Содержание
«Военная Литература»
Проза войны

Глава 11.

Драка перед Новым годом

Новогодние праздники в Туркестане выглядели довольно странно. Ни намека на снег, затяжные моросящие дожди. Солнце — если повезет. Ни тебе елок с игрушками на ветках, ни тебе Деда Мороза со Снегурочкой, ни снеговиков во дворах.

Ромашкину как всегда не повезло. На совещании Неслышащих (Недумающих, Незнающих, Неверящих, Невидящих, Непомнящих) довел приказ Бердымурадова: «В новогоднюю ночь замполиты рот развлекают солдат, организовывают досуг, праздничный ужин и прочие мероприятия». Значит застолье, на которое после злополучного похода в Иран, пригласил Никиту Хлюдов, отменялось. Жаль, ведь вино и коньяк они совместно закупили заранее, а на званном ужине их ожидали разные вкусности, приготовленные радушной хозяйкой, и Вовкиной молодой сестренкой с томными глазами.

Шкребус хмыкнул, потирая руки:

— Наконец-то этих бездельников приобщили к полезному труду! А то в прошлый год я дежурил! А в позапрошлый — Шмер! Твой предшественник, Штранмассер, как «дед», пользуясь званием и возрастом, припахивал нас, лейтенантов. Теперь и на нашей улице праздник! Хорошо, когда моложе нас есть офицеры!

Никита грустно вздохнул. Ну почему армия построена на таком принципе: старый или молодой? В начале службы солдатом он был молодой. Только отслужил год — поступил в училище. Первый курс — вновь салага. Не успел стать старшекурсником, как выпустился за ворота вуза, и опять молодой, но теперь уже офицер. Потом станешь молодым майором, молодым полковником и перед пенсией молодым генералом. Если служба удастся... Эх, наверное, только маршалов молодых не бывает, одни ветераны-старики. А может и у маршалов дедовщина?

— Ромашкин! Ты чего молчишь и в ухе ручкой ковыряешь? Оглох? Барабанную перепонку проткнул? — рявкнул Шкребус. — Или приказ начальства не нравится? Игнорируешь?

Нравится — не нравится... Проигнорируешь тут! Разве что робкая попытка увильнуть от «почетной» обязанности — в новогоднюю ночь бродить по роте среди спящих солдат! Робкая попытка:

— А может, кто добровольно пожелает быть ответственным тридцать первого декабря? К примеру, Ахмедка — мусульманин. У мусульман Новый год, кажется, в апреле? А? Чего молчишь, Ахмедка? Ты по какому календарю отмечаешь? По лунному?

— Я атеист. Для меня официальный праздник родной страны и есть Новый год! — ответил туркмен.

Ишь ты! Как жену покупать и сало не жрать, так сразу: обычай, вера. Да еще что-то всегда бормочет перед едой. Наверняка молится, сволочь. А чуть что, он истовый атеист! И водку пьет, и праздники русские признаёт.

— Ромашкин! Не отлынивай! — Несышащих был Неумолимых. Это приказ замполита полка. Не отвертишься! Дежурят только «политрабочие». Не нравится — меняй профессию. Но! После Нового года! А сейчас займись делом: составь план работы на праздничные дни, конспект беседы, подготовь список увольняемых на выходные, но только тех к кому родители приехали. Всё! Все офицеры, кроме Ромашкина, свободны. Счастливо дежурить и праздновать.

Офицеры высыпали из канцелярии и дружно побрели в каптерку — выпить на дорожку.

— Никита, пойдем тоже хлопнем по стакану водки! — предложил Шмер. — Зальешь горе-неудачу, поднимешь настроение.

— Эх, не повезло! — вздохнул Никита. — И почему такая напасть? В карауле два раза выпадало стоять, в наряде по роте тоже один раз у тумбочки дежурил. По-человечески только на стажировке отмечал Новый год. Не везет мне со Снегурочками-дурочками с дырочками!

— Ты просто, наверное, в разгильдяях числился. — ухмынулся Шкребус. — Исправляйся! Будь дисциплинированней!

Шмер оскалил зубы, почесал зеленое от зеленки ухо:

— Ну, ты идешь? В третий раз не зовем!

— Иду, иду! Алкаши чертовы!

Никита собрал бумажки в папку, тетрадки сунул в стол и быстро догнал приятелей, спускающихся по лестнице в подвал. Нацарапать отписку для начальства всегда успеется. Подождут бумажки, не убегут.

— Никита не грусти. Первое января — тоже праздник. Отдежуришь и приходи в гости. Допьешь, что не допили, доешь, что не доели! Ха-ха! — издевательски веселился Шкребус.

— Сам жри свои объедки! Обойдусь без тебя! — огрызнулся Ромашкин.

Шкребус-Глобус и Непьющих быстренько выпили и, закусывая на ходу яблоками, поспешили к заждавшимся женам.

— Поехали сейчас в город за спиртным? — предложил Шмер, отвлекая дружка от грустных мыслей. — Купим еды разнообразной, фрукты, овощи. Мяса выберем на завтрашний шашлык!

— А, поехали! Сейчас только договорюсь с Ахметкой, чтоб поболтался по казарме, последил за порядком. И в путь.

Второй час поиска деликатесов подходил к концу. В сетках — яблоки, гранаты, мандарины, виноград, зелень. Раздувшийся, словно цистерна, дипломат булькал набором спиртного: водкой, шампанским и коньяком. Мясо тоже разыскали — пусть не лучшего качества, но на шашлык пойдет. Хорошо, что вообще его нашли!

На рынке им попался Лебедь-Белый, который навязался в компаньоны и уже ни на шаг не отставал. Он прикупил всевозможных консервов и картофеля. О! О ней, любимой картошечке, приятели чуть не забыли.

— Хватит! Я из сил выбился! — взмолился Шмер. — Пора сесть, передохнуть — по пиву. Сколько мы торговались, я столько в жизни не болтал! За каждую копейку спорят, гады! Удавил бы!

Рыночная мрачноватая пивнушка оказалась переполненной разномастным людом. Местные аборигены и заезжие «бичи» с «химии»... Запах пота, грязной одежды, прелых опилок. Два окошечка почти не давали света сквозь засаленные стекла. Тусклые лампочки под потолком едва мерцали сквозь табачную дымку. Заплеванный пол, замызганные стены, стойка с краном. Толстый туркмен, возвышающийся над ней. Две пустые бочки, одна на другой.

