять минут после начала артподготовки вражеские позиции заволокло дымом. Разобрать в нем что?либо нетренированному глазу было невозможно: сотни орудий стреляли одновременно.

Но Юрий Соколов, казалось, видел все. Закончился первый мощный огневой налет. Дым рассеялся. Местность в районе цели стала неузнаваемой. Где купол церкви? Его уже нет. Пользуясь точными сообщениями Юрия Соколова, его товарищи меткими залпами снесли вражеский наблюдательный пункт. Немецкие батареи, расположенные здесь, 'ослепли', а вскоре вообще были подавлены. Пехота поднялась в. атаку.

Наступил самый ответственный момент в боевой работе артиллеристов - им предстояло сопровождать огнем пехоту. С каждой минутой снаряды надо было класть все дальше и дальше. И каждый промах наблюдателя мог стоить жизни тем, кто атаковал вражеские укрепления.

А тут заговорили орудия из глубины обороны врага и отдельные уцелевшие огневые точки переднего края. Гитлеровцы сопротивлялись отчаянно. Бой длился уже три часа, он достиг наивысшего напряжения.

В этот момент осколок вражеской мины ударил Соколова в грудь. Жгучая боль пронзила все тело. Сразу стало нестерпимо тяжело дышать. Из раны обильно потекла кровь. Делать перевязку на вершине березы невозможно. О ранении можно было сообщить на батарею. Телефонная трубка - вот она. Но когда подоспеет замена? А батарея будет пока молчать? Молчать в то время, когда требуется наибольшая точность и быстрота огня, когда надо расчищать путь пехоте:

Младший сержант Юрий Николаевич Соколов принял решение. сразу. Зажав рану левой рукой, он схватил трубку телефона правой и продолжал корректировать залпы батареи. Вызванная ранением заминка была так невелика, что на батарее ее и не заметили. Только голос артразведчика стал глухим и отрывистым.

Так Соколов сообщал артиллеристам цели еще сорок минут, сорок минут, из которых каждая доставляла ему невыразимые мучения. Но зато каждую минуту каждое орудие посылало по врагу от восьми до десяти тяжелых снарядов. И они летели все дальше и дальше, расчищая путь нашей пехоте. Матрос, остававшийся внизу, у березы, вдруг увидел, как сверху упала одна красная капля, вторая, третья:

- Ты, что, ранен? - окликнул моряк Соколова.

- Да. Больше уже не могу. В глазах темнеет.

Он попробовал спуститься, но, потеряв сознание, беспомощно рухнул на заботливо подставленные руки товарища.

Много времени спустя Соколов узнал, что именно на этом участке, под Шлиссельбургом, встретились, наконец, бойцы Ленинградского и Волховского фронтов. Блокада Ленинграда была прорвана. Главный калибр сработал до конца.

Добавить остается немногое. Через десять месяцев Соколов вышел из госпиталя. Врачи признали его годным лишь к нестроевой службе, и он стал военньш фотографом. Новая специальность пришлась ему по душе, он остался ей верен и после увольнения в запас. Он работает в Москве, здесь живет его семья. Но день окончательного снятия блокады - 27 января - он обязательно проводит в Ленинграде среди старых боевых друзей.

Все они занимаются такими же мирными делами, как и Юрий Соколов. Его прежний командир, полковник Барбакадзе, ушел в запас. Встречаясь, говоря о боевом прошлом, вспомнили как?то друзья и того гитлеровского летчика, что искал самую большую пушку, посмеялись.

Не знали фашисты, что советские люди сильнее орудий самого большого калибра.

РАЗГОВОР О СМЕЛОСТИ

Нарастающий стремительный свист, тяжелый треск разрыва - один, другой, третий - и начался очередной обстрел блокированного гитлеровцами Ленинграда. Люди по улице шли равнодушные, ко всему привычные, не убыстряя шагов и не оглядываясь. Гулкие, гремящие удары то с невыносимой методичностью следовали один за другим, то сливались в яростный рев сорвавшегося с цепи тупого, бесноватого зверя.

От близкого разрыва жалобно зазвенели стекла. И снова свист, томительный и острый. Плечистый моряк плашмя бросился наземь и, казалось, слился с мостовой. Женщина в обвисшем платье брезгливо процедила:

- Тоже - защитник, герой. А еще моряк.

И, презрительно поджав губы, не спеша поплелась дальше.

Загремели наши орудия, и обстрел прекратился так же внезапно, как и начался. Моряк поднял голову. Никто из прохожих не лег на землю, не укрылся. Он один лежал на асфальте. Моряк вскочил с багровым лицом, кинулся было вдогонку за худой женщиной, хотел ей что?то сказать, потом махнул рукой и свернул в первый попавшийся переулок.

Несколько дней спустя я стоял рядом с этим моряком на площадке кронштадского форта Первомайский. С неба на голову падала морская мина. Мина была на парашюте. Ее только что сбросил пролетевший над фортом Ю-88.

Над гладким, спокойным морем лежала белая северная ночь. Небо на западе еще оставалось розовым. Розовым был и туман, и дальний берег. Там что?то горело. И со всего необъятного простора моря, с берега и с форта в небо струились цветные струи голубых, зеленых и алых огней трассирующих пуль и снарядов. Там, где они сходились, быстро вспыхивали острые звездочки разрывов. Между ними, растворяясь в серебристом свете белой ночи, бродили молочные полосы прожекторов. Все это было похоже на великолепный фейерверк. Не верилось, что эти струистые огни -огни войны и смерти.

По 'юнкерсам' били зенитки форта, били береговые батареи, ближние и соседние форты и наши сторожевые суда. Над морем стоял тяжкий грохот орудий и гул моторов.

'Юнкерсы' отстреливались, метя в прожекторы и зенитки. 'Юнкерсов' было много, они возникали в свете прожекторов, как толстые ядовитые жуки, прилетевшие на веселый праздник света. Гитлеровцы пытались минировать залив, сбрасывая мины с воздуха.

Мина падала медленно. Болтаясь на парашюте, она походила на коротенького человечка, который нелепо барахтался в небе под дамским зонтиком.

Широко расставив ноги, задрав голову, военком форта батальонный комиссар В. Ф. Суворов разглядывал опускающуюся мину с явным равнодушием.

- Да, - сказал он, - в этой килограммов триста будет.

И столько спокойствия было в его словах и всей его фигуре, что ни у кого не могло и мысли зародиться об опасности. Как?то слишком уж трудно представить после этого замечания, что через несколько мгновений всех нас может стереть с лица земли оглушительный взрыв.

Все же зенитчики, деловито прикинув дистанцию, живо крутанули пулемет, намереваясь дать по мине очередь.

- Отставить! - властно скомандовал военком.

Пулеметчик, вытирая пот с веснушчатого лица, глянул на него с откровенным недоумением.

- Продырявите парашют, тогда наверняка свалится на головы, - пояснил военком. - А так ее ветерком на море сдует. Тогда и действуйте.

Несколько минут спустя мина болталась уже над водой. Пулеметчик изготовился и дал яростную очередь. Парашют вдруг смяк, вытянулся - и мина стремительно шлепнулась в море. Матрос немедля послал в нее еще одну очередь.

Огромный лохматый столб воды как бы нехотя поднялся и, разрастаясь в ширину и высоту, застыл над морем фантастическим деревом. На мгновение он вспыхнул изнутри соломенно-желтым пламенем, потом стал седым, пепельным, и лишь когда взметнувшаяся в море вода начала так же медленно оседать, до нас донесся тяжелый удар. Мина была уничтожена.

Налет 'юнкерсов' продолжался долго. Он повторился и на следующую ночь. Потом гитлеровцы стали сочетать сбрасывание мин с бомбежками с воздуха и артиллерийскими обстрелами с берега. Военком успевал всюду, где только могло понадобиться его присутствие, и в первую очередь там, где были менее опытные, менее обстрелянные командиры и краснофлотцы.

Подходя к орудийному расчету, где, как чувствовал военком, могла произойти заминка, он останавливался и, сдвинув вылинявшую фуражку на нос, окидывал бойцов веселым, чуть насмешливым взглядом. Покачиваясь на носках, он бросал несколько совершенно, казалось бы, незначительных слов и так же неторопливо шел дальше. Одно появление военкома, невозмутимо шагающего под огнем, действовало на бойцов ободряюще, и они работали уверенно и четко, как на учении. Не один украшенный свастикой самолет пошел в те ночи на 'вечную посадку', не одна вражеская батарея на берегу взлетела на воздух.

Военком ходил, а точнее прохаживался по форту совершенно спокойно, не торопясь, точно по палубе увеселительной яхты. К свисту и грому бомб и снарядов он, видимо, относился совершенно равнодушно. Глядя на военкома, краснофлотцы невольно заражались его невозмутимым спокойствием.

Главное, что подкупало и влекло к комиссару сердца бойцов форта, это беззаветное, непоказное мужество. Стойкость комиссара под огнем была всем известна.

Но: как увязать это с его поведением там, в Ленинграде? Что же было подлинное и что - показное?:

И вдруг еще один, так плохо вяжущийся с обликом комиссара случай.

:Очередная бомбежка прекратилась. Самолеты шли уже стороной, и батареи форта замолчали. Стрельбу по воздушным пиратам вел лишь соседний форт. Разрывы зенитных снарядов сверкали далеко в стороне и, пользуясь передышкой, многие артиллеристы высыпали из башен наружу. Комиссар по обыкновению тоже был наверху и наблюдал за ночным небом.

Неожиданно он, такой до медлительности спокойный, со всех ног метнулся под железобетонный козырек бастиона и крикнул: .

- Всем под укрытие! Марш немедленно!

Приказание комиссара было исполнено молниеносно.

Бастион опустел. Можно было полагать, что комиссар заметил падающую мину, бомбу, услышал чутким ухом гул приближающегося снаряда. Ничего подобного не оказалось. На железобетонную броню форта упало лишь несколько осколков зенитных снарядов. Со стеклянным звоном сыпанули они по бетону. После оглушительной пальбы вряд ли их кто даже заметил, а если даже заметил, то не обратил на них внимания. Но комиссар еще долго не выходил из?под козырька, сторожко поглядывая на далекие разрывы. Неужели эти осколки могли заставить его спрятаться?

Мы разговорились уже на рассвете, когда море, стлавшееся серым шелком, стало розово-палевым.

- 'Храбрость - это если человек умеет преодолеть страх', - кажется, так сказал Чкалов, - задумчиво говорил комиссар. -Я не хочу и не буду попусту рисковать своей головой. Глупо, если ее трахнет сверху зенитным осколком. Еще глупее показывать, что я этого не боюсь. Жить хочется, хочется жить и бороться, а уж если рисковать жизнью, так недаром. А рисковать приходится. И не скажу, что при этом не испытываешь страха. Помнится, жутко пришлось мне два раза. Было это на Ханко.

Комиссар помолчал, как бы не зная с чего начать.

- Знаете, в последние дни обороны Ханко враг простреливал этот полуостровок вдоль и поперек. А держаться было нужно. Эвакуацию проводили планомерно, с боем. Фашисты ярились. Им непременно хотелось захватить нас, не дать уйти. Ну, мы их тоже били здорово.

На моем участке большое значение имела одна наблюдательная вышка. Здоровая такая, как каланча. Попасть в нее за несколько километров, вообще говоря, нелегко. Но торчать на ней, когда кругом свистят снаряды, удовольствие не-из больших. Ханковцы - народ обстрелянный, видавший всякое. Но и то бойцы ежились, когда приходилось лезть на вышку. Именно это меня всегда беспокоило. Наблюдение нужно было вести беспрерывно.

Однажды под вечер донесения с вышки стали поступать какие?то невнятные. Пришлось отправиться самому. Пришел - так и есть: бойцы внизу и ведут наблюдение из укрытия. Взыскивать, наказывать? Приказать подняться на вышку, а самому стоять внизу и спрашивать - как, мол, там?

Нутром почуял - иначе действовать надо. Сам полез. Взобрался - сердце холодеет. Били сразу двадцать шесть вражеских батарей. Били, конечно, в разные места, а впечатление такое, что все именно в тебя целят и никуда больше. Свист, грохот, перелеты, недолеты-> вот-вот врежет какой?нибудь, и клочков от тебя не останется.

А спускаться теперь, показать бойцам, что не выдержал - еще хуже. Походил сперва на вышке, просто так потоптался, подсчитал потом огневые точки врага, вижу - цел пока. Стал закуривать. Свернул папиросу, перегнулся вниз и кричу: 'Спички есть у кого?'

Вижу, замялись ребята, а один как кинется: 'Есть, товарищ комиссар!' - и ко мне со спичками на вышку. Взобрался, а спускаться ему тоже неловко.

- Страшно? - спрашиваю.

- Боязно.

- И мне страшно.

- Ничего, - отвечает, - обойдется. Двум смертям не бывать.

Разговорились мы, гляжу - второй к нам поднимается. Побыл я с ними часок, - обтерпелись ребята.

- Как, - спрашиваю, - не оставите теперь вышку?

- Не сомневайтесь, товарищ комиссар.

Ночью другая вахта заступила. Пошел я проверить - та же история. Я без слов-наверх. Если вечером здесь было неважно, так теперь вовсе неинтересно стало. Подпалили фашисты позади вышки какую?то церквушку. Горит она медленно, как свеч-а, и ярко, а вышка на ее фоне точно отпечатанная. Лучшей мишени не придумать. И свист кругом, свист -из тяжелых орудии, из легких, из минометов, из чего попало садят.

Разобрала тут меня злость. Пусть, решил, сшибаю, да только узнают прежде, как балтийцы держаться умеют. Подумал так, оглянулся - а на вышке полно народу стало. Нужно кому, не нужно - все здесь. Я на них:

- Кто лишний - марш назад.

Да где там! Меня же уговаривать начали: 'Сойдите. Еще убьют ненароком'. Так до утра все и проторчали там. Зря, пожалуй, а с другой стороны, и не зря. И представьте себе, никого даже не зацепило. Случайность, конечно.

А вот спроси - проявили мы тогда смелость? По чистой совести скажу - не знаю. Страшно ведь каждому было. Со стороны же поглядеть, может быть, мы на самом деле героями выглядели.

