Содержание
«Военная Литература»
Проза войны

Пролог

Велика столица, а отступать некуда. То есть как раз есть куда — кругом дома и дома, проспекты и проспекты, площади и площади, переулки-закоулки. Но Никите-то нужен конкретно сад «Эрмитаж», а где его..? Самостоятельно не нашел бы ни за что. Либо нашел бы — кто ищет, тот всегда найдет! — но объявился бы там аккурат к окончанию встречи ветеранов: «Здрасьте! — А мы как раз уже расходимся!» Проводник нужен, нужен проводник. Кто, как не Вовка Кирпич! Благо жил в военной общаге при академии. А уж где эта общага, Никите хоть это, слава богу, известно... Вовка Кирпич, бывший подчиненный Никиты по Афгану, командир взвода, редкостный раздолбай и сорвиголова, признаться! Впрочем, десять лет спустя, может, изменился в корне? Как-никак, ныне он — большой чин, полковник, слушатель элитного военного вуза.

Но язык с трудом повернулся, когда Никита на вахте осведомился у дежурного по общежитию:

— Где я могу найти... полковника Кирпичина? Переговорить с ним...

— Полковника? Кирпичина? — дежурный ухмыльнулся. — Кирпича, что ли?

— Ну, или так. Кирпича, если такой есть... — Судя по ухмылке дежурного старинный приятель Никиты мало изменился за десять лет, разве что в худшую сторону.

— Такой есть. Найти-то вы его сможете. А вот переговорить...

— Мы с ним созванивались, он меня ждет. Я... издалека.

— Да пожалуйста! Жалко, что ли! Только... Его сегодня поутру четверо принесли, положили...

— Как?! — Мелькнула картинка бездыханного Кирпича, который, надо же, весь Афган прошел вдоль и поперек и живым вернулся, а тут... Что? Дорожно-транспортное? Сердце? Орава шпаны?

— Каком кверху! Собутыльники приволокли. Отметил, блин, День Победы. С группой ветеранов. Три часа назад «му» сказать не мог, а вы — поговорить! Это не раньше, чем к вечеру, когда очухается.

— Черт! Как же так! Мы ж как раз сегодня собирались отметить... Встреча однополчан... Черт!

— А Кирпич у нас всегда — с опережением графика и перевыполнением плана... Вы поднимитесь на двенадцатый этаж. Комната 1291.

Лифт, как водится, не работал. Пешком, пешком. Медленно и печально. Медленно — потому, что спешить теперь Никите, собственно, некуда, если Кирпич мертвецки пьян и лыка не вяжет. А печально тоже как раз потому, что спешить некуда. На встречу однополчан он без проводника Кирпича так и так не успевает. Кто не скитался по Москве, донимая встречных-поперечных вопросами «как пройти? а где это? а случайно не подскажите?», тот пусть и не пробует, поверив на слово.

Дверь открыла женщина:

— Вам кого?

— М-м. Вашего... мужа, наверное. Это квартира Кирпичиных?

— Не квартира. Это номер общежития.

— Но... Кирпичин Владимир... Он здесь живет?

— Этот гад здесь не живет!

— Простите...

— Этот гад здесь только ночует! Когда ночует! Гад!

— Я, простите, не вовремя?

— Смотря зачем вы...

— Видите ли, я издалека. Приехал на торжественное мероприятие — «Десять лет без войны». Мое имя Никита. Ромашкин.

— А-а-а, слышала о вас, проходите. Но он спит, гад. Будите, если у вас получится. Спальня там.

Никита прошел через «предбанник», служивший кухней, столовой, коридором и прихожей одновременно. В спальню. Ее сотрясал богатырский храп, заглушающий все остальные звуки утренней Москвы из открытого окна. Крупномасштабный Вовка валялся поперек двухъярусной кровати в позе морской звезды. Правая нога в туфле — на полу, левая в носке — на простыне. Целиком никак не помещался Кирпич на обычной кровати для обычного человека. Во всяком случае, не в позе морской звезды. Опухшее багровое лицо. Полуоткрытый булькающий рот. «Пленочные» глаза. И перегарная вонь. Водочку с пивом потреблял, Кирпич ты наш «ершистый»? И еще в каких дозах!