Хозяин стойки тупо смотрел в дальний угол и жевал насвай. Крупный подбородок и мясистые щеки шевелились в такт жевательным движениям челюстей. Бессмысленный взгляд не выражал никаких эмоций. Рука лежала на ручке крана и время от времени поворачивала ее, наполняя подставляемые кружки и банки. Другая рука одновременно ополаскивала под тонкой струйкой холодной воды, грязную посуду. Ни одного лишнего движения, настоящий пивной автомат.

— Опять буфетчик стирального порошка добавил в бочку! Гад! — сдувая густые хлопья пены с кружки, громко произнес Лебедь.

Равнодушное лицо хозяина стойки осталось каменным и безразличным. Никакой реакции.

Офицеры, морщась, выцедили кислятину из кружек и направились к выходу. Лебедь захватил со стола откупоренную, но так и не начатую бутылку водки. Это заведение никак не располагало к продолжению банкета. Лучше тогда посетить ближайшую лагманную и там под шурпу выпить по рюмочке.

Внезапно шедшему первым Лебедю преградил путь небритый громила с мутными глазами наркомана. Неопределенного возраста и национальности. То ли кавказец, то ли метис, то ли мулат. Тяжелый взгляд не предвещал ничего хорошего, а огромные кулаки с татуировками угрожающе сжались.

— Куда прешь! — прорычал «химик». — Не видишь, человек стоит?

Лыбидь покрутил головой по сторонам в недоумении:

— Где?

— Что — где?

— Где человек?

— Шутишь, да? Издеваешься?

«Химик» явно затевал скандал. Обойти его стороной — никак, мешают столы. Еще четверо дружков «химика» внимательно наблюдала из угла прелюдию к драке, изготовившись принять в ней самое живейшее участие.

Лебедь вдруг полез на рожон:

— Водки хочешь?

— Хочу! — осклабилась вставными железными зубами рожа.

— На, пей, мурло! — без эмоций ответил Белый, приподняв бутылку за горлышко на уровень этой самой рожи.

Пока «химик» на секундочку соображал, как отреагировать, Лебедь, молниеносно подкинув, перевернул бутылку, подхватил ее в воздухе за горлышко и с силой саданул противника по башке.

Бутылка звякнула и разбилась. Часть осколков осыпалась, а часть впилась «бичу» в массивный лоб. Из рассеченной кожи брызнули струйки крови и перемешались водкой.

Лебедь-Белый подпрыгнул, и ударил каблуками кованых сапог в грудь покачивающегося, ошеломленного «химика».

— О-о-окхт! — клекотнул тот горлом и громыхнув, рухнул в проход.

Игорек взошел на него, как на постамент, и гаркнул начальственно, словно с трибуны вскочившим было с мест друганам «химика»:

— Сидеть, суки! Всех попишу! Изуродую! Не двигаться! После подберете эту свою падаль.

— Да ты чо, братан... — мнимо дружелюбно гнусаво затянул один из друганов «химика». — Мы ж ничо...

— Не рыпаться!!! Двоих самых прытких сразу уложу! Ша! Гопники! Не дергаться! — Лебедь-Белый выхватил из внутреннего кармана шинели нунчаки, с которыми никогда не расставался, а второй рукой погрозил «розочкой» разбитой бутылки. — Сидеть, «бичи»!!!

Он несколько раз подпрыгнул на безжизненном теле, которое после каждого прыжка всхрапывало воздухом, вырывающимся из легких.

Бармен бросил растерянный взгляд на офицеров и скрылся под стойкой, при этом с грохотом сдвинув бочки. Несколько кружек, слетев под прилавок, разбились.

Привставшая с места ватага гопников медленно присела на скамейки и замерла.

Лебедь запрыгнул на стол, стукнув коваными сапогами по дереву. Столешница скрипнула, но не сломалась.

— Мужики, быстро на выход! — зашипел сквозь зубы Лебедь. — Я прикрываю отступление! Живо! Не каменейте! Шагайте прямо по этому пугалу, без церемоний.

Никита неуклюже перепрыгнул через тело и торопливо вышел на улицу, вытирая пот со лба рукавом шинели. Шмер же, наступив правой ногой на живот поверженного, левой с удовольствием приложился попутно в промежность.

— О-у! — подал признаки жизни бугай. — У-у-у!

Последним из шалмана выметнулся Лебедь:

— Ну, надеюсь, полдюжины ребер я этому уроду сломал. Не пить ему пива полгода, а то и больше!

— Ребра? При чем тут? Ты ж его бутылкой...

— А я когда со стола спрыгнул, так прямо ему на грудь, сучаре! — счастливо улыбнулся Лебедь.

— Игорь! Хватит болтать! — воскликнул Шмер. — Бежим отсюда, пока уже и нам бандюги кости не переломали.

— Не бежим, — с достоинством возразил Лебедь, — а отходим на заранее подготовленные позиции.

Они втроем завернули за угол, проскочили два квартала до остановки маршрутки. С полными сумками бежать тяжело. Но надо!

На свежем воздухе дышалось легко, и мелкий моросящий дождик освежал.

Им наперерез вдруг бросились две женщины. Русские? Русские! Одна — в кожаном плаще и высоких черных сапожках. Вторая — в короткой курточке и короткой же юбочке выше колен. Местные так не ходят. Окруженные стайкой молоденьких сально гогочущих азитов, они старались увернуться от поглаживаний и щипков.

— Ребята! Помогите! Эти пристали! Дикари какие-то!

— О-о-о! Азияты! На наших, на русских! — плотоядно заорал Лебедь, недовоевавший в пивном шалмане. — Ну, ща!!!

«Ща» получилось более чем внушительным. Ни Ромашкин, ни Шмер не успели и глазом моргнуть. Да и сумки тяжелые, не бросать же! В общем, не успели. А уж как азияты не успели!

Игорь одним ударом расквасил нос ближайшему азияту. Второму звучно угодил носком сапога в копчик. Третьему — хук в челюсть — хрустнуло...

И враг бежит-бежит-бежит!

— Ну, денек! — с удовольствием отдуваясь, прокомментировал Лебедь. Давненько я так душу не отводил!

— Вы наши спасители! — защебетала блондинка в короткой юбке. — Сволочь! Такие дорогие колготки порвал, Щипнул, а ногти нестрижены! Я думала, нас изнасилуют прямо на улице!

— Нинка! Не надо было такую короткую юбку надевать! — облегченно визгнула чернявенькая, в плаще и сапожках.

— Ладно тебе Вика! Не изнасиловали же! Или ты наоборот расстроилась?