А вот в Ленинграде под обстрелом, и тут вот, когда осколки сыпались, страху ровно никакого не испытывал, но все?таки рисковать не хотелось, Ведь проще же укрыться. А со стороны поглядеть, пожалуй, на труса похож будешь. Вот и разбирайтесь теперь. Впрочем, заниматься анализами и ярлыки наклеивать разные теперь не время. Главное, я считаю, это - самому не дрогнуть в минуту опасности, только опасности настоящей, и другим не дать сдрейфить. Вот это и будет, как мы, моряки, говорим, нормально. Это, пожалуй, и будет настоящей храбростью.

КОНЕЦ 'ЛАСТОЧКИ'

Командир береговой батареи Курт Гешке внимательно разглядывал в бинокль горизонт. Вдали маячило нечто вроде паруса. Ясно, что советские катерники-балтийцы снова что?то затевают.

Гешке был зол на катерников. Всю весну, лето и осень они отравляли ему существование. Особенно досаждали они по ночам. Сколько раз, выскакивая из блокированного Ленинграда, били они по батарее, убивали и калечили его людей, гасили прожекторы и уносились так же неожиданно, как и появлялись. А попасть в быстроходный, верткий катер из пушки не так?то просто. С таким же успехом можно пытаться подстрелить из пистолета стремительную морскую ласточку.

Иногда на море показывалась цель более подходящая- караван советских судов. Батарея немедленно открывала бешеный огонь. Но неизменно появлялись катера, расстилая за собой дымовую завесу. Корабли исчезали в ней, как в облаках. Батарее оставалось бить лишь наугад. Зато из стлавшегося над морем облака катера посылали на батарею дождь пуль и снарядов.

Как?то одна из этих пуль попала Гешке в лицо и располосовала щеку. Рана была пустяковая и зажила быстро - не удалось даже побывать в тылу, но безобразный рубец, перекосив физиономию, искривил рот, и с тех пор у Гешке был всегда такой вид, точно его тошнило.

С наступлением зимы Гешке решил, что теперь?то ему наверняка удастся передохнуть. Толстый синеватый лед быстро сковал Финский залив. Гешке с радостью поглядывал на его стеклянную блестящую поверхность, как на доброго, хотя и безмолвного союзника.

Но однажды в погожее ясное утро запыхавшийся ефрейтор доложил, что на льду показался парус. Парус? Это было настолько неожиданно, что Гешке самолично выбежал на берег.

Парус приближался со стремительной быстротой. Вскоре удалось разглядеть, что под ним находились люди.

- Буер! - сообразил Гешке.

Советский буер - своеобразные сани под парусом - с моряками-катерниками. Под огромным парусом он летел по льду с быстротой ветра. И прежде чем Гешке скомандовал открыть по нему пулеметный огонь, буер пронесся перед самой батареей, как белое привидение. Можно было разглядеть даже надпись на узком борту - 'Ласточка'. И Гешке с яростью заметил, что один из матросов насмешливо помахал ему рукой.

Солдаты кинулись к пулемету, но в этот момент с удаляющегося буера послышался короткий треск автомата-и ефрейтор упал с дыркой во лбу. Двух лучших батарейцев пришлось отправить в госпиталь - одного с пулей в животе, другого с простреленным плечом. Хорошо еще, что сам он, Курт Гешке, остался цел.

Когда буер под всеми парусами показался в следующий раз, Гешке сумел организовать ему достойную встречу. По буеру еще издали открыли огонь из всех автоматов и пулеметов. Правда, огонь этот причинял буеру мало вреда. Единственной заметной мишенью был парус. Пули прошивали его без всякого видимого ущерба. Это не мотор, вспыхивающий даже от случайного попадания. Распластавшихся на полозьях людей подстрелить оказалось трудно. Впрочем - и это было ясно видно, - когда буер проносился мимо, один из находившихся на нем моряков странно дернулся и выронил на лед пакет.

Не ожидая команды, солдаты бросились его подбирать. Гешке невольно перевел бинокль с удаляющегося буера на этот пакет, перетянутый бечевкой. 'Что в нем может быть? А вдруг сало?' - подумал он и даже проглотил слюну. Толстое розовое сало, которое они везли на один из своих постов. На морозе оно становится твердым и особенно вкусным:

Едва Гешке собрался крикнуть, чтобы пакет немедленно несли к нему, не распечатывая, как произошло нечто странное. Там, где только что были его солдаты, поднялось высокое сверкающее дерево с бело-пепельной кудрявой вершиной. Больно хлестнувший в уши звонкий удар взрыва бросил его, Гешке, наземь. И когда он, наконец, вскочил на ноги, на том месте, где был пакет, чернела огромная полынья с рваными зубчатыми краями. Над ней медленно собирался клуб сероватого дыма. Это все, что осталось от солдат.

От досады Гешке был готов тогда побить самого себя. Как мог он, старый опытный офицер, попасться в эту детски простую ловушку, как не сообразил, что эти хитрые черные дьяволы подбросили ему обыкновенную мину! Этого он не мог себе простить никак.

С тех пор Гешке несколько раз наблюдал, как проносились по льду легкокрылые буера. Но они оставались вне досягаемости прицельного пулеметного огня, а бить по ним из орудий не было никакого смысла. И Гешке раздражала безнаказанность наглецов, шнырявших по льду у него под носом.

Но теперь, наблюдая за парусом, Гешке решил, что добыча от него не уйдет. С буером явно приключилось что?то неладное: он стоял па месте. Правда, до него довольно далеко. Однако в бинокль видны копошившиеся возле буера люди.

'Наверное, наскочили на торос и перевернулись, - предположил Гешке. - Может быть, удастся захватить?'

Далекий парус трепыхал по ветру крылом подбитой чайки. Пока офицер соображал, выслать ему солдат на лед или подождать еще немного, парус вдруг выровнялся и наполнился ветром.

'Неужели опять уйдут?' - кольнула тревожная и вместе с тем приятная мысль, - приятная потому, что на сей раз все могло обойтись без излишних хлопот и волнений.

Парус, однако, рос и приближался. Несомненно буер держал курс прямо па батарею. В груди у Гешке шевельнулось злорадное чувство. Наконец?то он не даст застать себя врасплох. По его приказанию солдаты в белых халатах мгновенно спустились на лед, замаскировались и застыли с пулеметами и автоматами наготове. Для верности он велел не открывать огня без команды. Если бить, так уж бить наверняка.

Теперь?то ему удастся посчитаться хоть с одним из этих проклятых катеров на лыжах! Насколько ему известно, его батарея будет первая, которая подобьет один из буеров.

Буер приближался, как всегда, с неимоверной быстротой. С легкой досадой Гешке разглядел, что на нем был всего один пассажир. Он лежал на полозьях под самыми парусами.

'Остальные, видимо, покалечились при падении и остались на торосах', - решил Гешке. Предположение подкреплялось и тем, что буер шел без обычной легкости и грации, устремившись прямо на берег.

'Оставшийся на нем болван, видимо, не умеет управлять!' - снова подумал Гешке. Он опустил бинокль. И невооруженным глазом было видно, что единственный из команды буера лежал неуклюже, как куль. Офицер собрался поднять руку, чтобы дать сигнал открыть огонь, но остановился, осененный смелой идеей.

'Живьем, непременно взять живьем! Плохо управляемый буер сейчас врежется в берег, и тогда:'

Дисциплинированные солдаты лежали неподвижно, как истуканы, держа автоматы в окоченевших руках. Возможно, солдаты не понимали замысла своего командира, но не для того они созданы, чтобы понимать. У них будет еще время оценить всю проницательность старого офицера.

Судорожно подпрыгнув на торосах, буер со свистом врезался в берег. Гешке еще успел заметить знакомую надпись 'Ласточка', увидеть, как дрогнула сломанная страшным ударом стройная мачта и трепыхнулся в последний раз парус. Затем непонятная, непреодолимая сила оторвала Гешке от земли и в багровом блеске огня понесла куда?то вверх. Он уже не видел и не мог видеть, как исчезли в этой ослепительной вспышке застывшие солдаты, как гулкий оглушительный взрыв взметнул смерч воды и далеко разбросал огромные льдины. Он так и не узнал, что единственным членом команды ловко направленного буера был хорошо снаряженный фугас огромной разрушительной силы.

:На ледяном торосе посреди залива был хорошо слышен этот громовой удар, гулко отдавшийся в зеркальном покрове. С тороса поднялся запорошенный снегом моряк и промолвил не то грустно, не то удовлетворенно:

- Улетела наша 'Ласточка'. Что ж, пора идти снаряжать другую, товарищ лейтенант.

И оба, надев лыжи, заскользили к видневшемуся вдали родному берегу.



Автор не ручается, что немецким офицером был именно Гешке, равно как не уверен и в документальности изложения его размышлений. Но что моряки дивизиона бронекатеров, которым командовал капитан-лейтенант Вадим Владимирович Чудов, неся зимой 1943 года ледовый дозор на подступах к Ленинграду, запустили в расположение гитлеровцев на берегу Финского залива минированный буер - это точно.

ОДИН У ПУШКИ

Наши войска прорывали блокаду Ленинграда. Артиллерия два часа вела ураганный огонь.

За эти два часа беспрерывной стрельбы матрос береговой батареи Гришин подал триста снарядов и столько же зарядов. Снаряды тяжелые, подавать их было трудно, приходилось все время нагибаться. Перебрасывая тонны металла и пороха, Гришин за два часа нагнулся и выпрямился шестьсот раз.

К вечеру руки отекли и распухли. Гришину казалось, что у него распухла и голова. Снаряды и заряды надо было не только подавать, но и отсчитывать по маркам: фугасные, осколочно-фугасные, дистанционные гранаты.

Гудела голова, немели руки у всего орудийного расчета дальнобойной морской пушки. Триста раз выстрелила она. Триста раз нужно было повторить слова команды, открыть и закрыть чмокающий замок, зарядить, навести, дернуть за шнур. От стрельбы пушка раскалилась, и краска на ней обгорела.

Морская пушка большая, но деликатная. За ней всегда нужно ухаживать любовно и внимательно, а тем более на морозе, да еще при бешеной стрельбе. Пушка устала. Ей надо бы дать остыть, отдохнуть.

А морякам отдыхать некогда. В перерывах между стрельбой подносили из погребов боезапас, откупоривали длинные цинковые ящики с порохом, подносили, обтирали и раскладывали по маркам снаряды.

У командира орудия младшего сержанта Григория Чикунова голова болела вдобавок за весь орудийный расчет, а людей в нем больше десяти. Через каждые пять-шесть выстрелов Чикунов проверял накатники и давление в компрессорах, следил, чтобы жидкость там не перегревалась. Поэтому пушка даже после трехсот выстрелов работала четко, как новенькая.

Но командир устал. Устал, может быть, больше всех. Накануне он подвозил боезапас и почти сутки не смыкал глаз. Чикунов до войны был мастером па заводе в Ленинграде и лучше всех в орудийном расчете знал, сколько вытерпел его город от врага.

Выпущенные пушкой снаряды били по укреплениям фашистов, складам, батареям, эшелонам, по живой силе. Это значило, что вот эти самые тяжелые снаряды, от которых до плеч вспухли руки, рвали захватчиков на куски. Из штаба передали, что снаряды из его орудия накрыли вражескую колонну. Перебили несколько сот гитлеровцев, - живую силу врага. Это хорошо!..

Потом, когда били по эшелонам, вдали глухо ахнул страшный взрыв. С наблюдательного пункта прокричали в трубку, что в вагонах, наверное, были боеприпасы, и все они полетели к чертям собачьим. Вражеские боеприпасы- тоже хорошо!

Люди у пушки устали до того, что, когда рядом рухнул подбитый 'юнкере', никто не захотел далее взглянуть на него.

Под вечер били по 'крестнице' - гитлеровской батарее, которую до последнего налета 'крестили' снарядами разных марок несколько раз.

Командир батареи приказал вести по 'крестнице' методический огонь всю ночь. Это значило: каждые 10 или 15 минут посылать снаряд в одно и то же место. Если так бить всю ночь, то от подавленной, подбитой батареи к утру останется не очень много.

Так бьют гадюку, которой сначала дубиной переломали хребет. А для успокоения бьют потом еще долго и внимательно, чтобы не могла уползти куда?нибудь в кусты и там, издыхая, укусить в последний раз.

Командир орудия ответил: 'Есть вести методичку', и пошел к пушке. Люди смотрели на него пьяными от усталости глазами. От усталости, ветра и порохового дыма глаза резало, и они слипались как?то сами собой.

'Однако людям завтра тоже работать надо, - подумал командир орудия. - Стрелять можно и с меньшим числом бойцов. Особенно торопнться?то ведь некуда'.

Оставил с собой двоих - замочного Радина и снарядного Гришина, остальных отпустил спать.

Остались втроем. Выстрелят, зарядят, сходят в землянку погреться, потом снова выстрелят. Выходить из землянки в ночную январскую стужу каждый раз становилось все тяжелее. Радин присел на минутку к огоньку и мгновенно заснул. Чикунов тоже закрыл глаза, стараясь уверить себя, что не спит. Гришин один вышел произвести выстрел. Немного спустя Чикунов услышал еще выстрел, потом еще:

Гришин не возвращался. Он управлялся сам. Ветер шипел в изломанных ветвях елей. Вокруг луны мерцал белесый морозный круг.

'Будет еще холоднее', - подумал Гришин.

Иногда ели озарялись желтым светом, и ветер доносил звонкий удар. Соседние батареи, временами переходя на беглый, тоже вели методический огонь.

- Вот ночь, когда фашистам не спится, - усмехнулся про себя матрос.

Ночь казалась бесконечной.

Гришин достал снаряд, зарядил пушку, проверил прицел, установки, выстрелил. Достал новый снаряд. Делал он это не спеша, так, чтобы работой заполнить все пятнадцать минут между выстрелами. Он стрелял из пушки, делая в одиночку ту работу, что обычно делают более десяти человек. Он не видел в этом ничего особенного. Он не думал о том, что это означает высокий класс артиллерийского мастерства, предел его, совершенство, что о таком орудийном расчете может мечтать каждый военачальник. Это была для него простая работа, трудная, но привычная.

Он не знал и не думал о том, что такую работу люди называют подвигом. О такой работе люди слагают песни, рассказывают детям, и высокие слова, западая ребенку в душу на всю жизнь, делают его человеком чистым и ясным. И на месте, где вот так за десятерых работал один, до предела уставший воин, ставят на века памятники из гранита и бронзы, и люди, проходя мимо, снимают шапку и склоняют голову:

Гришин доставал снаряды, заряжал пушку, дергал за шнур, добивал вражескую батарею, как добивают гадюку.