— И часто он так пьет? — Никита спросил с сочувствием к хозяйке и с осуждением хозяина. Чтобы ненароком не подумали, что вот и он тоже... и вообще все мужики сволочи...

— Регулярно. То однокурсники, то академики, то ветераны, то какие-то бандиты. Он ведь еще и руководит этим... как его? Охранным агентством, вот! Рестораны, казино, банки. Не знаю даже, на занятия в Академию он, гад, вообще ходит? Или просто деньги там сует кому надо, чтоб его отмечали в журнале. У-у-у, гад! Храпит, как... как Горилла!

— А гориллы храпят?

— Храпят. И гориллы, и слоны, и бегемоты, и ... кирпичи! Детям хотя бы дал заснуть!

Только тут Никита заприметил две мордашки, пацана и пацанки, на втором кроватном ярусе. Они с интересом смотрели на гостя, высовываясь из-под одеяла.

— Брысь! — прикрикнула мамаша, и детишки юркнули в «укрытия», натянув одеяла на головы.

Никита взялся за нос спящего приятеля тремя пальцами и слегка потрепал.

Кирпич чихнул и, не открывая глаз, отмахнулся огромными лапищами, словно отгонял назойливую муху.

— Кирпич! Подъем! Рота подъем! Тревога! — протрубил Никита в полный голос.

Без толку.

— Без толку! — сказала жена Вовки. — Пока не проспится, не проснется.

— О как? По-другому попробуем... — Никита набрал в легкие воздух, но не проорал, а шипящим громким шепотом издал:

— Ду хи! Кирпич, ду хи! Окружают! Пулемет, Кирпич! Тащи пулемет!

Полковник Кирпичин дернул глазом, приоткрыл щелочку, очумело окинул взглядом комнату и пробормотал:

— Сейчас! Сейчас-сейчас!... Держитесь! Ленту мне! Пулеметчик! Где лента? Лента где?!!

— Ну, вот, — Никита жестом «умыл руки», будто хирург после тяжелой, но успешной операции, — прогресс налицо. Сейчас мы еще... — Он форсировал голос:

— По машинам!!! Быстро грузиться!!! Где Кирпичин?! Опять пьян?! Под суд отдам!

— Здесь! Я здесь! — вскинулся полковник Кирп... да никакой не полковник, а взводный Кирпичин.

— Встать! Смирно! — гаркнул Никита.

Крупномасштабный Вовка с усилием сложился пополам и, держась за перила верхней кровати, приподнялся и распрямился во весь двухметровый рост. Разомкнул глаза, хлопнул ресницами, потер ладонью «морду лица». Узнал:

— Никита?! Ты откуда здесь? Какими судьбами? Как ты меня нашел?

— Да, Вова, это уже диагноз! Совсем белый и горячий. Мы же с тобой неделю перезванивались-договаривались. Нам сегодня на банкет идти. Я тащусь через пол-России! И что я вижу?! Живой труп! И пьяный к тому ж!

— Ладно, прекрати! — Кирпич рухнул тяжелым задом на матрас и вытянул перед собой ноги. С удивлением посмотрел на свои конечности, обутые по-разному. Почему-то снял не туфлю, а носок.

Пацан и пацанка, подглядывающие в какую-то известную только им щелку сверху вниз, хихикнули. Мать двоих детей тоже — непроизвольно.

Кирпич натужно посоображал. Исправился. Снял туфель. Подумал и содрал второй носок. Похлопал себя по щекам ладонями.

— Опохмелиться бы, Валюх? — жалобно попросил супругу.

Ага, Валюха. Валентина то есть. Вот и познакомились.

— Перебьешься! — отрезала Валентина.

— Видишь, командир. Совсем меня здесь не жалеют и не любят. А я босой... несчастный... как... Лев Толстой!

— В зеркало глянь, Лев Толстой! — хмуро сказала супруга. — Образина! Нет, ты глянь, глянь! И сам подумай, за что тебя любить! Тем более жалеть!

Кирпич по инерции покорно пошел к трельяжу, повертел перед ним образиной:

— Морда, как морда! Могло быть и хуже!.. Ну, не Лев Толстой, не Лев.

— Верно, не лев. Лев половой гигант и царь зверей! А ты пьешь и спишь...