— Дура! Спасибо еще раз, ребята! — изблагодарилась чернявенькая Вика. Я готова... ну просто готова вас всех расцеловать!

— Эх, ты! Расцеловать! И всего-то! — пристыдила блондинка Нинка. — Ребята, приходите к нам в гости на Новый год! Я мужу расскажу, какие вы отважные герои. Будем вам рады! А тебя, я обязательно поощрю еще как-нибудь! — она ласково мазнула геройского Лебедя по щеке, одновременно почему-то хитро подмигнув Ромашкину.

— Нинель! Благодарная ты моя! — хмыкнула чернявенькая Вика. — Прямо тут не начни их поощрять!

— Тебе-то что? Не свое, не экономь! — блондинка Нинка сверкнула похотливыми глазами.

— Так! Всё! Марш на... маршрутку! У тебя одно на уме, с кем пошоркаться!

Да, подошла маршрутка. Народ ломанулся.

Самое забавное, всем троим офицерам места не хватило. Они еще потоптались у дверцы... А куда, если некуда?!

— Ребятишки! Приходите на Новый год! Дом семь, квартира тридцать. Обязательно! — блондинка Нинка состроила многообещающе глазки.

— Придем! Обязательно придем! — Лебедь потер сбитые в кровь костяшки кулаков.

Маршрутка уехала, подпрыгивая на ухабах, лязгая рессорами и коптя воздух некачественным бензином.

— Да-а-а... Не зря я дал в морду и уркам, и чуркам! Чую, отметим праздник не только хорошей выпивкой, но и легким расслаблением организма... А черненькая ничего, а!

— И блондинка ничего! — справедливости ради отметил Шмер. — Забиваю очередь!

— За мной не занимать! Хочу обеих! Но... так и быть, — смилостивился Лебедь, — поделюсь с друзьями!

— С другом, — поправил педантичный Шмер. — Со мной. Никитушка наш автоматически выбывает. Он празднует в солдатской семье, с ротой. — А мы с тобой, Игорек, к девчонкам — на посиделки, на полежалки!

Как тяжело быть лейтенантом, как тяжело быть лейтенантом. Хуже работы, я вам, ребята не назову...

Подъехал второй, последний, рейсовый «Рафик». Загружаемся! Не зевай! А то пешком... Не находились еще?!

Глава 12.

Новый год

Досадная, конечно, необходимость — дежурить в новогоднюю ночь. Но унывать? Никита жил по принципу: искать во всем хорошие моменты. Понимая, что попытки изменить решение командования обречены на провал, решил организовать праздник на рабочем месте. Персонально для себя прикупил в городе две бутылки шампанского, ром, «Токай». Коньяк привез очередной солдатский родитель. Пусть и не «Арарат», но и не «Тбилиси». Настоящий «Белый Аист» из веселой Молдавии. Вот ведь интересно как получается, вино в Грузии великолепное, а коньяк у «генацвали» не лучшего качества. За год дегустаций напитков из национальных республик, Никита составил собственный ранжир для коньяков. Во главе, понятное дело, армянские. Далее — молдавские. Затем — дагестанские, узбекские, ставропольские, туркменские, грузинские, грозненские, кабардино-балкарские, киргизские. Последнего и совсем не почетного места удостоились азербайджанские коньяки. Почему-то именно они лейтенанту менее всего нравились. «Бакы» — ну какая же это гадость! Такой напиток коньяком может назвать лишь человек с извращенным вкусом! Возможно, настроение в день дегустации этого «Бакы» было плохое, и отсюда последнее место, но что-то было в напитке не то. Коньяк явно отдавал бормотухой. Видимо, много лишнего украли в процессе и разбавили бочку суррогатной дрянью.

Никита раскрыл дверцы скрипучего шкафа и поместил бутылки на верхнюю полку. Туда же — коробку с ароматными фруктами: апельсинами, яблоками, мандаринами, гранатами. Полезная вещь для восстановления организма витаминами после атаки на него спиртным. В алюминиевую армейскую тарелку высыпал конфеты и шоколадки. На поднос — свежий торт (с трудом, но удалось отразить натиск приятелей и не дать им сожрать по дороге в гарнизон). Внизу на полке — заранее заготовленный ящик, полный грецких и земляных орехов. Еще один десерт! В общем, сплошной десерт, а поесть нечего.

Никита в раздумье потеребил нос, достал из кармана складной ножик и мелко нарезал лимон. Но и это не пища.

В канцелярию заглянул сержант Наседкин, смешно шевеля губой, разодранной еще в детстве:

— Товарищ лейтенант, я из наряда по кухне пришел. Дежурный по столовой спрашивает, вам картошечки пожарить или не нужно?

— Обязательно, Серега!

— А рыбки принести?

— И рыбки! И зеленых помидоров, и соленых огурчиков.

— Есть!

Через пятнадцать минут, к великой радости Никиты, огурцы, помидоры и капуста уже стояли в шкафу в мисках.

Внезапно в коридоре раздалась команда «смирно». Ага. Надо понимать, комбат. Надо непременно доложиться начальству... Показать что трезв!

Алсын был слегка подшофе и в прекрасном настроении. Видимо, получил от аборигенов перед праздником причитающийся от «работорговли», бакшиш.

— Ага, Ромашкин! Ты на месте — это хорошо. А то я зашел этажом выше, а Хлюдова нет. Он взводного за себя оставил. Подумаешь, птица столичная! Москвич! Блатной министерский сынок! Приказ нарушает, понимаешь ли! И Колчакова на месте нет почему-то.

— Наверное, ужинать пошли, товарищ подполковник. Я их недавно видел, — соврал Никита, выгораживая товарищей.

— Ладно, попозже зайду, проверю опять. А как у тебя в роте обстановка?

— Все нормально, без происшествий. Наряд по столовой через полчаса придет, остальные смотрят телевизор. В двадцать один ноль-ноль — праздничный ужин и отбой. Завтра мероприятия в соответствии с планом: лекция, беседа, футбол, кино.

— Молодец, понимаешь ли! А как порадуешь комбата, чем поздравишь?

— М-м-м. Разрешите предложить коньяк?

— Нет, я его не люблю, он воняет, понимаешь ли.

— Тогда и ром предлагать не буду.

— Правильно, не предлагай, о-о-облисполком! Водка есть?

Никита замялся. Водка, в принципе, была. Но не его, а ротного. Да и стояла она в командирском сейфе.

— Ну, чего топчешься? Есть?

— Есть немного.