В восемь ноль-ноль матрос произвел последний выстрел. Ответных залпов уже не было. Над елями брезжил рассвет. В студеном небе гудели наши самолеты. Утром командиру батареи доложили, что задание выполнено. Отдохнувший расчет встал и пошел завтракать. Гришин окатил голову холодной водой. Отдыхать он не стал. Надо было наступать. Работы впереди еще много.

ВСТРЕЧА

Солнечным апрельским утром командующий Краснознаменной Дунайской флотилией контр-адмирал Г. Н. Холостяков отправился из Будапешта к месту предстоящей переправы наших войск через Дунай - с левого берега на правый. Моряки флотилии за время Великой Отечественной войны не раз доставляли пехотинцев на занятые неприятелем берега, поддерживали наступление армий крепким флотским огоньком. Но очередная > переправа обещала пройти мирно, как на учении.

Под ударам Советской Армии оккупанты откатывались все дальше и дальше на Запад. Уже были освобождены Болгария, Румыния, Югославия, Венгрия. Наши войска вступали на территорию Австрии, Чехословакии. Правда, гитлеровцы еще огрызались, и огрызались свирепо. Они цеплялись за каждый мало-мальски пригодный для обороны рубеж. И еще оставались в нашем тылу отдельные части разбитых гитлеровских орд. Конечно, они были опасны, как одинокие волки, уцелевшие от попавшей в облаву стаи. Но единственной их целью была лишь забота о спасении собственной шкуры, и они никак не стали бы мешать переправе целой армии.

Карты подсказывали, что переправляться лучше всего в районе селения Райка, от которого было не так уж далеко до Братиславы. Но: карты картами, а, как говорится, 'свой глаз - алмаз'. Особенно, когда речь шла о судьбах тысяч советских воинов. И адмирал хотел проверить все самолично.

Селение лежало на трассе шоссейной магистрали Белград-Будапешт-Братислава-Берлин. Здесь шоссе тянулось параллельно Дунаю, а рядом шла железная дорога. Проселок, которым ехал адмирал, выходил к шоссе строго перпендикулярно.

Командующего сопровождали начальник политотдела флотилии капитан 1 ранга Н. Г. Панченко и адъютант мичман Александр Владимиров. Все, за исключением шофера Алексея, одетого в обычный флотский бушлат, были в черных кожаных регланах. Это незначительное, казалось бы, обстоятельство имело для последующих событий немаловажное значение.

Открытая машина в опытных руках Алексея шла быстро. Встречный ветерок давал себя знать, и регланы были застегнуты на все пуговицы.

Настроение у всех бодрое, приподнятое. Ведь война, длившаяся четыре года, явно шла к победному концу. А день выдался чудесный, и места, по которым проезжали, радовали своей красой. Широка и раздольна долина Ду-ная! Синеющие вдали крутолобые холмы лишь подчеркивали ее величавый простор. Селения на дунайских берегах казались россыпью белых игрушечных кубиков.

В бело-розовой кипени тонули села и хутора. Легкий ветер доносил аромат цветущих садов. Омытая утренним туманом сочная изумрудная зелень искрилась на солнце. В высоком небе лишь изредка проплывали снежно-белые облака, бросая легкую тень, но проходила минута-другая- и снова ослепительно сияло еще не жаркое весеннее солнце.

Адмирал, щурясь от солнца и встречного ветра, с застывшей улыбкой любовался весенним утром, а мысли его возвращались к предстоящей операции. И в памяти невольно всплывали воспоминания, уже оставшиеся в прошлом.

:С моряками он оборонял, а потом штурмовал и освобождал Новороссийск, воевал на Азовском море. Геройски дрались моряки и за Крым, переправляли войска через Керченский пролив. В декабре 1944 года получил новое назначение - на Дунайскую флотилию. Более тысячи километров прошла она с боями вверх по могучей реке.

Обстановка на Дунае была тогда, как скромно выражались в рапортах и донесениях, весьма сложная. Мосты повсюду взорваны. Их полузатопленные железные скелеты мешали судоходству. А наступавшие советские войска нужно было поскорее переправлять вместе с техникой на другой - западный - берег. Наводить понтоны мешал постоянный ледоход: Дунай в ту зиму не замерзал.

И приходилось все время тралить, расстреливать и подрывать мины. Очистят фарватер, а с верховьев их снова наносит: А сколько переправ проходило под огнем противника, и бронекатера с ходу вступали в бой и точными залпами гасили огневые точки врага.

Славно трудились бронекатера - 'броняшки', 'бычки', как их ласково называли и моряки, и пехотинцы. С малой осадкбТц точно отлитые из одного куска металла, бронекатера, эти морские танки, походили на остроносые утюги, способные пробить любое препятствие. Команды не видно - она надежно укрыта броней. Только орудийная башня, шевелясь, как живая, сторожко водит длинным жалом пушечного ствола. Вот комендоры нащупали цель - и короткие снопы желтого пламени вспыхивают у пушечных жерл: Флотский огонек! Как часто благодарили за него сухопутные войска!

Потом переправляли войска в районе Батина-Будапешт, у Батина-Бая, Радвани, Тата и Мочи. А сколько подвезли по Дунаю боеприпасов для фронта и понтонов для временных плавучих мостов:

Но, как говорится, слава богу, враг скоро будет добит, и на земле воцарится мир, всюду настанет тишина, вот такая, какая разлита в этих полях и садах. Только трели жаворонков льются с неба. Как?то даже не верится, что еще идет война. И кому, каким темным силам она нужна?..

Разве он сам собирался быть военным? Отец, железнодорожный машинист, мечтал видеть сына инженером. Все сломала первая империалистическая война. Учеба прервалась. Семье пришлось бежать из занятой неприятелем Белоруссии, скитаться. Нашел, наконец, работу, стал подручным слесаря. Потом вступил в комсомол, в партию.

Со всей комсомольской организацией семнадцатилетним парнишкой ушел на фронт, против Деникина. Только разделались с ним - напали белополяки. Снова берись за оружие. Мир наконец наступил, но было ясно, что надо крепить оборону. И вот, по комсомольской путевке - на Военно-Морской Флот. Балтика. Просторы Тихого океана. Черное море. И всюду -учеба, учеба, учеба. Война застала уже в звании капитана 1 ранга.

Кто из черноморцев может забыть свист первых вражеских авиабомб, падавших светлой июньской ночью 1941 года на спящие города? Горечь первых поражений учила терпению, умению выжидать, накапливать силы и рассчитывать точность ответного удара по врагу. И если с рядового матроса требовалось мастерское умение сражаться, то с командира, руководящего боем, спрос был во сто крат больший. А война, случайности войны вынуждали порой и командира драться с гитлеровцами врукопашную.

:На юге в 1942 году наши войска отступали. После тяжелого боя с наседавшими гитлеровцами Новороссийск с наступлением ночи погрузился в тревожную тишину. Он шел по опустевшим улицам. Нигде ни огонька. Й вдруг оклик - 'Кто идет?' С ответом помедлил: почудилась приглушенная немецкая речь. Вгляделся - и в нескольких шагах выросла группа немецких разведчиков с винтовками на изготовку. Мгновенно ойередив их, полоснул очередью из автомата. Гитлеровцы повалились. Лишь издали к? о?то дал ответную очередь. Почувствовал резкий удар. По возвращении обнаружил - три пули попали в запасной диск.

И еще - возле Анапы, где ходил в разведку. Гитлеровцы уже шныряли поблизости. Торпедный катер стоял недалеко от берега. Как незаметно подозвать его? Просигналил носовым платком и фуражкой вместо флажков: Х-о-л-о-с-т-я-к-о-в. На катере прочли, догадались. И снова ушел из готовой захлопнуться западни.

Но все это в прошлом, в прошлом. Сейчас бы выбрать для переправы место получше. Дунай уже недалеко, во влажном ветерке чувствовалось его дыхание. Дорога пошла на подъем - вдоль самого берега тянулась высокая железнодорожная насыпь. Что ж, тем удобнее будет с нее оглядеться.

Машина с легким разгоном въехала на переезд, стала спускаться - и вдруг шофер резко сбавил ход. По шоссе шла колонна немецкой пехоты. Совершенно очевидно, что это быЛи остатки какой?то разбитой части, пробирающейся на Запад. Но многолетняя муштра еще сказывалась. Колонна двигалась, как выверенный автомат, в полном порядке. Шагали в ногу. Лица усталых солдат были тупы и безразличны, но в любой момент, с тем же безразличием, с каким маршировали, эти солдаты по первому приказу открыли бы огонь.

Что делать?

Развернуться, повернуть обратно на узкой дороге было невозможно. Дать задний ход, въехать снова на пригорок и попытаться скрыться? Гитлеровцы сразу обратят внимание на странные маневры машины, да и от пули на открытой дороге не уйдеЩь.

Или врезаться в колонну, открыть огонь из пистолетов, чтобы подороже продать жизнь? Иначе, чего глупее и позорнее быть не может, Попадешь в последние недели войны к фашистам в плен.

Может быть, будь на месте адмирала кто?либо помоложе, он бы и решился на один из этих Отчаянных шагов. Но: разве даром ушли годы, те годы, что посвящались учебе, годы, что копили опыт войны -с деникинцами, с белополяками, с гитлеровцами, драгоценный опыт командира? Адмирал искоса глянул на спутников, на водителя, у которого костяшки пальцев на баранке руля побелели от напряжения. Решение, ослепительное в своей ясности и мгновенное, как вспышка выстрела, пришло сразу:

- Прямо! - спокойно приказал адмирал.

Машина медленно подъехала к вражеской колонне.

Солдаты продолжали устало шагать.

- Налево! - вполголоса уронил адмирал. --И не спеши.

Водитель повернул руль. Машина покатила вдоль колонны, вперед, туда, куда шагали гитлеровцы. Солдаты и офицеры косились на нее вполне равнодушно. Мало ли куда и зачем ехали эти офицеры. Несомненно свои. Разве неприятельские могут вот тйк медленно кдтить рядом, в открытой машине, и еще чему?то улыбаться? Для этого надо быть просто сумасшедшим. А форма: Они все в кожаных регланах, черных, как плащи эсэсовцев. Едут вперед, видны только спины. Кто и на кой черт будет их разглядывать. Да к тому же старший из офицеров в машине отвернулся и что?то показывает в стороне другим.

Вот и голова колонны. Ведущий ее гитлеровец почтительно откозырял едущему в машине 'начальству'. Благосклонно улыбнувшись, адмирал небрежно приложил в ответ два пальца к золоченному козырьку. Машина так же медленно - чтоб не запылить - обогнала солдат и покатила вперед. Адмирал до рези в глазах вглядывался в левую сторону шоссе. Вот наконец какой?то выходящий на него проселок.

- Туда! А теперь - полный газ!

Что подумали гитлеровцы об этом внезапном исчезновении машины? Но мало ли что бывает на войне!

Через полчаса адмирал и его спутники остановились в деревенской харчевне. Хозяйка предложила приготовить яичницу. Маленькая девчушка, дочь хозяйки, возилась с только что вылупившимися цыплятами. Одного из них - желтенького, нежно-пушистого - она подала адмиралу, пролепетала что?то. Адмирал гладил цыпленка одним пальцем, улыбался, и никто бы не мог подумать, что полчаса назад он разминулся на дунайской дороге с самой смертью.

Когда впоследствии я попросил его, уже вице-адмирала, Героя Советского Союза, кавалера тридцати восьми советских и иностранных орденов и медалей, поделиться каким?либо памятным эпизодом, характеризующим боевой опыт, он рассказал эту небольшую историю.

- Длилась встреча с вражеской колонной минуты три-четыре, - добавил он в заключение, = Может быть, пять:

В ПОДЗЕМЕЛЬЯХ БУДАПЕШТА

Была весна 1945 года. Рота автоматчиков 83-й бригады морских пехотинцев, высадившись с катеров Дунайской военной флотилии, вклинилась во вражескую оборону Будапешта. Но продвигаться дальше не удавалось. Моряки все же не унывали и тщательно обследовали все закоулки. Разведчики обратили внимание на канализационный люк.

А что, если воспользоваться им? Но люк на виду. Решили дождаться ночи.

Под покровом темноты люк открыли. Из колодца дохнуло смрадом. Двое смельчаков спустились в колодец, посветили фонариками. При свете их увидели довольно просторный подземный ход, который уходил неведомо куда. Света фонариков явно не хватало для того, чтобы разглядеть, где он кончается. Ясно было лишь, что подземелье тянется далеко.

- Попытаться пройти подземельем можно, - доложили смельчаки. - Но дух там тяжкий. Дышать трудно. Голова кружится.

Как же поступить? Уж очень заманчиво проникнуть подземным ходом в тыл врага. Чего-чего, а удара из?под земли гитлеровцы никак не могли ожидать.

Попробовали спуститься еще раз - стали задыхаться. Выход нашел командир роты капитан Александр Александрович Кузьмичев. Он вспомнил, что среди захваченных отрядом трофеев есть восемнадцать подушек с кислородом, которые медики по-хозяйски прихватили - на всякий случай. Теперь кислород оказался как нельзя более кстати.

В подземелье спустилось тридцать разведчиков - морских пехотинцев. Одна подушка приходилась па двоих. Сделает боец спасительный вдох-другой и отдает соседу. Лишь один разведчик рядовой Федя Шарипов, родом из Сибири, потерял сознание. Что делать? Назад податься невозможно - он был где?то посреди цепочки. Связали тогда ремни, подхватили его и потянули с собой волоком.

Продвигаться было трудно, очень трудно. Местами тоннель сужался настолько, что пробираться приходилось на четвереньках. Руки, колени покрылись черной липкой грязью. Так прошли примерно треть километра.

По пути попадались ведущие на поверхность вертикальные колодцы. Как ни хотелось хлебнуть свежего воздуха, как ни соблазнительна была мысль хоть приоткрыть крышку люка - их все же миновали. Опасались обнаружить себя преждевременно. Ведь одна-две гранаты сверху могли уничтожить всех.

Но вот еще один колодец. Чутье разведчиков подсказало: здесь можно попытаться. Осторожно, бесшумно главстаршина Уткин приподнял чугунную крышку, чуть-чуть - и глянул в щелку. Первое, что бросилось в глаза - это снег, хлопья снега. Пушистые и крупные, как клочья ваты, они опускались медленно и беззвучно. И это было плохо, очень плохо. На таком снегу разведчики неизбежно оставят следы, которые выдадут их, как зайца на первой пороше.