— Ладно, Алексей. Между прочим, член Президиума Верховного Совета!

— Ты? — Никита еле сдержался, чтобы, в свою очередь, не хихикнуть.

— При чем тут?! Алексей. Толстой. «Буратину» читал?

Никита таки не сдержался. Хи-хи!

— И ты туда же... — со вселенской грустью произнес Кирпич. — Все вы заодно. И она, и они, и теперь ты! — он обвиняюще затыкал пальцем в жену, в пацана с пацанкой, в Никиту. — Если пришел для того, чтобы издеваться над больным человеком, мог бы вообще не приходить.

— Кирпич, я не за тем пришел. Я не издеваться пришел, — Никита взял тон психиатра, успокаивающего тяжелого пациента.

— Да? И чем докажешь?

— Т-то есть?

— Какие у тебя планы на сегодня? — уличил Кирпич. Типа: ага, попался! и сказать тебе нечего!

— Планы?! — тут Никита возмутился. И раздельно, как для тугодумов, произнес по слогам:

— Тор-жест-вен-ное собрание и банкет ветеранов дивизии!

— Какой дивизии?

— Нашей! Баграмской!

— А-а-а, точно! Я-то всё думаю, где мы с тобой вместе служили! В мозгах, заклинило.

— Заклинило. И перекорежило. Опух от водки! Иди, умой рыло, а то опять выключишься из реальности!

Кирпич направился в ванную, снимая на ходу штаны и рубашку. Запутался в одной штанине, покачнулся и сильно ударился плечом о дверной косяк, вызвав новое общее «хи-хи».

В те пятнадцать минут, что он фыркал и плескался под душем, жена продолжила сетования на непутевость мужа.

— Хватит стенать! — рявкнул Вовка, появившись из ванной. — Впервые человека видишь, и сразу на жалость берешь! Хоть знаешь, кто он? Мой бывший замполит. Зверь, а не человек! А ты — на жалость... Никита, не слушай ты ее! Я хороший!

— Ладно, хороший! Одевайся и в путь!

— В путь?

Однако Кирпич начинает доставать !

— В сад «Эрмитаж»! Ты же сам мне приглашение выслал! Почтой!

— О! И дошло? Надо же!.. Точно! Нас ждут! В «Эрмитаже»! Ну? И чего тогда расселся? Пошли!

— Куда пошли?! — воспротивилась Валентина. — Тебя качает, как...! На ногах не стоишь! Сядь, поешь, а потом можете идти на все четыре стороны! Иначе после первой рюмки сразу развезет! Никита, вы присоединитесь?

Гм, к рюмке или к завтраку?

Никита с Кирпичом сели за стол, быстро перекусили яичницей с сосисками.

— Ну, всё! — Чмокнув жену в щеку, Кирпич потянул за собой гостя — на выход, на выход. — Пошли, пошли! А то меня в этом доме совсем зади... дискредитируют! В твоих глазах!

В глазах Никиты Кирпич дискредитировал сам себя, похлеще кого-то стороннего.

— Понимаешь, Никит, она меня пилит, а я не виноват! — уже в коридоре застегивая рубашку, на ходу Кирпич стал сам себя реабилитировать. — Как не пить, если каждый день вынужден спаивать всех подряд: милицию, чекистов, чиновников, бандитов, военное начальство из академии. Я же еще и охранным предприятием руковожу. Ну, по умолчанию, конечно, как бы нелегально... Мороки уйма, что ты!

— Погоди, Вовк! Мы правильно идем?

— Правильно, правильно! Верной дорогой идете, товарищи! Нет, вот ты скажи, как жить-то?! На жалованье полковника, да с двумя детьми, да с женой-домохозяйкой, да в Москве!

— Мы верно движемся? В «Эрмитаж»?

— В «Эрмитаж», в «Эрмитаж»! Думаешь, я совсем ку-ку?! Я тебе больше скажу — нам не в питерский Эрмитаж, где «Даная», а в московский, где садик и товарищи по оружию... Потому что мы — в Москве! Молодец я? Соображаю?

— Молодец. Соображаешь. Нас в метро пустят?