— Так наливай, не жмись! Понимаешь ли!

Ромашкин открыл ключом сейф и достал поллитру.

— Ого! Немного! Я что, слон? Полная бутылка, а он говорит немного. Ох, Ромашкин, оправдываешь свое прозвище — Рюмашкин!

— Да, это ребята шутят, я водку вообще мало пью.

— Мало, мало... От ведра мало отхлебываешь? Наливай! Не топчись, в ногах правды нет! Садись. О-облсполком...

Никита налил комбату стопку до краев, поставил на стол тарелку с маринованными помидорчиками, нарезал колбасы.

— А ты что, так и будешь смотреть мне в рот? Бери стакан! Полный наливай, лейтенант. С комбатом пьешь! Краев не видишь?

Никита вздохнул и подчинился.

— Ромашкин! Поздравляю тебя с Новым годом! Понимаешь ли! Желаю тебе стать настоящим офицером и всего самого наилучшего, понимаешь ли! Вот так! О-о-облисполком! — Алсын опрокинул стопку в бездонную глотку. Крякнул, съел огурчик, обтер усы и, хитро улыбаясь, зацепил криволапой рукой бутылку со стола:

— Ты сегодня ответственный, поэтому водку конфискую. Не ровен час, напьешься и завалишь дело.

— К-какое дело?

— За порядкой следить! Запомни, лейтенант! Порядка сама не приходит. Ее надо наводить ежедневно и ежечасно! И еженощно! Понят-тна?

— Понят-тна! — не удержался Никита.

— Ты что, лейтенант, меня сейчас дразнил?

— Нет, я просто, чтобы вам было понят-тна — бутылка не моя, ротного.

— Передай привет ротному и мое персональное спасибо, за водку! Понят-тна?

— Так точно! Панят-тна!

— Юморист? У меня сегодня настроение хороший. Накажу как попало, в следующий раз, завтра. Точнее, в новом году!

Ушел. Зато спустя пять минут пришел Рахимов, замполит батальона. Толсто намекнул, что не прочь выпить с подчиненным коньячку. Да что тут, медом намазано?! Ну, положим, не медом...

Выпили. Налили по второй. И — в канцелярию ворвался начальник штаба, Давыденко:

— Вот так! Уже пьет! Лейтенант! Я кому вчера говорил быть трезвым, как стекло?

— Ну, мне.

— Без «ну», товарищ лейтенант?! Не запряг, не нукай!

— Мирон, это я его подбил... на мелкое нарушение дисциплины! — успокоил Рахимов.

— Ага! — кивнул Никита. — А перед товарищем Рахимовым приходил товарищ Алсынбабаев... подбивал... Вы коньяк будете, товарищ майор?

— Нет, посмотрите на него! Я его ругаю, а он меня споить пытается! Я на дежурстве!

— А шампанского? Будете?

— Шампанского? Хорошо! Шампанского наливай! Новый год все-таки. Э, не в рюмку же! В стакан!.. Ладно, коньяку тоже добавь. Коктейль «Бурый медведь»!.. Ну, с Новым годом! За укрепление воинской дисциплины! — Давыденко заглотил «Бурого медведя», бесцеремонно набил карманы шинели орехами, выбрал самое крупное яблоко, апельсин и удалился.

— Вот человек! — не выдержал Никита. — Все настроение испоганил! Плюнет в душу и счастлив от этого! Еще и ограбил! Петух гамбургский!

— Вот это ты зря! Про петуха! Еще скажи, я тебе тоже плюнул и тоже ограбил! — благосклонно подмигнул Рахимов. — Не болтай о начальстве в присутствии другого начальства!

— Ну, что-о вы! Никогда не скажу! Да и не болтаю я...

— Тогда — удачи! Бывай, лейтенант! В будущем году свидимся.

Век бы вас всех не видеть! Никита допил оставшуюся половину бутылки шампанского — выдыхается ведь! Вдруг захорошело. Почему ж вдруг?! Всё логично. Всё начальство отметилось и ушло. И по анекдоту: «Савсэм один! Савсэм один!» Печаль переходящая в бурную радость. Конечно, одному немного грустно, но ведь можно и Колчакова позвать с первого этажа. Вадик — душа-человек! Тем более, когда есть что выпить... А можно выпить и с собственным отражением, чокнувшись в зеркале. Старинный способ избавления от одиночества.

Никита плеснул в рюмку чуток рому и цокнул ею по зеркалу:

— Ваше здоровье, Никита Александрович, долгих лет жизни! Счастья и здравия! Расти большим во всех местах!

Полегчало еще больше. Нет, в самом деле! Чего сидеть дома в Новый год? К Хлюдовым — было б занятно, но больно ласково глядит его сестра, ластится кошкой, глазками стреляет, не было б скандала! Идти нажраться в общагу — невелико удовольствие, закончится потасовкой и массовым блевом в туалете. А так — бойцам отбой, телик — в канцелярию. И смотри концерты до утра! С самим собой-любименьким! Кр-расота! Гм, страшная сила...

Ага! С самим собой-любименьким — ка-ак же! Рано пташечка запела. Дверь приоткрылась, и в нее прошмыгнул Колчаков.

— Ты чего, Вадик? Гонится кто?

— Это я от начштаба прячусь. Надоел. Ему делать не хрен, он у меня в канцелярии сидит, в шашки играть заставляет. А я их терпеть не могу. Наливай, а то уйду!

Ну, на...

Йо-хо-хо... И бутылку рома... Ополовинили...

— Ох, хорошо! — Вадик Колчаков по-хозяйски расположился, вытянув длинные ноги — ладно, что не на стол, а на стул. Выковырял из мятой пачки сигарету, закурил, пуская кольца.

— Ну, вот что! — неожиданно для себя взвился Никита. — Гаси хабарик! Гаси!

— Чего-чего?

— Того-того! Ведешь себя, как свинья. Явился с пустыми руками, пьешь мой ром, грязные сапоги задрал выше головы! Да еще и куришь! А мне тут ночью спать!

— Какое «спать»?! — отпарировал Вадик, но ноги со стула снял. — Де-жу-рить, понял! Не спать, лейтенант, не спа-ать! Тебе ж еще на доклад к начальству. Заметь, сегодня!

— Так вместе и пойдем! Ты будешь говорить, а я буду рядом стоять и молчать. В крайнем случае, с умным видом кивну.

— Не, с умным — уже не получится. Рожа в багровых пятнах, разит от тебя как... Да нету аналогов!

— Нету, да?