Но не возвращаться же назад! Разведчик приоткрыл люк побольше, высунул голову. Кругом стояли вражеские танки, пушки и автомашины. А люк пришелся как раз позади одного из танков. Разведчик ящерицей выскользнул на поверхность, отдышался, протянул руку в колодец:

- Давай.

Один за другим выбрались наверх и распластались возле танков и под автомашинами старшины Иван Посевных и Гусейнов, старшие сержанты Василий Коротких и Козырев, главстаршина Дмитрий Седых: Вытащили и Шарипова, но вернуть его к жизни не удалось.

Медленно расхаживали вокруг машин ничего не подозревавшие часовые. Вот один из них поравнялся с моряками. Мгновенно, как кошка, бросился на него Посевных. Бесшумно сняли разведчики еще шестерых часовых возле танков и у двери в бункер. Это было железобетонное укрепление, одно из тех, какие гитлеровцы устраивали там, где предполагались уличные бои.

Дверь в бункер оказалась незапертой. Толкнули ее, вошли. Гитлеровцы спокойно занимались каждый своим делом, - видимо, это был штаб какой?то части. Одни офицеры спали, другие за столом что?то писали. Солдат у радиопередатчика отстукивал донесение.

Короткая автоматная очередь захватила гитлеровцев врасплох. Все сразу же подняли руки вверх.

'Освоив' бункер, разведчики повели из него стрельбу. Паника среди находившихся на улице гитлеровцев возникла невероятная. Выскакивая из домов, они попадали под пули разведчиков. Не понимая, почему их обстреливают из своего же бункера, немецкие солдаты вступили в перестрелку между собой. Танкисты также открыли беспорядочный огонь.

Воспользовавшись этим смятением, морские пехотинцы возобновили наступление. К трем часам дня целые кварталы были полностью очищены от гитлеровцев, и разведчики соединились со своей ротой.

В числе пленных оказался немецкий генерал. Он попросил объяснить, каким чудом советские солдаты оказались в тылу его войск.

- Прошли под землей? Ну, знаете:

Он поверил лишь, когда ему показали разведчиков, которые еще не успели отмыться от грязи подземелья. Удивился генерал еще и тому, что у одного из моряков, похожего на подростка, голос был явно девичий.

- А это и есть девушка.

И ей тут же вручили отобранный у генерала пистолет системы 'вальтер':

- Служил он мне еще долго, - закончила свой рассказ Евдокия Николаевна Завалий.

Осенью 1967 года в Москве состоялась встреча бывших участниц Великой Отечественной войны, посвященная 50-летию Октября. Со всех концов страны приехали бывшие связистки, снайперы, разведчицы, врачи, медсестры.

Сколько было радостных восклицаний, объятий и, что таить, даже слез. Боевые подруги поклонились могиле Неизвестного солдата, а потом в залах Центрального музея Вооруженных Сил СССР и в Измайловском парке рассказали молодежи Москвы о войне, о боевых эпизодах из своих армейских буден.

Евдокия Николаевна поднялась по ступеням музея Вооруженных Сил СССР, сняла пальто -и золотом сверкнули боевые ордена, медали и гвардейский значок, - надела ради праздника, ради встречи.

- Расскажите, за что вы получили награды? Расскажите о себе подробнее, - попросили юноши и девушки столицы, с напряженным вниманием слушавшие рассказ о разведке в будапештском подземелье.

- Биография у меня простая, как у многих наших девушек.

:Кажется, так недавно все это было. Жила, училась и работала в колхозе имени Коцюбинского Ново-Бугского района Николаевской области. Жила с матерью. Отца убили кулаки, когда создавали колхозы. Вместе с другими девчатами ходила полоть сахарную свеклу, ворошить сено, сгребать на токах золотое пшеничное зерно. По вечерам пели песни и мечтали о будущем. Оно казалось таким ясным, светлым и радостным:

А потом все оборвалось, окончилось. На село посыпались бомбы. Враз загорелись хаты, сараи. Дуся побежала домой, остановилась под стенкой и тут же в ужасе отшатнулась: возле самого уха в стену врезалась полоса пуль. Фашистские летчики полосовали село из пулеметов.

В хате стонал солдат в зеленой фуражке пограничника. Из ноги его хлестала кровь. Дуся порвала простыню, перевязала. Только окончила бинтовать - еще солдат, тоже раненый. Перевязала и его. А потом появились и другие, в крови, в грязи. Перевязывала, обмывала, поила холодной водой. Подошел командир-кавалерист.

- Ты кто? Медсестра? У нас тоже раненые есть.

Не долго думая, вскочила в подъехавшую за ней машину. Шофер сразу рванул ее с места, повел на предельной скорости, И потекли, помчались опаленные пламенем войны горячечные дни. События подхватили, завертели новоявленную медсестру, как щепку в водоворотах половодья.

Наши войска дрались, отступали, переходили в контратаки, снова отступали. Всюду были раненые и везде требовались ласковые, проворные руки, умевшие сделать перевязку и остановить кровь, вытащить обеспамятевшего из огня, напоить, накормить. От тех дней в памяти Дуси сохранились только отрывочные воспоминания.

:В Новом Буге горел элеватор, горел хлеб. Раненых оказалось немного. Только положили одного в машину, как шофер Галкин крикнул:

- Ложись!

Бросилась на дно кузова - и в лицо брызнули мелкие щепки: пулеметная очередь прошила борта автомашины как раз над головой. Выглянула - кругом немцы. Как шоферу удалось увести машину и ускользнуть невредимым- осталось загадкой. Но из вражеского кольца выскочили.

После этого случая Дуся попросила бойцов научить ее обращаться с оружием. Училась стрелять из карабина, пистолета и даже из пулемета. К тому времени она пересела из машины, которая сопровождала кавалеристов, на верховую лошадь: у себя в колхозе Дуся часто ездила верхом.

Конникам приходилось отступать. С боями, но отступать. Тяжко пришлось на переправе через Днепр, у Запорожья. Средств для переправы почти не было, а гитлеровцы наседали. Конники мастерили для раненых плотики из всякого подручного материала, даже на плетнях пробовали переправлять. Потом стали переправляться сами.

Бойцы, с которыми была Дуся, решили связать несколько лошадей в одну цепочку, чтобы не растерять при переправе. Это оказалось ошибкой. Одна из лошадей утонула и увлекла за собой остальных. С ними ушли на дно и вьюки с пулеметами. Как Дуся достигла другого берега, она не знает. Помнит лишь свист вражеской мины, удар в бок, режущую боль.

Очнулась в полевом госпитале. Лечили уже на Кубани. Поправилась и осталась служить в госпитале. Работала и училась делать антисептические перевязки, вводить раненым противостолбнячную сыворотку и делать многое другое, что поручают лишь опытным медицинским сестрам. И снова почти ежедневно налеты вражеской авиации, беспощадные бомбежки, пожары и кровь, кровь советских людей.

Во время одного из боев какой?то старшина сунул ей трехлинейку:

- А ну, помогай! Приказали зажечь вон тот амбар с боеприпасами, чтоб не достался фашистам. А они уже там. Будем бить отсюда зажигательными.

Стреляли и подожгли. А гитлеровцы уже рядом. Метнулась от них в кукурузу, плакала там от усталости и страха, плакала, пока не заснула. И, как чудо - поблизости опустился наш самолет, подобрал раненых, забрал и ее.

Попала Евдокия Завалий к морякам, в морскую пехоту. Много в то время было в станицах Кубани моряков-черноморцев, из которых формировались самые лихие штурмовые отряды. Когда она была в этом отряде, на железнодорожную станцию налетело более двадцати вражеских бомбардировщиков, станцию засыпали бомбами.

На железнодорожных путях - вагоны с эвакуированными детьми. Дети бегут в укрытия, фашисты расстреливают их из пулеметов. На вербе убитая женщина. Забросило ее туда взрывом. Поодаль лежит старшина с перебитой напрочь ногой. Наложила ему жгут, остаток ноги оторвала. Немного погодя осколками бомбы свалило командира. Рядом что?то горело. Раненый был без сознания. На себе не унесешь - больно тяжел. Перекатила его на плащ-палатку, перетащила в безопасное место, перевязала, уложила на сено.

Через несколько дней в часть приехало военное начальство. Построились. И вдруг--вызывают Завалий.

'Что такое? - насторожилась Дуся. - Неужели перевязку неправильно сделала?'

- За спасение командира: наградить орденом Красной Звезды.

Долго потом ходила сама не своя. Гладила осторожно орден пальцами. Казалось, даже выше ростом стала. А была маленькая, тоненькая. Но после всего, что видела, решила сама уничтожать тех, кто убивал детей, жег и разрушал города и села.

Дуся сменила санитарную сумку на автомат и гранаты. Участвовала в освобождении станиц Крымской, Абинской, Ахтанизовской, селения Табак-совхоз.

Как?то привезли на передовую рисовую кашу, вино.

- Нет, закусывать будем потом, как погоним фрицев, - сказал старший лейтенант. - Что?то они впереди накапливаться стали.

Только скомандовал: 'В атаку', как пуля угодила ему прямо в голову.

Почувствовала Евдокия - заминка получается. Вскочила, да как крикнет, - а голос молрдой, звонкий: 'Рота, за мной!'. Рванули моряки вперед так, что и связь потеряли. А поколотили фашистов здорово.

И тут снова ранило Завалий - то ли снарядом, толи миной, но получила и осколков порядочно, и контузию: потеряла слух. Долго продержали в госпиталях, возили и в Москву, но все же поставили на ноги. Вернулась к морякам и еще злее воевать стала. За отвагу, за воинское мастерство назначили ее - девушку! - командиром взвода автоматчиков, - небывалое для моряков дело!

С моряками совершила Дуся еще никем не воспетый и как следует не описанный освободительный поход морских пехотинцев вдоль черноморских берегов до самого Дуная и по Дунаю - до Вены. Поход, в котором каждый шаг давался с боем и был полит своей и вражеской кровью.

Вместе со своим взводом Евдокия Завалий участвовала в штурме Севастополя и одного из самых важных узлов сопротивления врага - Сапун-горы.

О подвигах девушки-командира в этом бою без слов говорит полученный ею орден Отечественной войны I степени.

А потом была переправа через Днестровский лиман под Аккерманом. Подойти вплотную к занятому врагом берегу боты не смогли. Высадились и пошли в атаку по пояс в воде. В схватке уже на берегу Завалий ранили штыком в ногу, а осколки гранаты впились в бок.

После выздоровления догнала свою часть уже за рубежом нашей страны. Освобождали от оккупантов румынские города, болгарские, венгерские. Прошли Констанцу, Варну, высаживались в Бургасе. С Краснознаменной Дунайской флотилией поднялись по великой реке до Будапешта. В Будапеште и довелось пройти подземельем к вражескому штабу.

Будапешт освобожден, но война еще не кончена. Приказ был краток: занять километрах в пятидесяти от города Комарно высоту '203'. Погрузились на катера и подошли к незнакомому берегу в тылу врага.

Высаживались прямо в ледяную воду. С ходу поднялись на высотку, которую приказано было занять.

Спохватились гитлеровцы, да поздно -наши уже окопались. Высотка господствовала над путями отступления фашистов, и поэтому они решили очистить высоту во что бы то ни стало. Атаки следовали за атаками.

На третий день кончились припасы. Ни у кого ни сухаря. Ни глотка воды. Но моряки знали: вот-вот должны подойти подкрепления. Поддерживала и наша дальнобойная артиллерия: била по немцам.

Ночью снизился самолет, два мешка с припасами сбросил, да неудачно: один слетел под откос, откуда достать невозможно, другой зацепился за куст и повис над обрывом. Пробовали достать - троих матросов немецкие снайперы убили. Четвертым отправился пятнадцатилетний воспитанник отряда Митя Собинов. Чтобы не слетел с обрыва, привязали его ремнями, собранными чуть ли не со всего отряда. Ранило его в руку и ногу, а достал все же мешок, добрался с ним до окопа, и тут сразило его автоматной очередью.

Понемногу досталось каждому еды. Воды не было, собирали снег, смешанный с глиной, сосали.

Пробовали гитлеровцы сбить бойцов с высоты танками. На весь отряд осталось двенадцать гранат. Бросали их экономно, наверняка. Чтобы обмануть неприятеля, чтобы думал, будто моряков на высоте достаточно, быстро перебегали группами, вели стрельбу из разных мест. И отстояли высоту.

Награда командиру взвода гвардии лейтенанту Евдокии Завалий за дни беспредельной выдержки, мужества и воинского мастерства - боевой орден Красного Знамени.

После короткого отдыха - снова поход, бои. Громя и преследуя ненавистных захватчиков, дошла Завалий со своим взводом до самой Вены.

Девушка из тихого украинского села освобождала землю от гитлеровцев, расплачивалась с фашистами за ребятишек, расстрелянных гитлеровскими летчиками, за женщину, повисшую на вербе, за кровь и раны, за муки советских людей, за Федю Шарипова, задохнувшегося в подземельях Будапешта, за пятнадцатилетнего любимца моряков Митю. За свободу и счастье своей Родины и народов Румынии, Болгарии, Югославии, Венгрии, за свое будущее, за свое девичье счастье сражалась девушка с Украины.

И пришло оно, хорошее, настоящее счастье. Есть семья - муж, двое ребят-мальчик и девочка, оба учатся, есть любимая работа.

После войны, уйдя в запас, Евдокия Николаевна долго никому не рассказывала, где и как воевала. Докопались до всего, идя по следам войны, школьники следопыты. Именем Евдокии Завалин назвали несколько школ - в Николаеве, в Белгороде-Днестровском, Макеевке, в селе Гордеевке Дзержинского района Житомирской области.

По настоянию друзей стала Евдокия Николаевна членом общества 'Знание', выступает с рассказами о минувших боях, о подвигах моряков.

Молодежь благодарит ее за встречу, за беседу. Евдокия Николаевна надевает пальто, скрывающее ордена - и снова все видят только скромную, деловую советскую женщину.

- Скажите, - задерживают ее еще на минутку девушки. - А где на войне было страшнее всего?

Евдокия Николаевна задумывается.

- Пожалуй, в подземельях Будапешта. Там крысы ползали - я их очень боюсь.