— В метро-о? Да ты что?! Посмотри на меня! Какое метро?! И... под землю всегда успеем. И чем позже, тем лучше! Не-ет, мы сейчас на автобусе пару остановок, потом пешочком чуток... О! Автобус! Наш! Сели!.. Нет, ты слушай, Никит! У меня же риск — каждый день! Курируем игорные заведения, рестораны, гостиницы... много чего еще. На той неделе одного моего охранника подранили из обреза. Позавчера другого моего хлопчика рубанули — топориком в спину, насовсем, бля!.. Вот мы хлопца поминали-хоронили и напились... Да в меня самого! И стреляли! И гранату под машину подбрасывали! Не, если б хотели убить — убили бы. Так, предупредили...

Пассажиры автобуса каменели в тщательно демонстрируемом равнодушии — Кирпич громкость не убавил, говорил в прежний полный голос. И облегченно выдохнули только когда жутковатый шумный верзила засёк: «О! Наша остановка! Выходим!» — и вышел.

Теперь, значит, еще пешочком чуток?

— Вовк, нам куда теперь?

— Туда! — уверенно махнул Кирпич неуверенной рукой. — Да ты не дергайся, Никит! «Автопилот» не подведет!

М-да?

Да. Как ни странно, «автопилот» не подвел. Вот ты какой, сад «Эрмитаж»!

На входе патруль проверял документы, расспрашивал о цели прибытия. Документы в порядке, цель прибытия очевидна — судя по уже достигнутому состоянию души и тела. Проходите. Добро пожаловать!

— Видал? Как только генералы на мероприятии собираются «нарисоваться», так патрули просто косяками, косяками! — Кирпич усмехнулся почти трезво.

— А что, и генералы — сюда? — Никита недовольно поморщился.

— Три бывших комдива, Никит! Они теперь большие люди в Министерстве Обороны. Ну что, пойдем поздороваемся?

Никита еще больше поугрюмел:

— Да, в принципе, Вовк, о чем с ними говорить? Я на прошлой встрече просил двоих о помощи, когда за штатом стоял без должности, а до пенсии — два года! Думаешь, кто-то пошевелился? Хрен с маслом! Поглядели свысока, пообещали и забыли. Только Султаныч, бывший начштаба, прислал полковника, тот с проверкой в округе был. И знаешь, что мне тот полкан предложил?

— Начальником санатория? Замполитом курорта? — подначил Кирпич.

— Ага! Как же! В Таджикистан, блин! Оказывать интернациональную помощь в погранотряде!

— Послал?

— Послал, в натуре.

— Молодец!

— Да нет... Потом подумал... Как раз там заставу разбили. Ладно, думаю, нужно ехать. Но вакантная должность там — только в Душанбе, психологом у зенитчиков. Ну, вообще-то... почему нет? Не по горам ведь опять бегать, там год за три, тройной оклад. Я и чемодан собрал, и из части меня рассчитали, и с семьей простился. Но кто-то из «старичков» уцепился за должность перед увольнением. В итоге, ушел я в отставку по сокращению штатов, еле до пенсии дотянул... И черт с ними! Зато теперь мне что генералы, что маршалы — не указ. Пенсионер, он и в Африке пенсионер! Давай свалим в сторонку, подальше от митинга и построения? Займем столик и накатим...

— Давай! Наш ты человек! — Кирпичу и так-то давно не терпелось опохмелиться. — Во-он тот столик давай! Тенёчек!.. — Он потрусил под развесистые ветки, стряхнул ребром ладони со стола прошлогоднюю опавшую листву, расстелил газету, достал бутылку водки «Черная смерть».

— Символично! — хмыкнул Никита. — Упьемся вусмерть?

— Ну не обязательно в нашу смерть. Сейчас кто-нибудь подрулит, послабее организмом.

Подрулит непременно. Отдельные несознательные ветераны банкет под сенью кустов уже начали, и парадный строй потерял еще несколько бойцов.

Когда Никита нарезал сало, колбасу и хлеб, к ним подковылял огромный парень со шрамом на щеке, в голубом берете, с палочкой:

— Пехота, десантуру примете?

— А то! Садись, брат, не перетруждай ногу! — Кирпич подвинулся на лавочке. — Держи стакан!