— Нету! Собирайся, пойдем к замполиту. Авось, Бердымурадов не заметит, что мы употребили. И лучше поскорее, пока нас не развезло. Пошли!

Ну пошли... Чему быть, того не миновать. Остался всего один час до наступления нового года, блин. Что год грядущий нам готовит?.. Никита брел, хлюпая сапогами по широким лужам. Брызги разлетались в стороны. Полы парадной шинели сразу намокли, поднимать ноги и не хлюпать — ни сил, ни желания. Добрести до штаба и не упасть — вот задача!

— Т-товарищ замполит! Р-зршить доложить!..

Товарищ замполит ничего не заметил. Сам если принимал на грудь хоть сто граммов водки, соображал весьма туго после контузии в Афгане. А сегодня таки уже принял. И не сто граммов. Новый год... Так что для замполита Бердымурадова сегодня главный показатель дежурства — прибытие офицера, как такового. Напротив фамилии в списке ответственных подполковник, прилагая усилие, чтоб попасть в нужную графу, ставил крестик и отправлял дежурившего в подразделение. Некоторые не являлись, и вот с ними он пытался воевать. Звонил по телефону, отправлял посыльных, матерился на русском и туркменском языках.

Ромашкин и Колчаков из штаба, поспешили в батальон. Навстречу, по касательной, сумбурно матерясь, не заметив во тьме — начштаба Давыденко. У каждого свои проблемы...

— Коз-зел рогатый! — зло произнес Вадик.

— Почему рогатый? — тупо спросил Никита. Все-таки в сочетании с «козлом» более устоявшееся — «безрогий».

— А потому что! знаю. Сам лично ему рога наставил! Сам лично и с превеликим удовольствием! И не далее как два часа назад, пока он меня разыскивал в казарме!

О, сколько нам открытий чудных!..

— Хороша-а! — отыгрывался Колчаков за все про всё. — Активистка! Страсть как любит это дело! Подходит к процессу творчески! И рога у нашего Мирона аж закручиваются в трубочку! А он пусть еще меня поищет! Днем с огнем!

Никита поймал себя на мысли: «Ну, почему не я!» То бишь на месте Вадика, не на месте рогатого Давыденко. Мысль шуганул...

— Никита! Давай похулиганим! — от щедрот предложил раздухарившийся Колаков. — Чего скучать в праздничную ночь?! Раз пошла такая пьянка!... Устроим фейерверк! У меня есть четыре ракеты, красные и зеленые. Запустим их на плацу?

— А у меня припрятаны два взрывпакета и граната, — поддался на провокацию Ромашкин. — Ка-а-ак бабахнем!!!

— Но-но! Достаточно взрывпакетов. За гранату могут к ответственности привлечь. А за салют только выговор влепят... если поймают.

Они, качаясь и спотыкаясь, заторопились к казарме. Там извлекли из своих загашникиов припрятанную пиротехнику и вышли на плац. Когда стрелки часов сомкнулись на двенадцати, дружно рванули за колечки. Ракеты с шипением взметнулись ввысь. Через мгновение — громкий хлопок, и яркие разноцветные вспышки в ночном небо. Тотчас вверх была отправлена следующая пара сигнальных ракет.

Где-то радостно заорали «ура!». Где-то присоединили к из ракетам свои — из открытых окон. Салют!..

Если поймают, значит? Никита побежал с плаца в батальон, а Вадим в противоположную сторону, к городку, наверное, решился по-новой навестить жену Давыденко.

Никита на секунду приостановился возле чугунных «пепельниц». Поджег взрывпакеты. Швырнул их в урны.

Едва скрылся за дверями — раздался страшный грохот. Столбы искр и огня взметнулись вверх, увлекая за собой мусор. Окурки разлетелись вокруг крыльца, а газета, словно большая птица с подбитыми крыльями, спланировала на кустарник.

На плац примчались не совсем адекватно воспринимающий обстановку замполит полка и дежурный. Тщетно пытались обнаружить тех, кто запускал ракеты, но... тщетно. Тут бабахнуло еще несколько взрывпакетов в районе штаба полка, и оттуда же взлетела ракета, рассекая ночное небо полосами белого бледного огня. Затем полыхнула яркой вспышкой, и маленький парашютик стал медленно опускаться в жилой городок. А, штабные писаря резвятся, обрадованные отсутствием начальства.

Когда салют иссяк и в гарнизоне стало относительно тихо, Никита налил в жестяную кружку шампанского и выпил ее до дна, пожелав сам себе счастья и любви в наступившем Новом году. Вот, главное, любви!.. Затем вышел из канцелярии, приказал дневальному перенести к себе в кабинет телевизор и пошел по темной казарме проверить бойцов. Усталые солдаты спали мертвым сном. Умаялись, бедняги, за день. Богатырский храп раздавался из разных углов, порой курсанты что-то бормотали на русском, узбекском, азербайджанском или еще каком-то языке. Крепкий запах... Ну, в общем, запах казармы. Надо ли разъяснять?

К горлу подкатил комок. Ой, какие мы нежные! Да не нежные мы, но — ром, коньяк, водка в одном флаконе, так сказать... и шампанского до кучи. Ой-ё!

Никита несколько минут шумно рычал в темноту, перегнувшись через подоконник.

...Дежурный по роте довел его до канцелярии, уложил в койку, стянул сапоги, укрыл одеялом и вышел, плотно притворив дверь.

Счастливый и удовлетворенный Колчаков объявился где-то через час. Очень желал поделиться приподнятым настроением с другом-приятелем Никитой. Но, знаете ли, друга-приятеля Никиту нынче уже не приподнять. Ни настроением, ни вообще.

С сожалением поглядев на мертвецки спящего Ромашкина, Колчаков не спросясь достал из приотворенного шкафа бутылку с остатками рома. Допил из горлышка. Отправился восвояси. Где-то они, эти свояси...

Новый год победоносно шагал по стране, сшибая с ног миллионы жителей. Советские трудящиеся поедали тонны салата «оливье» и селедки под шубой, выпивали цистерны водки и шампанского. Затем либо тупо смотрели «Голубой огонек», либо пели и танцевали. Какая-то, самая счастливая, часть общества предавалась любви.

А Никита... Что ж, Никита. В прострации Никита. План перестройки страны начинали составлять без него.

* * *

— А я, дважды Новый год в Афгане встречал, и оба раза в горах! — сказал Большеногин. — Помнишь, Никита, тогда еще моя БМП подорвалась, а после ротного ранило и девять бойцов...