НАГРАДА

Старый моряк, которого богатая превратностями судьба занесла в Красноярск, разбередил своими рассказами душу молодого слесаря Василия Чанчикова. Он слушал моряка, и перед ним, как наяву, всплывали видения дальних морей и сказочных стран: Шумят пенные прибои у коралловых рифов, в пышной листве величественных пальм перекликаются диковинные пестрые попугаи, теплый ветер доносит с неведомых берегов пряные ароматы:

- Хочешь повидать свет - просись на флот, когда призовут в армию, - советовал старый моряк.

Юноша послушался доброго совета. Но первые дни службы на Тихоокеанском флоте принесли некоторое разочарование. Молодой матрос предполагал, что сразу же пойдет в плавание, увидит дальние края. А пришлось стать учеником моториста, оставаться на базе торпедных катеров, долго и серьезно учиться. Зато первые походы вдоль побережья советского Приморья искупили все.

Юноше полюбились величавые морские просторы, грозный рев разбушевавшейся стихии и рассветы в незнакомых бухтах.

В синей прозрачной воде порой проплывали гигантские медузы с пурпурными и фиолетовыми венчиками посередине. Не менее гигантские крабы здесь никого не удивляли. А когда он впервые увидел стадо китов - точь-в-точь таких, как на картинке в учебнике географии, - он с трудом уверил себя, что они ему не мерещатся.

Но больше всего пришлась по душе дружная семья моряков, в которой властвовал незыблемый закон: все за одного, один за всех. И эта семья стала ему родной и близкой на всю жизнь.

Нравился моряку стремительный ход торпедных катеров, и то, что он умел управлять их могучими моторами.

Со временем Чанчиков стал квалифицированным моряком-мотористом.

А потом сбылась мечта его юности о путешествиях в дальние края: вместе с радистом Голиковым, лейтенантом Николаевым и несколькими другими моряками его послали в Соединенные Штаты Америки изучить некоторые новинки зарубежной военно-морской техники.

Казалось бы, следовало только радоваться. Но странное дело! Чанчикова нестерпимо тянуло назад, на Родину. Шла война с фашистской Германией, моряку не терпелось ринуться в бой с наглыми захватчиками. В Америке он считал дни до возвращения.

Наконец, вернулся и услышал прежнее: учись, учи других. Так прошли месяцы, годы. Огромный мир точно замкнулся в бухте Золотой Рог, на берегах которой раскинулся Владивосток.

На Запад посылали других, только не его. Старшина понимал: кому?то надо оберегать и наши восточные границы, оберегать Владивосток - 'город нашенский'. Находившаяся у советских границ армия и флот императорской Японии связывали на Востоке наши силы, не давая бросить их против гитлеровцев. И кому?то приходилось здесь быть обязательно. Все это Чанчиков понимал, но всем сердцем рвался на Запад.

Шел уже восьмой год его службы на Тихоокеанском флоте: уволиться в положенный срок в запас помешала Великая Отечественная. Но вот война закончилась. Фашистская Германия разгромлена. На Тихий океан вернулись товарищи, те, что со славой воевали на Балтике, на Севере, на Черноморье, те, что поднимались по Дунаю до Вены, что форсировали Шпрее и побывали в Берлине.

Все, решительно все вернулись с боевыми наградами. А единственной наградой главстаршины Василия Алексеевича Чанчикова был бледно-голубой значок отличника Военно-Морского Флота.

- С чем, с какими глазами вернусь я домой? - посетовал как?то моряк. - На другого посмотрят и сразу увидят, как воевал. А я?

Но все эти обидные думы растаяли, как туман, когда торпедный катер, на борту которого был и Чанчиков, вышел по боевому приказу в море и взял курс на японскую военно-морскую базу Юки.

- Наконец?то! - вырвалось у Чанчикова, когда он узнал, что и для самураев настал час расплаты.

Юки - это вражеское гнездо на побережье захваченной японцами Кореи - крепко пробомбили летчики Тихоокеанского флота. Затем командование послало к Юки два торпедных катера: разведать, много ли уцелело береговых батарей и что вообще там делается.

Катера шли на предельной скорости. Моторы работали безукоризненно, гудя на одной и той же высокой ноте. Делать в машинном отделении главстаршине было абсолютно нечего. Но Чанчиков находил себе работу. Хватаясь за протянутый вдоль бортов леер, он обходил застывших на боевых постах комендоров, спрашивал, все ли ладно, не заедает ли где, не нужна ли помощь? Цепким, придирчивым взглядом светло-карих глаз он окидывал все, что было на палубе, заглядывал к радисту, нырял в носовой отсек, возвращался к себе. Через минуту он начинал обход сначала.

Наконец впереди показалась волнистая линия сопок. Над ними плавали темные клубы дыма. На вражеской базе все еще полыхал пожар. Под черными клубами золотилось пламя. Оба катера сбавили ход до самого малого.

Теперь следовало ждать залпов береговых батарей, засекать их огневые вспышки, следить за всплесками от снарядов: Берег загадочно молчал.

- Не разглядели, что ли, как следует? - недоуменно проворчал командир катера лейтенант Николаев. - Подойдем ближе!

Подошли. Стали отчетливо видны мол, причалы, шхуны, постройки: И по-прежнему полное безмолвие.

Эх, была не была, - махнул рукой Николаев. Высаживаем десант!

Катер мягко ткнулся о причал. Первым с автоматом через плечо и со швартовым концом в руках выскочил на берег Чанчиков. Он ловко замотал канат вокруг чугунной тумбы - кнехта, помог ошвартоваться второму катеру. Разведчики проворно скользнули на причал и скрылись за ближайшими строениями. Там тоже никого не обнаружили.

Причина загадочного поведения японского гарнизона выяснилась много позднее. Командование базы почему?то решило, что вслед за налетом нашей авиации последует обстрел с моря. Два наших катера приняли за корректировщиков огня тяжелых кораблей, оставшихся за линией горизонта. А что такое огонь флота - японцы знали отлично. И они постарались быстро укрыться в сопках.

Оставшиеся в городе корейцы рассказали через переводчика о жизни под игом захватчиков. Бесконечные налоги и поборы, отнимавшие все заработки. Обязательный бесплатный труд на колонизаторов. Изощренные пытки для ослушников: Чанчиков слушал молча, стиснув зубы и вздувая желваки на загорелых щеках. Изредка он озирался, словно выискивая, с кого бы спросить за все злодеяния.

Между тем быстро надвигались сумерки. Море дышало теплым туманом. Он становился все гуще и непрогляднее. Решили заночевать в бухте и по радио вызвать подкрепление. Мало кто из моряков смог вздремнуть в эту ночь.

Катера с десантом морской пехоты пришли на рассвете. Все вздохнули с облегчением. Тяжелую усталость как рукой сняло. Командиры собрались на совещание. Оно было коротким, Вскоре лейтенант Николаев спустился к себе в каюту. Он вышел оттуда принаряженный, подтянутый. Шлем заменил фуражкой.

- Старшины Чанчиков и Голиков, ко мне! - голос его прозвучал так, что те подошли чеканя шаг и поправляя на ходу обмундирование. Лейтенант передал Чанчикову свернутый флаг. - Следовать за мной!

Моряки отправились на берег, взяв курс на самое высокое здание города. Серой кубической громадой высилось оно над сбегающими к порту домами. Три этажа его венчала тяжелая башня с мачтой на верхней площадке. Вблизи это здание выглядело еще мрачней и угрюмей. Это была городская комендатура. Двери оказались запертыми. Моряки остановились в нерешительности: ведь здесь был штаб врага.

Взяв под козырек, Чанчиков обратился к лейтенанту:

- Разрешите?

- Разрешаю!

Ударом плеча Чанчиков высадил дверь. Помещение еще хранило живое дыхание людей и специфический запах, свойственный всяким присутственным местам. На столах стояли чашки с недопитым чаем, лежали деловые бумаги, письма, штампы. На стенах висели противогазы и каски. Кое-где были опрокинуты в стремительном бегстве стулья, рассыпаны патроны. И нигде ни души.

С пистолетами и автоматами наготове моряки обследовали этаж за этажом. Вот и ход в башню. На ее флагштоке висело огромное японское знамя - белое полотнище с красным шаром восходящего солнца посередине. С какой?то праздничной взволнованностью поднялись моряки на площадку башни. Перед ними раскинулся весь город, его широкий порт с кораблями и гряда сопок, окутанных туманом. Легкий утренний ветерок набегал с моря. И все, куда хватал глаз, было свободно от захватчиков!

Годами, десятилетиями японская военщина готовила здесь плацдарм для нападения, строила порт, железную дорогу, укрепляла высоты, держала тут многотысячный гарнизон. Но нашлась сила, которая сломила надменность самураев. И враг почувствовал эту силу с первого удара.

Моряков пришла сюда горсточка. Эта дерзость, лихая моряцкая дерзость была рождена уверенностью в несокрушимой силе советской державы.

Лейтенант Николаев развернул и расправил взятое с катера знамя. Голиков и Чанчиков привязали его к фалам флагштока. Сорванное японское знамя лежало у них под ногами. И когда все было готово, Николаев скомандовал:

- На флаг, смирно!

Скомандовал так торжественно и строго, точно на них смотрел весь флот. Голиков стал навытяжку. Чанчиков потянул за фал и, как на параде, отрапортовал, что флаг поднят. Из порта донесся треск выстрелов. Это салютовали своему флагу оставшиеся на берегу моряки. Выкатившееся из?за горизонта солнце тронуло его розовым светом.

Пора было уходить. Но всех сковало странное волнение. Первым нарушил торжественное молчание Чанчиков. Он, видно, хотел сказать, что переполняло сейчас его душу, сказать о том, что стоило отдать родному флоту восемь лет ради этой высшей для военного моряка награды - первому поднять победный флаг.

- Восемь лет: - начал Чанчиков и осекся. Он резко отвернулся, пряча от всех лицо, и вдруг вымолвил тихо и страстно: - Это очень, очень приятно - поднимать советский флаг!



Много наград получил потом тихоокеанец Василий Алексеевич Чанчиков, но самой высокой он считает ту, которой был удостоен августовским утром 1945 года в освобожденной Корее, в Юки.

НЕВОЗМОЖНЫЙ ХАРАКТЕР

Бойцы морской пехоты Тихоокеанского флота разведчик Жуков и пулеметчик Пименов попали в госпиталь в последние дни войны с императорской Японией.

За ними был долг: они еще не рассказали, где и как были ранены. А это для вновь поступающих в любой госпиталь является неписаной обязанностью. Такие рассказы скрашивают немыслимо долгие лазаретные будни. К тому же было известно, что оба побывали в плену у японцев. Всю правую половину лица Жукова украшал огромный вздувшийся синяк. Широкий, как платяной шкаф, Пименов прихрамывал и носил руку на перевязи. Лицо его также хранило следы каких?то неприятностей.

Сперва они лежали, отсыпались, а потом быстро пошли на поправку. Молчать о своих приключениях дольше было просто бессовестно. И когда после завтрака оба моряка вьшЯш покурить на залитую солнцем веранду, выздоравливающие немедленно взяли их в окружение.

- Ну, как же вы из плена бежали? - не вытерпел старшина, давно лежавший в госпитале и скучавший больше других.

Разведчик и пулеметчик переглянулись. Было ясно, что от рассказа теперь им не отвертеться.

- Не знаю, с чего начать, - замялся Жуков.

- Аты попробуй сначала, - посоветовал старшина.

Жуков помолчал.

- Ликвидировали мы на корейском побережье японские базы, - нехотя начал он. - Пришлось раз штурмовать сопку. Ну, это дело известное: они стреляют, мы стреляем, пыль, жара, - разведчик поморщился, всем своим видом показывая, что о таком скучном и всем знакомом деле рассказывать нечего. - Ну, колючки кашгё?то на горе растут. Очень неприятно лазить на сопку - сердце с непривычки колотится. А тут еще японцы. Дрались они отчаянно. Особенно нахальничали те, кто был в повязках на голове - повязка белая, а посередине пятнышко красненькое. Сперва мы считали, что это раненые, потом узнали, что такие повязки носят 'камикадзе', - штурмовики ихние, а попросту - смертники. Эти особенно вредные: то прикинется мертвым, а потом на тебя с ножом бросится, то с взрывчаткой под танк лезет. Ну, как ни ловчили японцы, а потеснили мы их здорово. Только вышло так, что оторвались мы от своих и остались на сопочке втроем, мы вот двое, - разведчик кивнул на Пименова, - и еще один боец, Семочкин по фамилии. А японцы прут со всех сторон. Признаться, стало мне как?то неинтересно. Ну, Пименов, сами видите, кЯКой дядя, а вот Семочкин:

Разведчик запнулся и замолчал. Слушатели насторожились.

- Сдрейфил?

- Нет, дрейфить он не дрейфил, - раздумчиво протянул Жуков, - но и надежды на него я особой не имел. Характер у человека неладный.

До войны Семочкин служил при театре, костюмами актерскими заведовал. В части определили его куда?то вестовым. Должность, как бы сказать, не боевая, на любителя. Семочкину она оказалась в самый раз. Легкий он человек какой?то. Сам небольшой, рыженький, мордочка вострая. И вечно он черт знает что выдумывал. Скучно ему на службе показалось, что ли. Только от него житья никому не было.

Выучил, анафема, походку командира. Сидели мы как?то вечером, то да се, один матрос карты достал и фокусы показывал. А этот Семочкин как подойдет шагами командирскими да гаркнет:

- Вы чем тут занимаетесь?!

Вскочили все, матрос с перепугу карты в печку бросил, а этот рыжий дьявол этак невинно спрашивает: 'Что вы, ребятки, что это с вами?' Прямо удержаться не мог, чтобы не отмочить чего?нибудь - такой характер невозможный.

Заскочили мы в одном бою в какой?то пакгауз, а японцы окружили его, подожгли и высунуться нам не дают, против двери пулемет поставили. Гранатой бы в пулемет, так у нас гранаты вышли. Ну, погибай живьем.

Вдруг Семочкин как заорет дурным голосом -мы подумали, что он спятил, а он давай в японцев консервные банки швырять. Те шарахнулись -гранаты! Мы в тот момент и выскочили.