Десантник извлек из кармана поллитру, а из авоськи — помидоры и огурцы.

— Дмитрий. Панджшер, Восемьдесят шестой год. Бывший сержант. Ныне художник. Свободный художник... — уточнил.

— И как? Хорошо идут дела?

— По-разному. Работаю в поте лица и по мере сил и здоровья. Когда уходит одна, когда две картины в месяц, когда ни одной. Но жить надо, ребенок кушать хочет каждый день, а не раз в месяц. Пенсия от благодарного государства — по инвалидности... — десантник Дмитрий оголил ногу и похлопал по протезу, чуть выше колена, — ...в триста «деревянных». О как! Пятидесяти «баксов» и то не заслужил! Эх! Я вот в Штатах работал — по контракту с галереей, встречался с ветеранами Вьетнама, вот кому уважуха!

— И на что существуешь?

— Работаю охранником на автостоянке. Там и рисую, по ночам. Ты не подумай, брат, что ерунду какую-нибудь! Мои картины в Государственной Думе выставлялись! Я в Америке хорошо продавался. В Голландии! У меня замечательный голландский и чешский цикл. А какая серия фэнтэзи! Эх! Что мы о чепухе! Выпьем, братцы, за возвращение не в «цинках»!

Выпили.

Сзади к скамейке нарочито подкрался еще один... Сидя спиной, не сразу засекли. Он и схватил Никиту с Кирпичом за горло. Стал душить, причем всерьез душить, причем не громко гогоча.

— Отстань, паразит! — прохрипел Кирпич. — Кто это?!

— Серега?! Ты, что ли? — Никита безуспешно пытался вывернуться.

Десантник-художник Дмитрий скорчил свирепую гримасу и замахнулся тростью на подкравшегося «душегуба».

— Не тронь! Я свой! — упредил «душегуб». — Сейчас добью этих, и будем вместе пить. Нам больше достанется!

Хрен тебе, душегуб, а не больше! Кирпич все же выкрутился из цепкого удушающего захвата, принял стойку, коротко замахнулся — целя в челюсть! Челюсти даже у суперпуперменов — «стеклянные». И... расхохотался Кирпич:

— Серега! Точно! Здорово, Большеногин! Привет, сволочь!

— Я ему сейчас эти его большие ноги обломаю! — грозно пошутил Никита. — Безногиным сделаю или Одноногиным!.. Извини, брат, — он поймал себя на неловкости перед художником Дмитрием с протезом. — Безуховым сделаю! Будешь как подстреленный моджахед!

— Но-но! Не тронь! Зашибу! — рыкнул «душегуб» отстраняясь и... бросился обнимать друзей.

В его железных руках заскрипели кости даже у крупномасштабного Кирпича:

— Ну, ты! «Железная лапа»! Полегче! Я ж тебе не Маугли. Шею сомнешь, а мне завтра работать!

— Откуда ты объявился, скотина? — по-мужски ласково спросил Никита. — Десять лет ни гу-гу и, на тебе, нарисовался! Представляешь, Вовка, я ему пишу письма, в гости зову, а он мне телеграмму присылает: «Спасибо, друг, что помнишь, скоро напишу!» Проходит год, я вновь ему письмо, а он мне опять телеграмму: «Никита! Рад твоему письму, спасибо, скоро напишу!» Я через полгода опять царапаю весточку, зову на встречу ветеранов-однополчан, а в мой адрес очередная благодарственная телеграмма. Ну тут у меня бумага кончилась, да и ручка писать перестала.

— Никита! Прости засранца! Каюсь, виновен, больше не буду, исправлюсь!

— Врешь! Будешь и не исправишься! Знаю я тебя!

Обнялись, расцеловались. Тут же — по стопарю.

— Знакомьтесь, что ли! — Никита представил:

— Дима-десантник, теперь художник. А это Серж, мой бывший вечный подчиненный. Взводный, потом ротный. Краса и гордость нашего мотострелкового полка! Граф, орденоносец, командир лучшего взвода, но разгильдя-а-ай!

— Сам такой!

— И я сам такой, — охотно согласился Никита с Большеногиным. — Ты откуда? Каким ветром, Серж?

— Да на денек всего. Завтра улетаю к арабам, за кордон. Да что мы про меня! Лучше вы про себя!