— Помню! Я тогда в эфир только и рявкнул: «Кандец Большеногу!» А комдив меня обругал!.. Жалко Вовку Киселева! Хороший был парень! Вернулся после ранения и нашел свою смерть от снайперской пули....

— Помянем ротного еще раз?

— Помянем ротного.

Помянули.

Глава 13.

Сумасшедшие гости

Утром Никита, едва пробудившись, покачиваясь на нетвердых ногах, вихляющейся походкой покинул казарму. В голове гудело, кости ломило, в глазах зыбкая пелена. Хорошо встретил Новый год, нечего сказать....

Не вписавшись в дыру в заборе, он сильно ударился плечом и ребрами.

— Черт! Понастроили стен, пройти не возможно!

В парадной шинели и кителе ему по габаритам в узкий лаз — никак. Пришлось раздеться, взяв шинельку в руки. Продравшись, наконец, наружу, в городок, он плюхнулся на колени, измазал галифе. Громко матерясь, добрался до квартиры. Долго искал ключи, а когда нашел, несколько минут тщательно целился в замочную скважину. Стыковка не произошла. Осознав, что войти тихо в дом не удастся, Ромашкин повернулся спиной к двери и заколотил по ней каблуками:

— Шмер! Мишка! Шмер! Открой, сволочь! Открой! Хватит спать.

Дверь внезапно отворилась и с силой ударила Никиту в спину. Он слетел с верхней ступени и приземлился во дворе на четыре точки.

— Хто тут? — спросил голос откуда-то сверху.

Лейтенант обернулся и увидел стоящего с закрытыми глазами солдата Кулешова. Тот тер лицо кулаками и силился разомкнуть слипшиеся ото сна веки, продолжая бубнить:

— Хто тут орет? Чаво надо? Хозяева сплять!

— Кулешов, скотина! Это я! Хозяин квартиры и твой начальник! Глазищи протри! — Никита поднялся с карачек, потряс за грудки не желающего просыпаться бойца.

Тот шмякнулся на кушетку в углу веранды, невнятно оправдываясь в ответ.

Да ну тебя, дурака Кулешова!

Ромашкин, на ходу судорожно стряхивая со своих ног сапоги, устремился к заветному дивану. Грузно плюхнулся, слегка придавив Шмера, свернувшегося в клубок под простыней.

— У-у! Сволота! — взвыл сонным голосом взводный и отодвинулся к стене.

— Ты, почему спишь на моем диване, гад?! Еще и курил, скотина, лежа? Марш отсюда! На свою койку! На второй этаж! На крышу!

Шмер громко засопел и не ответил. Освобождать лежбище явно не желал.

Никита швырнул шинель в один угол, китель — в другой. Галстук сунул под матрац, остальную одежду — куда придется. Блаженно улыбаясь, примостился на второй половине дивана. Потянул на себя одеяло. Шмер — на себя. После недолгой борьбы за тепло победил более трезвый Шмер. Пришлось укутаться в простыню...

К полудню продрогший, но не протрезвевший Ромашкин проснулся. Волей-неволей. Мишка Шмер поливал его, словно комнатное растение, водой из кружки.

Никита вскочил и оттолкнул взводного.

Тот оскалился рыжевато-желтыми прокуренными зубами, прищурил щелочки припухших глаз. Отекшее лицо взводного приобрело землистый цвет, а зеленые мочки торчащих ушей контрастно выделялись яркими пятнами.

— Отойди от меня, Крокодил Гена! Тьфу! То есть крокодил Миша! Михаил-крокодил! Чучело, а не офицер! Ну и рыло. Старлей с зелеными ушами!

Шмер возобновил попытку полива «комнатного растения».

— Я тебе что, клумба?! — взвился Никита. — Отстань! Дай поспать! Я новогоднюю ночь службу нес, твой покой охранял!

— Наслышан-наслышан, как ты охранял, пьянь несусветная! Бойцы с утра мусор вокруг казарм собирают после вашего салюта.

— О как! Комбату донесли?

— А я знаю? Но думаю, доброжелатели найдутся.

— Вот черт! Как неудачно вышло! А всё коктейль, коктейль! Зарекался ведь не смешивать напитки! Дегустатор хренов!.. Ну? И зачем ты меня будишь? В штаб вызывают?

— Нет, не в штаб. Нас девчонки в гости звали! Ждут наверное...

— Какие еще девчонки?

— Забыл? Те, самые, которых мы вчера от «урюков» выручили.

«Мы», гм!

— Ну да, ну да, припоминаю. Сами приходили сюда?

— Нет, утром Лебедь прилетал, прокурлыкал: после обеда идем в поход, сбор у общаги. Надо что-то взять с собой, вчерашний запас кончился. Давай денег!

— Вот денег как нет, так и не было, — уныло констатировал Никита. — И не в деньгах счастье, а в потенции! А ее... не поднять.

— Что-что, но это поднимем! А денег, что, действительно нет?

— Я тебе больше скажу — даже выпить нечего! Вчера всё приговорили. А с пустыми руками в гости — это как-то... не по — офицерски.

— Пошли в общагу, пройдемся по комнатам. Не может быть, чтобы всё...

— Вряд ли что сыщем. Необходимы внутренние резервы... О, Лебедь! — осенило Никиту.

— Что — Лебедь?

— Он ведь тоже приглашен! — Нет, как вам нравится это «тоже»! — Лебедь наш — спортсмен, в одиночку не пьет. Так что наверняка у него осталось. Мы же без него вчера напивались! И потом... спирт...  — со значением напомнил Никита Шмеру.

А и верно! Лебедь снимал квартиру у какого-то капитана-перестарка, который после недавнего развода с женой обитал в общаге и беспробудно пил. Запой продолжался третий месяц — свобода, брат, свобода, брат, свобода!.. Сколько Лебедь платил тому капитану за жилье, неизвестно. Скорее всего, расплачивался спиртом, доступ к которому у него был постоянный. Этим спиртом Лебедь-Белый должен был протирать измерительные приборы и средства связи, но только дышал на них парами алкоголя... и протирал, конечно, после этого, протирал.

Оно, конечно, идти в гости к дамам со спиртом... А с другой стороны! По анекдоту! «Это водка? — Обижаете! Чтоб я даме — водки?! Это чистейший спирт, леди!»

Дверь домика оказалась не заперта, но почему-то лишь чуть приоткрылась от толчка. В узкую щель удалось разглядеть чьи-то ноги в сапогах. Ромашкин и Шмер надавили на дверь, и она с шорохом и шуршанием все же отворилась на разумную и достаточную ширину, подвинув тело. Включив свет в прихожей, опознали тело  — перестарок-капитан, хозяин квартиры, пьян в сосиску.