В последний десант не хотели его с собой брать, так он сам увязался. Вот и очутились с ним на сопке. Радости мне от такого бойца мало было. Того и гляди врукопашную схватимся, а на Семочкина надежда плохая - жидковат он для такого дела. Только долго думать не пришлось. Ахнули в нас японцы миной, и вышибло из меня сознание. Да прежде чем оно совсем помутилось, я увидел, что Пименов в крови лежит, а Семочкин зажал меж колен автомат, свернулся в клубок и покатился с сопки кубарем.

- Бросил, выходит, товарищей? - спросил кто?то.

- Н-да, - неохотно процедил Жуков. - Очнулся я уже у японцев, - продолжал он. - Привязали они меня к жердине и несут вчетвером. Впереди таким же манером тащат Федора Пименова.

- Попали! - вздохнул один из слушателей.

- Попали, - согласился разведчик. - Да так попали, что хуже некуда. И не то, думаю, погано, что замучат, а то, что наши про нас скажут -сдались, мол, в илен. Как представлю себе нашу часть, товарищей, ну' душа переворачивается.

Тащили они нас долго и приволокли в покинутое жителями селение. Обращаются все же с почтением. Занесли во двор, руки развязали, поесть дают. Ясное дело- хотят для допроса сохранить. Лестно, небось, что советских бойцов забрали. Федор прямо зубами скрипит и все ловчит кого?нибудь здоровой рукой съездить, от еды отказывается. Я его отговорил: набирайся, говорю, сил, может, еще пригодятся. Послушал меня Федор, остыл малость.

Принесли нам рису в чашечке и рыбы соленой кусочек. Матросу такой еды на один зуб, а у них, видать, порция. Съели мы, Федор еще просит. Помялись японцы, все же принесли еще. Федор съел и осерчал. 'Что, - говорит, - за издевательство: кормить так кормить, а то чего дразнитесь, ложками носите?'.

Тем временем смеркаться стало, дождик пошел. Подхватили нас японцы, снова связали и поволокли на край селения. Стояла там кумирня - ну, вроде церкви, то ли японская, то ли корейская или китайская - шут ее знает! Крыша загогулинами закручена, драконы каменные кругом наставлены. От дождя нас сюда приволокли или попугать хотели -врать не буду: не знаю. Только как внесли нас туда - сердце так и обмерло. Что греха таить, страшно мне стало. И Федор примолк: Стоят по стенам идолы, чучела в балахонах с масками, зубы оскалены, глаза выпучены. Заведи сюда нашу старушку с предрассудками - скажет, к чертям попала. В углах фонари цветные, знамена со змеями на палках, и до того мне страшно стало. Если бы, думаю, знал кто, среди какой гадости смерть принимать приходится. Пытать нас здесь будут, не иначе. И точно, входит офицер толстенький, аккуратный такой, со значками орденскими. Я в ихних званиях разбираюсь туго, но, видать, не ниже майора. С ним еще несколько. Входит и говорит по-русски.

- Здравствуйте, как поживаете? - и улыбается.

'Ах ты, - думаю, - жабья морда, где ты нашему языку научился?' Говорит понятно, только с мяуканьем в голосе. Ни дать, ни взять - кота по-русски говорить обучили.

Начал он с подходом: 'Ничего, мол, плохого вам не сделаем, но как вы есть пленные, то на вопросы отвечать должны'. И стал он тут нам разные военные вопросы задавать: и кто мы такие - матросы с кораблей или морские пехотинцы, и сколько нас высадилось, и какое у нас вооружение, и есть ли тяжелые минометы:

Я молчу, только зубы стискиваю, а Федор мой пыхтел, пыхтел, да как пошлет его ко всем родителям до седьмого колена включительно. Я не выдержал и от себя еще добавил. У майора аж усы ершом встали. 'Ежели, - говорит, - упорствовать будете, то нехорошее с вами сделаем, а своего добьемся'.

И с этими словами как двинет меня сапогом. Украсил он меня основательно, - Жуков погладил свой синяк. - Засуетились тут японцы, на потолочную балку веревку закинули, - дыбу готовить стали, две свечки зажгли, ножи вытащили. Ну, думаю, держись.

Тут майор запел снова: мы вас вылечим, в госпиталь поместим, денег дадим, жить хорошо будете.

Заметил он, что Федор сухие губы облизывает, и предлагает: 'Русский человек водку любит, у нас водка - саке есть. Вкусная водка! Сколько хочешь водки дадим:'

Подали ему громадную бутыль, литра на два, он нам ее показывает, хвалится: 'Хорошая водка!'.

Вот, думаю, окаянный, и долго он нас донимать будет? Лежу я на полу, и слышно мне, как наши пушки бухают. Недалеко наши!

По стенам тени бегают. От свечей чучела будто оживают, из углов бельмами светят, на меня скалятся, точно вот-вот бросятся. Гляжу и глазам не верю - впрямь одно чучело зашевелилось. Поползли по шкуре у меня мурашки. А майор стоит и водкой дразнится. И вдруг, братцы, вижу - протягивает чучело сверху лапу, берет у него бутыль, а потом ка-ак размахнется да как даст этой бутылкой майору по черепу. Майор так кулем и шмякнулся.

Что тут произошло - описать невозможно. Я и то думал, что ума решуся. Завыли японцы - и в двери. А чучело рычит, прыгает, руками трясет. Потом вынуло из?под полы автомат и давай японцам вслед строчить. У меня враз все на место встало. Раз стрельба пошла - это уже легче, это дело знакомое. Срывается тут этот черт с автоматом с места, режет на нас веревки и говорит: 'Вы, братцы, тут вооружайтесь чем попало, а я им еще жару поддам'. Выскочил на двор, пострелял еще и возвращается.

- Семочкин? - не выдержал старшина.

- Он самый, - согласился Жуков. - Потом Семочкин нам объяснил: как ударило нас миной, он и решил, что убиты мы оба, а как увидел, что японцы нас потащили, следом пробираться стал.

Сам он росту мелкого, а на полях кругом гаолян растет такой, что на лошади заезжай - и то не увидят. Где другое что посеяно - бобы или еще что, там по-пластунски пробирался. Извозился в пыли, ободрался - мать родная не узнала бы.

У самого села едва не попался. От гаоляна отполз далеко, подаваться назад уже невозможно было, он и рискнул в храмину прошмыгнуть. Ну, а внутри очутился - вроде к себе в театр попал. Как услышал, что японцы туда идут, поскорее в халат завертелся, маску надел и стал за идола. Спрашивал нас потом: 'Очень красивый я был? Вот бы вечерком в парке прогуляться'. Всегда у него на уме черт знает что такое. Просто невозможный характер у человека.

Жуков замолчал и стал сосредоточенно скручивать новую папиросу. Но слушатели на этом успокоиться не могли.

- Что же дальше было?

- Дальше? - переспросил Жуков и нехотя добавил: - Убрались мы оттуда, конечно, побыстрей, а к рассвету были у своих.

На веранде наступила задумчивая тишина. Ее нарушили твердые шаги в коридоре и раздавшийся за дверями сочный командирский басок:

- А где тут мои матросы?

Бойцы по привычке вскочили, вытянулись по стойке 'смирно'. Дверь раскрылась, и в ней показалось улыбающееся лицо низкорослого рыженького моряка.

- О, чтоб тебя! - взревел Пименов, впопыхах ступивший на больную ногу.

- Ну, вот, возьми его за рубль за двадцать, - просиял Жуков. - Знакомьтесь: Семочкин, - и укоризненно покачал головой: - Нет, невозможный у тебя характер, Семочкин, прямо невозможный!..

ПОСЛЕДНИЙ ВЫСТРЕЛ

Утром 18 августа 1945 года капитан-артиллерист Бурмистров нес боевую вахту на крупном танкере, стоявшем на рейде Владивостока. Делать ему было абсолютно нечего. Война с императорской Японией фактически окончилась. Наши войска сломили сопротивление хваленой Квантунской армии микадо, насчитывающей свыше миллиона штыков. Все опорные пункты японской военщины в Манчжурии были нами заняты. В Японском море господствовал советский Тихоокеанский флот. Сообщение японских армейских частей на азиатском материке с Японией было парализовано. В воздухе также полностью господствовала советская авиация. В такой обстановке даже командующий Квантунской армией, слывший одним из самых воинственных и твердолобых представителей японской военщины, согласился сложить оружие. Безоговорочная капитуляция всей японской милитаристской машины была вопросом дней. Наступал долгожданный мир.

Настроение у всех во Владивостоке было праздничное. Да и погода в тот день выдалась чудесная, - ясная, солнечная, теплая. По небу плыли легкие облака, - чувствовалось, что ясная теплынь простоит долго.

Капитан был настроен на празднично-философский лад. Уходила куда?то в прошлое висевшая над городом, над всей его родиной угроза бомбежек, пожаров, бессмысленных разрушений и человеческих жертв. В такой чудесный сияющий день они были бы особенно нелепы, Владивосток, как говорится, слава богу, избежал вражеских налетов. Воздушные тревоги, которые в нем объявлялись, бывали только учебные. Ни одной бомбы не пало ни в городе, ни в его окрестностях. И в этом, в какой?то степени, была и его заслуга: зенитчики на суше и море надежно оберегали все воздушные подступы к городу и бухте Золотой Рог. За время войны ни один воздушный пират здесь и не рисковал показываться.

Зенитной артиллерией были вооружены и некоторые крупные суда дальневосточного торгового флота. Опыт войны с гитлеровской Германией показал, что безоружные торговые корабли становились излюбленной жертвой фашистских воздушных пиратов, топивших даже плавучие госпитали. Поэтому танкер, на котором находился Бурмистров, в первые же дни войны с Японией был вооружен зенитками, расположенными на носу и на корме корабля. Капитан танкера, бывалый моряк Зайцев, очень этому обрадовался.

- Если уж пропадать, так с музыкой, - говаривал он. - Вы уж постарайтесь, в случае чего.

Бурмистров отвечал многозначительным кивком головы.

Вскоре между зенитчиками и экипажем танкера установилась тесная дружба. Зайцев предложил капитану Бурмистрову располагаться в его каюте. Всем зенитчикам отвели самые лучшие помещения. Моряки неизменно приглашали артиллеристов к своему столу. Те поступали так же, и коки обеих команд старались превзойти друг друга в своем искусстве.

Командир корабля просил зенитчиков подучить экипаж танкера обращению с зенитками или хотя бы тому, как помогать артиллеристам. Учения и боевые тревоги проводили только совместно.

'Все это скоро должно окончиться, - подумал Бурмистров, окидывая взглядом палубу танкера. - Зенитки с корабля, конечно, снимут, перевезут на берег. Да и там против кого они могут понадобиться?'. А что он будет делать? Учить молодых зенитчиков и учиться сам? Как он делал все эти годы?..

За годы бесконечных учений и тренировок Бурмистров достиг такого совершенства, что, кажется, мог бы попасть из пушки в пятак. Его хвалили, ставили в пример другим. А на кителе был по-прежнему значок Отличника Военно-Морского Флота - и только.

Когда началась война с Японией, он был уверен, что его обязательно пошлют туда, где его опыт, знания пригодятся больше всего. Ему же сказали, что он нужен на охране Владивостока. Просился на корабли - назначили на этот танкер. И он ничего не смог ответить на вопрос - 'А кто же будет охранять их?' И вот теперь война окончилась и воздушных налетов вообще не будет.

Все же он по многолетней привычке и в этот день обошел все зенитные установки, посты. Везде порядок, идеальный порядок. Все механизмы вычищены, выверены- хоть на выставку их посылай, хоть на смотр. Сигнальщики внимательно наблюдают за ясным, мирным небом.

Бурмистров поднялся на капитанский мостик, поздоровался с капитаном.

- Денечек, а? - радостно прищурился капитан. - Все гадаю, куда теперь отправят танкер. Начальство все еще что?то ворожит. Вероятнее всего пошлют на Север, обеспечивать там наши базы горючим. Вы?то бывали на Севере? Суров, конечно, 'но красота там своеобразная. Не побываете - всю жизнь жалеть будете.

Бурмистров неопределенно пожал плечами: ежели, мол, пошлют, то конечно.

Только от кого там оберегать танкер? От белых медведей, что ли?

Взяв бинокль, он стал разглядывать Владивосток, берег, порт. Везде чувствовалось какое?то праздничное оживление. В порт вернулся с моря теплоход-краболов. Вернулся, несомненно, с добычей. 'Теперь, наверное, - представил себе Бурмистров, - на корабле варят гигантских тихоокеанских крабов и тут же, еще горячих, дымящихся аппетитным паром, станут продавать. Любители морских деликатесов потащат их на себе. Больше одного краба вряд ли кто возьмет. Если вскинуть такое морское чудо на плечи, то лапы его достают до земли. И есть его надо немедленно, а то испортится. Зато и вкус же у него!' - Бурмистров чуть не прищелкнул языком и мысленно пожалел тех, кто пробовал жалкое подобие этого изумительного блюда только в консервах.

Отгоняя соблазнительные видения, капитан перевел бинокль на море.

Как всегда, оно было прекрасно. Легкая зыбь пробегала по заливу. В хрустальной прозрачной воде колыхались гигантские медузы. С кошачьим мяуканьем кружились над водой чайки. И как им только не надоест вот так хныкать?

Странный, монотонный, нарастающий звук перебил течение мыслей, заставил насторожиться. Скользнув взглядом, он увидел, как благодушная улыбка как?то сразу сползла с лица Зайцева. Капитан корабля машинально взялся за свой бинокль.

Гул нарастал.

- Самолет! - уверенно произнес Зайцев. Откуда? Никаких полетов вроде не предвиделось. Вас предупреждали?

- Нет.

Бурмистров уже водил биноклем по облакам.

- Вижу японский военный самолет! - четко, слегка возбужденным голосом доложил вахтенный сигнальщик Росляков.

'Откуда? Зачем? Что за чертовщина?' - прочел Бурмистров в тревожном взгляде капитана корабля. Теперь и Бурмистров поймал в бинокль стремительно приближающийся самолет. Его контуры не оставляли сомнений: японский военный пикировщик-торпедоносец.

Капитан решительным движением нажал кнопку колокола громкого боя. Корабль огласился гулким трескучим звоном сигнала боевой тревоги. Он еще не отзвучал, как всюду загрохотали матросские сапоги, и тела зенитных пушек стали поворачиваться навстречу незваному воздушному гостю.