— А про меня?! А про меня?! — к столику подтянулись... да все свои. Вася Котиков, москвич. Питерцы, сослуживцы по полку, Витя Дибаша и Виталик из разведки третьего батальона. Питерцам, выходит, кроме как в Москве и встретиться не где...

Все флаги в гости к нам! Знакомьтесь, мужики, если кто с кем не знаком! Приняли на грудь по соточке, закусили огурцами.

— О, черт! Чем закусываем?! — спохватился Серж. — У меня же балык! — принялся доставать из «дипломата» рыбу в пакетах, икру в банках.

— Ого! Граф Серж получил наследство?

— Нет, графа сослали на Восток. На самый Дальний Восток. Дальше некуда. Оттуда и рыбка! Десять лет без права переписки.

— Сильно! За что тебя так?

— За то, что был холост. После Афгана холостяков по «дырам» распихивали. Так холостяком и оставался десять лет, только недавно расписался.

— Поздравляю! — поздравил Кирпич и ехидно уточнил:

— С графиней? Расписался-то?

— Нет, — Серж выдержал обескураженную паузу и побил козыря джокером:

— С княгиней. Так-то вот...

— Везет же некоторым! — поощряюще вздохнул Никита. — И ничего-то с ним не поделаешь! И в Афгане уцелел, и теперь вот княгиня... Ни фугас его не взял, ни духовская пуля, ни жара, ни мороз! Помню, как-то нас на Новый год в горы загнали, так у Сержа сосулька в полметра висела на носу. Он мороза ужас как боится, больше чем пуль и осколков. Теплолюбивое растение.

— Э, Никита, знаешь, как я выжил тогда в горах? Не знаешь. А тебя, Кирпич, тогда еще в батальоне в помине не было. Ромашка, а ты разве с нами тогда в горах тоже ночевал?

— Гм! Это ты с нами тогда ночевал! Еще вопрос, кто кого с собой в горы брал! Кто начальником был?

— Да пошел ты к бабушке в штаны! Опять будем выяснять, кто начальник, кто дурак? Ну, ладно-ладно! Ты!

— Начальник? Или дурак?

— А сам выбери!

— Вообще-то начальник. Но демократичный. И я там был, но мед-пиво не пил, и мерзли мы все вместе. Я вообще — шапка и волосы поутру вмерзли в подтаявший наст.

— Во-во. Демократичный начальник — по определению, дурак. Мерз он! А вот я спал комфортно — в... гробу!

— Где?!!

— Чего ты мелешь, Серж?! В каком гробу?! Память отшибло?! Какие гробы в Афганских горах?

— Да правда! Бойцы где-то разыскали и приволокли три гроба с крышками. Я сам удивился! Афганцы ведь своих в саванах хоронят... Так думаю, бойцы из обслуги морга «домовины» просто сперли. Хотели продать как дрова, а мои орлы тайник нашли, растащили этот... дровяной склад.

— И ты со своей мнительностью спал в гробу?

— Ее-ей! Вот те крест! Мерзко, но тепло.

— Трепло, ты ж атеист! — подловил Никита. — Нет, не верю! Что же раньше про ту ночевку не рассказывал?

— А кому интересно болтать про гробы? Приметы всякие нехорошие. Одним словом, мистика. А как мне было иначе выжить при большом минусе? Я ж теплолюбивый, домашний, и ехал не на Северный полюс воевать, а почти в тропики! Ты ведь, Никита, тоже ехал не на зимовку, правда? Не ожидал сугробов? И вообще! Почему тебя, диссидента, занесло на войну? Постоянно вольнодумствовал и нас разлагал! Что тебя-то в Афган привело, Ромашка?

— Интересно?

— А интересно! — кивнул голвой Серж.

— Что ж, это... занимательная история. Долго рассказывать...

— Ничо! Водки и закуски у нас вагон! И до вечера времени навалом.

— Ладно. Надоест — остановите.

Никита расположился на лавочке поудобнее, на солнце блеснули два ордена и три медали.

— Порою мне кажется, что все это было не со мной, а с кем-то другим. Поэтому повествовать буду от третьего лица, как бы не от себя. Ну, слушайте...

Дальше
Место для рекламы