Так-так. А что в комнате? Тук-тук, кто в комнате живет? Ну, если это можно назвать жизнью... Скорее, пограничное состояние между... В комнате стоял сильный смрад, кислятина-тухлятина. Ситцевые линялые занавески слабо пропускали свет, но и в полумраке можно было разглядеть следы безумной попойки. Лебедь распростерся поперек кровати — головой возле подушки, а ноги на полу, причем одна из них стояла в полупустом ведре с водой. Нет, но когда успел?! Утром же еще прилетал-клекотал — в здравии и вменяемости!

Настроение у Ромашкина и Шмера резко испортилось. С кем связались! На кого понадеялись! И это называется трезвенник, спортсмен, каратист и боксер!

На захламленном столе валялись перевернутые стаканы, огрызки, и остатки какой-то закуски. Недопитая бутылка водки стояла в центре. Еще одна лежала рядом, жидкость из нее почти вся вытекла и разлилась по столу. Судя по запаху, ее уронили недавно.

— Вставай, сенсей! — Шмер толкнул Лебедя в бок носком сапога. — Ну и лейтенанты пошли! Пить не умеют, а не пить не могут. Словно из вытрезвителя вас в наш гарнизон собрали!

— Му-у-у-у! — нечленораздельно отреагировал Лебедь на пинок.

— Ромашкин! Полей его водичкой. Мы должны дознаться, где у него наше спиртное!

— Наше? Ты разве давал ему денег на закупку?

— Не давал. Но ведь он наверняка купил! И припрятал! Главное, чтоб показал где. Хотя бы направление, ориентир. И пусть дальше спит себе! К бабам пойдем без него.

Сразу после ключевого слова «бабы» Игорь разомкнул веки:

— Ага. Заявились! Дружки, называется! К девчатам собрались?! А меня бросить тут решили?! Не-ет уж! Я скажу, где у меня водочка спрятана, когда вы меня в чувство приведете! — Лебедь, высвобождая ногу, отшвырнул ведро. — Ведро... Вода... Душ... — Игорь вновь отключился.

Ромашкин взял ведро в руки:

— Что, Миша? Будем его поливать прямо на кровати? Или на пол сбросим?

— Конечно на кровати! Он сам велел. Сбросить с постели указаний не было. Скинем — а он драться полезет! Он это любит. И умеет. Неси воду!

Никита, пошатываясь, вышел во двор, набрал из колонки холодной воды, вернулся обратно.

— Лей! Прямо на него! — распорядился Шмер.

— Сам лей!

Угу. «А он драться полезет! Он это любит. И умеет...»

Шмер что-то недовольно буркнул себе под нос, взялся за ручку ведра, сделал широкий замах и окатил пьяного Лебедя от пояса до лица.

— У-у-у! Су-у-уки! Ох-х-х... Хоро-шо! — резко вскочил Лебедь. И вновь рухнул замертво на постель.

— Ковшик! Второе ведро! Похолоднее! — распорядился Шмер тоном хирурга. Типа: скальпель, зажим, спирт, еще спирт, огурец!

Никита вздохнул и снова отправился во дворик. Тонкая струйка продолжала течь из открытого крана, и под дверями образовалась лужа. Никита открутил вентиль посильнее и на минуточку присел тут же, на выщербленной лавочке. По стенке дома полз паук — вверх, к стеклам, где была сплетена обширная паутина. В ней жужжала свежая муха... Вот Никита со товарищи — как эта муха. Угодили в ловушку. Их общая ловушка — этот дурацкий Педжен.

— Надоело все к чертовой матери! Тоска! — громко вслух произнес Никита. И для разрядки еще громче, почти сорвавшись на крик:

— Жизнь — дерьмо!!!

Никто не ответил. Даже эхо. Не подтвердил. Но и не возразил.

...Это второе ведро вылили целиком — прямо в пьяную морду лица Лебедя-Белого.

Тот вскочил и, не открывая глаз, вслепую принялся махать пудовыми кулаками. Первым же ударом сшиб с ног Шмера, который отлетел в угол. Остальные удары «в молоко» — Никита вовремя спрятался под стол. Лебедь пнул табуретку, и она, подлетев под потолок, плюхнулась на лежащего в проходе пьяного капитана-перестарка. Тот всхлипнул, но не очнулся. Лебедь прыгнул босыми ногами на стол и... только тут открыл глаза. Сопоставил себя и окружающий мир. И себя в окружающем мире, включающем товарищей по оружию:

— Вы чего?! Охренели?! — он отбил пятками чечетку и только после этого спрыгнул на пол.

— Ты сам сказал: ведро, вода, душ! — Шмер потирал ушибленную грудь.

— Я?! Сказал?!

— Сказал-сказал, — подтвердил Никита, выбираясь из-под стола. — Сам сказал, а сам сразу кулаками махать!

— Ну да, сказал, — вынужденно признал Лебедь. — Но! Ведро, вода, душ! А вы?! Ниагарский водопад тут устроили!.. Заставь вас богу молиться...

— Сам дурак!

— Зато красавец! — благосклонно пропустил «дурака» Лебедь. Содрал с себя, срывая пуговицы, мокрую рубашку, обтер ею лицо и швырнул, как тряпку, в дальний угол. Туда же — и майку. Стянул брюки и трусы, перебросил через спинку кровати, изобразил танец живота и остального хозяйства. Затем, напрягая мускулы, принял позу культуриста. — О, как я красив! Аполлон! Как я замечательно красив и прекрасен!.. Нет, мужики, согласитесь — мы, мужики, гораздо красивше баб!

— Игорь? Игорь! Игорь, блин!!!

— А чего?! Нет?! В природе самцы всегда красивше самок! Как красив павлин, и насколько убога пава. Лев — красавец, львица — драная кошка. А рыбки в аквариуме?!

— А рогатый козел? И драная коза? — брякнул не подумавши Шмер.

— Так надо понимать, — напряженно проговорил Никита, — ты предлагаешь нам с Мишкой себя-великолепного. Заместо дамочек-дурнушек, к которым мы собрались? Хозяйством своим тут перед нами трясешь, как...

Рискованно, Никита! Можно и по чайнику схлопотать! По сути, гомиком обозвал.

Но риск благородное дело. Оправдался риск.