Капитан Бурмистров и сам потом не мог себе дать отчет, как он мгновенно очутился возле зенитки. Самолет стремительно приближался. Его уже хорошо было видно и невооруженным взглядом. Орудийные расчеты замерли на своих местах в ожидании приказаний.

'Что делать? Открыть огонь? А что, если он с добрыми намерениями? А если нет? II он промедлит? И отдавать команду будет поздно?..'

Не отрывая взгляда от самолета, Бурмистров припал к рукояткам скорострелки 'Эрликона'. Самолет, снижаясь, описал над портом круг и, повернув на танкер, вдруг перешел в стремительное пике. Размышлять уже некогда. Надо бить!

Некогда было и производить какие?либо вычисления, расчеты. Но были годы учений, тренировок, когда рука и глаз автоматически, безотчетно наводят пушку в нужную точку впереди летящей цели, чтобы трасса снаряда перекрестилась с ней неумолимо точно. И это выношенное годами чувство подсказало - ни мгновением раньше, ни позже:

- Огонь!

'Эрликон' прогрохотал отрывисто и коротко. Японский самолет как?то странно дрогнул, дернулся, точно споткнувшись, и, круто скользя вниз, нырнул в воду рядом с танкером. На палубу и капитанский мостик посыпались с неба с дробным стуком прозрачные осколки плексигласа. Потом над судном сразу воцарилась тишина. И если бы не пузыри, белесо поднимавшиеся со дна, в центре большого радужного пятна на месте падения самолета, можно было подумать, что все случившееся только померещилось.

Но на палубе, позванивая, перекатывались медные расстрелянные гильзы. Зенитчики не спускали со своего командира восторженно-завороженных взглядов. У кого?то вырвалось от души:

- Здорово!

Восклицание это точно вернуло весь экипаж к обычной жизни. От причалов к танкеру уже неслись катера. Через несколько минут палубу заполнили морские офицеры. Капитан Бурмистров деревянным голосом коротко отрапортовал старшему по званию командиру о чрезвычайном происшествии. Отлегло от сердца, когда услышал:

- Молодец!

А затем о нем точно забыли. Командование занялось сбитым самолетом. Вызвали водолазов, спасательные суда. Ясный день, спокойное море облегчило их работу. Прошло немного времени, и надежно захваченный тросами вражеский самолет опустили на палубу буксира.

Но чувство неясной тревоги не покидало капитана.

Какой же все?таки самолет он сбил? Зачем он здесь появился, пикировал? Война ведь окончилась!..

Волнение Бурмистрова усилилось, когда его вызвали в штаб флота. На негнущихся ногах он вступил в приемную, где толпилось много офицеров старших рангов. При его появлении разговоры смолкли, все стали разглядывать его с живым интересом. Массивная дверь кабинета открылась, лица офицеров приняли то официальное выражение, которое свидетельствует о появлении еще более высокого начальства. Вошел член Военного Совета Тихоокеанского флота генерал-лейтенант С. Е. Захаров.

Здороваясь, генерал окинул Бурмистрова веселым оценивающим взглядом:

- Ну, знаешь, какую птицу подстрелил? На, читай, - протянул он капитану листок бумаги с машинописным текстом. - С летчика сняли, с подпоручика сухопутной армии самураев Циохара Иосидо. Это перевод.

Строчки запрыгали перед глазами капитана. Из докладной явствовало, что поручик Иосидо Циохара получил задание 'нанести таранный удар по наиболее крупному из стоящих на владивостокском рейде судов'. Его надо было нанести на полном ходу, при скорости пятьсот пятьдесят километров в час. Рекомендовалось ударить прямо в трубу или капитанский мостик. Надо хорошо нацелиться и до последнего момента не смыкать глаз. Если в порту не окажется больших кораблей, то надо выбрать во Владивостоке самый большой дом, где размещено руководство. В случае обстрела зенитной артиллерией или встречи с истребителями, говорилось далее в приказе, летчику надлежит помахать крыльями, выпустить шасси и сделать знаки о готовности сдаться и произвести посадку. Но задание выполнить любыми средствами.

- Ясно?

- Ясно, - эхом отозвался Бурмистров.

- Камикадзе это был, смертник-фанатик. Вот так, капитан. Ну, а теперь приступим к делу.

Все офицеры, как по команде, подтянулись и торжественно застыли.

- Поздравляю о правительственной наградой! - отрубил генерал и скосил глаза на адъютанта. Тот мгновенно подал ему алую коробочку. Генерал крепко стиснул капитану руку и вложил в другую алую коробочку, Бурмистров пробормотал что?то невнятное, но, спохватившись, преувеличенно громко выпалил:

- Служу Советскому Союзу!

Офицеры добродушно рассмеялись. Командующий артиллерией флота, глядя в сторону, произнес, ни к кому не обращаясь:

- Помню, тут один офицер все беспокоился, что ему во Владивостоке делать нечего, а начальство не знает, куда кого ставить. А кто бы тут последний выстрел в этой войне произвел?.. Ну, поздравляю, - другим тоном промолвил он, пожимая, в свою очередь, руку капитана. - От всей души поздравляю.

ПЕСНЯ

Медаль, на которой выбиты зубчатые стены Кремля. Ленточка с полосками, алыми, как знамя победы, и светло-зелеными, как подмосковные поля. Этой медалью Родина наградила тех, кто в годы Великой Отечественной войны бился с гитлеровцами на подступах к столице, и тех, кто оборонял Москву своим трудом. Каждый отдавал для зашиты столицы все, что мог.

:Памятной осенью 1941 года шестьсот тысяч москвичей вышли на строительство оборонительных рубежей.

Мы рыли рвы, окопы, делали заграждения против танков. Это была очень тяжелая работа. Все время моросил холодный осенний до>Кдь. Глина стала липкой, как тесто, и упругой, как резина. В ней было много камней. Лопата натыкалась на них со звоном и скрежетом, сворачивалась набок и вырывалась из рук, как живая. Когда, наконец, удавалось отделить тяжелый и мокрый ком, он пиявкой присасывался к лопате. Сбросить его было очень трудно.

Противотанковый ров рыли глубиной в три с половиной метра, а рядом насыпали вал. На эту высоту и приходилось бросать землю. На дне рва скапливалась вода. Она доходила до колен. Сверху за воротник падали капли нудного, как зубная боль, осеннего дождя. Мокрую, чавкающую глину мы бросали вверх, и желтая жижа стекала по древку лопаты за рукава.

Среди нас были художники, переводчики, музыканты, уборщицы, машинистки, были даже балерины. Среди нас были люди всех профессий, но меньше всего тех, кто привык к тяжелому физическому труду. Бывало, иногда кто?нибудь вскрикивал, роняя лопату. Человек стоял, ловя ртом воздух, не в силах пошевелиться. Тело сводила судорога.

Я испытал это на себе. В спину точно вонзался шприц с холодной булькающей жидкостью. Она стреляла вдоль хребта жгучей огненной струей, не давая вздохнуть. Тогда человека укладывали на траву, растирали. Он отлеживался и опять брался за работу.

Но отдыхать никто не хотел: фашисты были близко, и мы строили укрепления, чтобы помочь армии задержать и отбросить врага. .

С фронта приходили вести одна хуже другой. Наши войска отступали.

Как?то возле нас остановился мотоциклист. От утомления лицо его было темное, точно закопченное. Спросил, как короче проехать до Москвы, жадно пил воду.

- Ну, как на фронте?

- Плохо.

- Как плохо?

- Фронт прорван.

- А наши что?

- Дерутся, - просто ответил он, недоумевая, как же может быть иначе.

Мы переглянулись и снова взялись за лопаты.

Сперва на работе каждый позволял себе передышку, когда кому вздумается. Потом ввели систему: через каждый час - десять минут отдыха. Это бывали блаженные минуты.

После отдыха лопаты и кирки казались еще тяжелее. Все тело было, как деревянное. Ныли ноги, руки, спина. Ладони вспухали. Идя на ночлег, мы еле волочили ноги.

Возле избы, в которой ночевала наша бригада, долгое время стояла батарея тяжелых зенитных орудий. По ночам она часто открывала огонь. От залпов изба ходила ходуном. Но мы спали, как ни в чем не бывало. Разбудить нас было трудно даже пушкам.

И все?таки люди подымались до рассвета. Чтобы подбодриться, идя на работу, мы пели. Сперва пели что придется, потом сочинили 'Марш трудового фронта'. Музыканты, бывшие среди нас, подобрали музыку на мотив 'Риего' - марша испанских повстанцев. Марш всем понравился. Слова его запомнились на всю жизнь:


Ранним утром идем на работу.
Строим доты, экскарпы и рвы,
Трудовые бойцы-патриоты
Нашей славной столицы Москвы.
И в мороз, и в туманы седые,
Всеми мыслями с милой Москвой,
В дни суровые, в дни боевые
Мы идем на работу, как в бой.
Неприступным кольцом опояшем,
Сталью город родной укрепим,
Отстоим сердце Родины нашей
И врага навсегда сокрушим.
Пели мы все, кто как мог.

Особенно дружно подхватывали припев:


Крепкие руки, дух боевой,
Грозная сила - фронт трудовой.

Наша бригада носила номер первый. Поэтому она первой выходила на работу и первой запевала. За нами вытягивались из села остальные. Мы же несли красное знамя, полученное батальоном.

Пели все. Не пела только Рита Мельникова - певица Всесоюзного радио. Это было удивительно: певица - и не поет. Работала она отлично, лучше иных Мужчин, но петь отказывалась. У нее болело горло, и на сыром морозном воздухе Рита боялась сорвать голос. Он был ее единственным достоянием. Охрипнув, потеряв голос, она потеряла бы и свою специальность. Мы поняли это и никогда не упрашивали ее петь.

С каждым днем мы работали все быстрей и быстрей. Фронт вплотную приближался к столице. Батареи полевых орудий били уже совсем близко. Мы заканчивали г последний оборонительный рубеж.

Наш краснознаменный батальон бросали на подмогу другим - на самые трудные участки. И мы работали до полного изнеможения.

Однажды, это было уже в конце ноября, нас задержали на окопах до полуночи. В темноте мы едва доплелись до хат и повалились, не ужиная. Когда входили в село, мимо нас, разбрызгивая грязь, промчался мотоциклист. Он остановился у штаба. Немного спустя пришел связной. Бригадиров вызвали в штаб.

Приказ был короток и прост: закончить укрепления этой же ночью во что бы то ни стало. Нам пояснили: это был последний участок, замыкающий кольцо оборонительных сооружений вокруг Москвы. А немцы здесь напирали особенно сильно.

Повторять приказ дважды не было надобности. Все было ясно. Но уже не хватало сил подняться. Не держали ни руки, ни ноги. Все же кое?как, опираясь на лопаты, люди вставали.

Мы переглянулись: если так поднимались мы, наиболее сильные и выносливые мужчины, как же пойдут остальные, женщины?

И вдруг с улицы донеслась песня - наша песня, 'Марш трудового фронта'. Ее запел чей?то сильный звонкий голос. Он будил всю деревню, поднимал усталых, измученных людей. Нас точно ударило током - значит, другие уже вышли! Гремя лопатами, мы бросились на улицу. Бежали в темноте, на голос. Песню подхватывали на ходу.

Впереди смутно колыхалось знамя. Звонкий, незнакомый голос несся оттуда. Это в первый раз запела Рита Мельникова.

Толпа людей вокруг нее росла и росла. Ряды строились. Лопаты колыхались над ними, как штыки. Песня, подхваченная десятками голосов, лилась все громче и звонче. Мы двинулись. В хатах замелькали огни. Люди зашевелились, зашумели.

- Первый пошел! Давай, давай!

Люди догоняли нас бегом. А голос, сильный чистый голос певицы звенел и звенел в промозглой ночи.

Мы кончили в ту ночь кольцо укреплений. Наши войска смогли опереться на них, чтобы далеко отбросить врага от рубежей Москвы.

:Рита долго разговаривала хриплым шепотом. Но время и молодость взяли свое, и голос ее снова стал сильным и звонким.

И памятью о тех днях осталась медаль на ленточке - зеленой, как подмосковные поля, и алой, как знамя победы.

НИКАКИХ ЧП

В один, как говорится, прекрасный день в районе Севастополя произошло ЧП - чрезвычайное происшествие: волны подогнали к берегу большой металлический продолговатый предмет, облепленный ракушками и покрытый водорослями. Он походил на бакен, которым отмечают наиболее удобные подходы к причалам, либо устанавливают для какой?нибудь иной надобности мореходов. Но это могла быть и мина: над поверхностью неизвестного предмета торчали какие?то подозрительные рогульки. Это могли быть и ударники мины, малейшее прикосновение к которым вызывает чудовищной силы взрыв, и безобидные обломки крепления:

Моряки на берегу ничего определить не смогли. Решили вызвать специалиста по минам и боеприпасам - пиротехника. А пиротехником была - невероятное, небывалое для Военно-Морского Флота дело! - молодая женщина Таисия Петровна Шевелева.

Вызванной по тревоге Шевелевой предстояло дать немедленный и точный ответ. Таисия Петровна села в шлюпку, подошла на ней к загадочному предмету, осмотрела со всех сторон - и ничего не поняла. Качается на волнах какая?то невиданная чертовщина, а что оно такое - не ясно.

Мысленно перебирала Шевелева все известные ей типы морских мин всех флотов, вплоть до аргентинского, н ничего похожего вспомнить не могла. Моряки же не сводили с пиротехника глаз и ждали ответа. А этот ответ должен был определить судьбу не только загадочного предмета, но и многое другое.

И Шевелева приняла решение. Причалив к берегу, вытянувшись в струнку, взяв под козырек, она четко и бодро отрапортовала:

- Обнаруженный в море предмет является:

:Чтобы правильно понять все дальнейшее, надо перенестись на много лет назад, в тихое, утонувшее в зелени село Заречье Фастовского района Киевской области. Там жила с родителями-селянами беспокойная девчушка Тася. Нигде она дальше Фастова до семнадцати лет не бывала, а грезился ей весь мир. А когда минуло 17, то попалась ей на глаза газета с заметкой о том, что в виде опыта решено принять 25 девушек в Ленинградское военное училище, и что этот опыт должен показать, могут ли женщины выносить все тяготы военной службы или нет.

Решение созрело мгновенно: поступить в это самое училище. От счастливых грез кружилась голова. А когда Тася уселась, наконец, писать заявление в училище, то оказалось, что газету с заметкой и адресом Тасин отец употребил на цигарки и скурил без остатка. Другой газеты девушка найти не смогла.

Но она не пала духом: раз дело военное, то куда же обращаться, как не в Фастовский райвоенкомат? Однако сам военком, до которого она добралась, объяснил, что девушек на военную службу не брали, не берут и брать не будут. Никаких приказов в отмену сего положения он не получал и в газетах ничего подобного не читал. И будет лучше, если Тася будет сидеть дома и заниматься тем, чем положено девушкам в ее возрасте.

Таисия очень огорчилась, но отступать не стала. Ведь, кроме райвоенкомата, есть начальство повыше. И она написала командующему Украинским военным округом товарищу Якиру. Однако ответное письмо за подписью самого командующего мало чем отличалось от заключения райвоенкома. Слез по этому поводу было пролито достаточно. А когда реветь кончила, то подумала, что над командующим округом должен быть и другой командующий. Таисия написала в Москву Наркому обороны Клименту Ефремовичу Ворошилову лично.

Когда от него пришел ответ со штампом, со звездой и подписью, Таисия долго не могла себе уяснить, где она находится - на земле или где?нибудь на облаках небесных. Ей разрешили поступить в Ленинградское артиллерийское техническое училище.

И вот - Ленинград. 1930 год. Одна военная инстанция за другой. В училище пришлось косы немедленно обрезать. Девушек-курсанток одели в брюки, кителя, фуражки - специальную форму для женщин ввели только через 12 лет.

На площади Урицкого в общем строю с солдатами и матросами первого года службы с оружием в руках девушки приняли военную присягу - 'Служить на верность нашей Родине'.

Так Таисия Шевелева покончила с гражданской жизнью и девичьей вольностью. Потекли дни по-мужски суровой воинской службы.

Поскольку девушек приняли в военное училище в порядке опыта, то для них не делали никаких льгот и послаблений. Они жили на казарменном положении и от подъема до отбоя были во всем наравне с курсантами-мужчинами, - по утрам делали физзарядку, днем учились, несли гарнизонную караульную службу и вахты в училище, совершали стокилометровые походы, чистили винтовки и пушки, проводили стрельбы:

Что греха таить - не все девушки выдержали выпавшие на их долю испытания. Некоторые постепенно 'отсеялись'. Но другие успешно закончили училище и получили назначения во все рода войск.

Курсант Таисия Шевелева готовилась стать военным пиротехником. Она знала, насколько опасна эта специальность. Пиротехник, как и сапер, может ошибаться только раз, и даже в мирное время ему приходится заглядывать смерти в глаза. Но отступать не стала.

В 1933 году, закончив училище, Таисия первая из девушек нашей страны надела форму военно-морского командира. Ее направили на Черноморский флот и зачислили на должность пиротехника 106-й авиаморской бригады. Там ей приходилось, в частности, обезвреживать и уничтожать авиабомбы, почему?либо не взорвавшиеся при учебном боевом бомбометании. От этих бомб надо было очищать полигон. Можно представить, что крылось за словами - 'обезвреживать авиабомбы'. Шевелева сама осторожно откапывала их, потом взрывала. Одну за другой. Это была ее специальность, ее служба.

Морские летчики стали уже как?то свыкаться с тем, что опасную и ответственную работу выполняет женщина.

:И вот - новое и неожиданное испытание, этот загадочный предмет, похожий на мину этак с тонну. Но мина ли это? И какая цена флотскому пиротехнику, если он ошибется в ее определении? Да еще на глазах у моряков?..

Никакие справочники и учебники не могли подсказать Таисии Петровне, что за чудо морское принесли волны. Но ее учили быть по-флотски находчивой, смелой, решительной. Собравшись с духом, Шевелева без запинки выпалила:

- Обнаруженный в море предмет является турецкой миной образца 1878 года!

Моряки были удовлетворены. Вот какой у нас пиротехник! И тут же последовал приказ: отбуксировать мину в море и уничтожить!

- Есть уничтожить!

Не без опаски прикрепили к мине подрывной патрон, к нему - бикфордов шнур подлиннее, подожгли его, отошли на шлюпке подальше: И как же бабахнуло! Метров на двадцать вверх взлетела вода. Всплыло множество глушеной рыбы. Тюлька, камбала, морские коты покрыли, как серебром, взбаламученные волны. Тучей налетели на легкую добычу чайки.

После этого случая положение женщины-командира упрочилось окончательно. Ей присвоили звание старшего пиротехника, наградили именными часами. А потом снова потекла будничная работа на складах боеприпасов. На складах, где малейшая неосторожность, небрежность неизбежно вызовет несчастье, катастрофу. Но там, где работала Таисия Шевелева, никаких 'че пе' не происходило. Именно благодаря ее работе. Работе педантично точной, по-женски аккуратной, по-флотски взыскательной.

Впрочем, одно 'че пе' случилось. Таисия Шевелева служила тогда уже на Днепровской военной флотилии старшим пиротехником, а затем начальником складов боеприпасов. И вот в Киеве, в земле возле нового жилого дома, обнаружили старый неразорвавшийся снаряд. Лежал он, видно, со времен гражданской войны. Вызвали военного пиротехника Таисию Шевелеву.

- Долго ли, коротко ли, - вспоминает она, - но водворили этот снаряд на подушку, взяла, как младенчика, на руки и села с ним в легковую автомашину. Поехали за город. Шофер, зная, кого и что везет, ехал с максимальной осторожностью, избегая всяких толчков. А я нянчила своего 'ребеночка' и умоляла судьбу, чтобы он случайно не проснулся до срока. Довезли, и лишь там, где было ему положено, 'младенчик' пробудился от многолетнего сна с оглушительным грохотом.

Никаких чрезвычайных происшествий не произошло во время службы Таисии Петровны и в Военно-морской академии, где она занимала должность с грозным названием 'начбоя': ведала боеприпасами. Занималась она также стрелковой подготовкой слушателей академии, проводила учебные стрельбы.

Грянула Великая Отечественная война. К тому времени уже ни у кого не возникало сомнений в пригодности женщин к трудной и опасной военной службе. На весь мир прогремели имена снайпера Людмилы Павличенко, медсестер Галины Петровой, Екатерины Деминой, санинструктора Евгении Дерюгиной, летчиц гвардейского авиаполка, которым командовала Герой Советского Союза Марина Раскова, и многих, многих других. Девушек стали призывать и на Военно-Морской Флот.

Командиром отдельной женской роты моряков назначили Таисию Шевелеву. Девушки этой роты приобретали специальности радисток, телеграфисток, шифровальщиц, получали звания младших командиров. Некоторые из них стали с успехом выполнять такие работы, на которых в мирное время были заняты майоры и полковники.

Дисциплина среди девушек поддерживалась строгая, флотская, но они не жаловались на своего взыскательного командира. На отдыхе и на марше девичья рота неизменно звенела задорными песнями.

Окончилась война, девушки вернулись 'на гражданку', и почти все сразу же вышли замуж за офицеров, которые пригляделись к ним и по достоинству сумели оценить своих соратниц.

А майор Т. П. Шевелева продолжала служить. Она получила новое назначение, пожалуй, не менее неожиданное, чем все предыдущие: ей поручили возглавить охрану важных учреждений Военно-Морского Флота в столице. Сколько бесчисленных хлопот и забот встает за коротким словом 'охрана' - охрана сотен комнат, доступ в которые разрешен только определенному кругу лиц. И снова потекли дни без чрезвычайных происшествий. А простое - было. Один из офицеров с немалым званием как?то отказался выполнить распоряжение военного коменданта Шевелевой. Нужно ли добавлять, что он пожалел об этом довольно скоро:

Техника нашего флота совершенствовалась, требуя все больше специалистов, и Таисию Петровну снова направили на море, на этот раз на Балтику. Подполковника Шевелеву можно было видеть и в артиллерийском управлении, и на кораблях в береговых частях, в арсеналах - везде, где имеют дело с боеприпасами.



:Много воды утекло в моря с тех пор, как был поставлен вопрос, может ли женщина служить на Военно-Морском Флоте. Судьбе было угодно, чтобы Девушка-колхозница из?под Фастова всей своей жизнью дала четкий и ясный ответ на этот вопрос, который теперь уже никто не станет задавать. Таисия Петровна Шевелева безукоризненно, без единого 'че пе' прослужила на флоте четверть века. Эта безупречная служба по справедливости отмечена орденами Ленина, Красного Знамени, Красной Звезды, медалью 'За боевые заслуги' и другими наградами.

И в то же время женщина-офицер была женой моряка, заботливой матерью, хорошей хозяйкой. Дочь ее, продолжая семейную традицию, тоже стала женой моряка. Есть уже и внучка-школьница с морским именем Маринка. Она с гордостью рассказывает, что бабушка у нее моряк-подполковник, только в запасе, но может и сейчас носить погоны и кортик:

ВЕЧНЫЙ АРСЕНАЛ

Катер МО под командованием старшего лейтенанта Романова нес дозор в море Баренца. Скупое солнце едва позолотило восток и снова исчезло за горизонтом. Зыбкий розовый свет полярной зари разливался над морем нежными опаловыми бликами. Вдруг среди волн мелькнул бегущий след перископа, потом, как плавник акулы, контур боевой рубки: Всплывала вражеская подводная лодка. Понадобилось ли ей освежить помещения и глотнуть свежего воздуха, обманулись ли на ней пустынностью моря, - таки осталось неизвестным.

Комендоры катера сразу открыли по застигнутой врасплох лодке огонь. Гитлеровцы не успели или не смогли погрузиться и ответили артиллерийским огнем. И врагам повезло. Один из выпущенных с подлодки снарядов попал в катер, он надломился посередине и стал тонуть.

Все члены команды были достаточно опытными моряками и хорошо представляли, что будет дальше: через несколько минут катер скроется в ледяных волнах и над ним образуется засасывающий водоворот. Чтобы спастись, нужно броситься в воду и постараться отплыть от корабля как можно дальше. На каждом моряке был бушлат с подкладкой из пробковой крошки - в нем можно отлично держаться на воде. Были и спасательные пояса. Но североморцы хорошо знали, что значит зимняя морская вода. Три-четыре минуты корабль будет погружаться. Потом, если сразу не утянет на дно, можно продержаться на воде еще три-четыре минуты. И все.

И этими минутами каждый распорядился по-своему - распорядился так, как велела моряцкая совесть.

Перед лицом смерти в ледяных просторах они были совершенно одни. Рацию сразу разбило, и они не могли ни послать призыва о помощи, ни известить о своей гибели.

Но моряки не сдавались. На гафеле катера развевался как символ Родины советский Военно-морской флаг. Они не имели права умирать! И команда катера упорно продолжала борьбу за свою жизнь и за спасение раненых товарищей.

И вдруг над морем поднялась торжественная в своем величии старинная песня о матросской доблести и бесстрашии:


Наверх вы, товарищи, все по местам!
Последний парад наступает.
Врагу не сдается наш гордый 'Варяг',
Пощады никто не желает:

Кто первым начал петь? Кто?то затянул - и мгновенно песню о 'Варяге', любимую песню о мужестве русских моряков, подхватили все. В ней звучала воля к борьбе и презрение к смерти, умение гордо, с высоко поднятой головой встретить надвигающуюся гибель.


Прощайте, товарищи, грянем
'Ура!'
Кипящее море под нами:

Так нет же, нет, черт возьми! Еще не все потеряно. Нет рации, нет сигнальных ракет. Но осталась пушка!

Боцман Семен Прихожай рванулся к ней сквозь подступающую воду. Носовая часть катера, где находилась пушка, уже под острым углом поднялась к небу. Но это было даже к лучшему. Коченеющими руками боцман направил орудийный ствол прямо вверх. Есть еще три снаряда, последние-трассирующие. Выстрел, второй, третий. Темное небо прочертили три огненные трассы, прочертили и померкли.

Теперь все.

Но их заметили. Торпедные катера североморцев, выйдя в дозор, зорко следили за морем. И сигнальщики увидели далеко впереди, на горизонте, три едва заметных огненных следа.

- Полный вперед!

- Самый полный!

Когда у тонущих моряков уже начали иссякать последние силы, они увидели вдали белые пенные буруны. Такие буруны вздымают торпедные катера, идущие на предельной скорости. Буруны, сперва чуть видные, приближались, росли и росли. И вот уже четко вырисовались контуры кораблей, все ближе, ближе:

Закоченевшие, в негнущейся, покрытой льдом одежде, были подняты на подоспевшие катера боцман Прихожай, комендор Гетман, рулевой Кузьмин, минер Аверьянов, моторист Исаков. И они нашли еще в себе силы помочь поднять в первую очередь раненых и вконец ослабевших товарищей,



Осталось добавить немногое. Политическое управление Северного военно-морского флота восстановило всю картину геройского поведения команды катера старшего лейтенанта Романова в бою с подводной лодкой противника и беспримерного самообладания в борьбе со стихией. Газета Северного флота 'Краснофлотец' 11 января 1945 года посвятила морякам-героям специальную страницу и передовую статью, озаглавленную 'Подвиг'.

'Традиции русского Военно-Морского Флота, - писала газета, - исконная верность своему флагу, преданность Родине, несокрушимая стойкость перед лицом смерти - вот вечный арсенал, питающий советских моряков великой силой и приносящий победу в самых жестоких, самых неравных боях'.



Оглавление

  • П. Рогозинский Главный калибр
  •   ТАК ДЕРЖАТЬ!
  •   СЕМЬ ЧАСОВ
  •   НИЧЕГО ОСОБЕННОГО
  •   ЗНАМЯ
  •   КОМСОМОЛЬСКИЕ БУДНИ
  •   РОКОВОЕ ЧИСЛО
  •   ШАХ И МАТ
  •   ГЛАВНЫЙ КАЛИБР
  •   РАЗГОВОР О СМЕЛОСТИ
  •   КОНЕЦ 'ЛАСТОЧКИ'
  •   ОДИН У ПУШКИ
  •   ВСТРЕЧА
  •   В ПОДЗЕМЕЛЬЯХ БУДАПЕШТА
  •   НАГРАДА
  •   НЕВОЗМОЖНЫЙ ХАРАКТЕР
  •   ПОСЛЕДНИЙ ВЫСТРЕЛ
  •   ПЕСНЯ
  •   НИКАКИХ ЧП
  •   ВЕЧНЫЙ АРСЕНАЛ
    Взято из Флибусты, flibusta.net