Культурист Лебедь секунду раздумывал, нанести ли сослуживцу сокрушительный маваши-гери или заржать и таки одеться. Заржал и таки оделся.

— Ну? Я готов? Побежали?

— Погоди, Игорь. Ты же сказал, что скажешь, где у тебя водочка спрятана?

— А я никогда от своих слов не отказываюсь! Вот тут, — Лебедь погладил себя по брюшному прессу, — тут она вся и спрятана. С утра! И еще там! — Лебедь ткнул пальцем в недвижимое тело капитана-перестарка. — И водочка, и спиртяшка вся!

— То есть... у нас ничего нет?! В смысле, с собой?!

— Как?! У вас ничего нет?! В смысле, с собой?!

Поня-а-атно...

— Ладно, шучу, — успокоил Лебедь. — Там вон возьмите. Три бутыля шампанского. Я его как спортсмен принципиально не пью. Завет номер один: опасайтесь пузырьковых! Вот и не пью. Даже в Новый год. Покупаю как дань традиции, но не пью... Нашел, Мишка?

— Нашел, Игорек, — порывшись в «там», отозвался Шмер. — Только тут не три, а две. То есть три, но одна пустая.

— Ага! А я-то думаю, чего меня так колбасит! Поступился, значит, принципами. Ну, ничо! Как раз две — по числу приглашающих дамочек. Мы ж к ним не пить идем, а? Вот и в подарок — по шампусику!

Леблединная железная логика. Чугунная!

...У нужного подъезда офицеры тщательно обтерли сапоги о бордюрные камни, помыли их в проточном дождевом ручейке и направились искать заветную квартиру. Где-то ревела музыка — на нее и сориентировались. Точно! Она раздавалась из-за нужной двери. Значит, пришли не зря. Хозяева не спят, находятся на месте, и застолье в разгаре.

Однако попытки вызвать кого-либо, нажатием звонка, успехом не увенчались. Стук в дверь кулаком произвел тот же эффект, то есть никакого.

Лебедь встал спиной к двери и замолотил по ней каблуком:

— Ребятишки! Отворяйте! К вам Лебедь прилетел! Курлы-курлы!

— Прекрати, Игореха! Всех обитателей распугаешь! Хозяева, если услышат, наоборот, не откроют. Решат, психопат ломится! — попытался урезонить Никита и... ошибся.

Музыка в комнате внезапно оборвалась. Кто-то подошел, щелкнул замком, дверь распахнулась.

Лебедь-Белый спиной рухнул в образовавшийся проем. Но не разбился, а рассмеялся. Так вот в чем радость...

Чернявенькая Вика в халатике на очевидно голое тело и в босоножках на, разумеется, босую ногу, пожалуй, еще привлекательней, чем в давешнем плаще и сапожках! И без всякого «пожалуй», пожалуй... Заметьте, халатик не «домохозяйский», а, мол, кимоно, парадно-выходное. Она настороженно окинула взглядом новоприбывших и внезапно вспомнила:

— А-а-а! Мальчики, это вы?

— Нет, не мы! Это тени отца Гамлета! — дурацки пошутил Никита. Но что-то надо же сказать!

За спиной чернявенькой Вики появились другие обитатели квартиры — двое мужчин и две красотки.

— Ой, Нинка! — радостно всплеснула руками чернявенькая Вика. — Это мальчики, которые вчера нас от дикарей спасли!

— Ой, ма-альчики! Пришли! Молодцы! — возрадовалась блондинка Нинка, выглядывая из-за спины пьяненького мужичка в расстегнутой до пупа рубашке.

— Васенька! Вот эти мальчики спасли нашу невинность! Познакомься! — подтянула Вика толстяка-очкарика.

В общем... вот и познакомились. Поручкались со всеми. Лебедь поручкался со всеми, так и лежа на коридорном полу. После чего пружинно вскочил на ноги и принялся обниматься с хозяевами, как со старыми знакомыми. Дольше всего обнимался с женщинами.

Значит, чернявенькая Вика, блондинка Нинка. Плюс огненно рыженькая Татьяна, тоненькая, длинноногая.

Итак, она звалась Татьяна... которая сразу положила глаз на Лебедя-Белого.

Шмер приударил за чернявенькой Викой. Эти чернявенькие... рыбак рыбака видит издалека!

А блондинка Нинка сразу запала на Никиту. Не случайно, выходит, подмигнула еще там, на предновогодней улице.

Ах, да! Тут же еще и как бы мужички-сопернички, нет? Нет. Это не соперники. Не знаем, господа хорошие, чем вы тут до прихода господ офицеров занимались, но в данный момент ваш номер восемь, отдохните-проспитесь. А мы... Что — мы? Мы мирно посидим, пообщаемся, по бокалу шампанского примем с дамами — на брудершафт, так?

Так. Блондинка Нинка в темпе вальса успела уже дважды выпить с Никитой на брудершафт, крепко поцеловав в губы. Ого! В прозрачной кофточке она была просто... просто... Да что там! Никита понял, что в брюках ему тесно. То бишь не целиком ему, а отчасти. От самой дорогой его части. Ну, мужчины поймут. А уж женщины! Блондинка Нинка мелодично хохотнула и как бы ненароком мазнула ладонью по...

— А как насчет выпить за любовь с первого взгляда?

— Легко!

Выпили. Вдвоем. И пусть весь мир подождет. Ни рядом, ни вокруг, ни вообще — никого. Только ты и я. О, темпы! О, amore!

Блондинка Нинка плотно придвинулась, задышала прерывисто и возбужденно.

— Прогуляться бы, — воркнула грудным тоном

— К-х-худа ? — в горле Никиты мгновенно пересохло.

— А... в ванную хотя бы... — она смотрела на него в упор, не мигая.

«В ванную? Вам плохо? — Дурачок, мне хорошо. С тобой. А в ванной будет еще лучше. С тобой...» — такой взгляд. Ну, я пошла. А ты — через минуту-две.

Никита несколько опешил. Конечно, господа офицеры для того сюда и шли — пофлиртовать и кого-нибудь охмурить. Но чтоб так откровенно...

Он плеснул себе в фужер еще вина, выпил для храбрости и потихоньку выбрался из-за стола. Компания оживленно обсуждала падение Лебедя, который находился в центре внимания. Никому не было дела ни до Ромашкина, ни до блондинки Нинки. Пока, во всяком случае. Лови момент!

Поймал. Что было в ванной — если угодно, дело личное, дело интимное. Стремительный петинг, и тут же оральный секс, и последующая «поза львицы», и завершающий обоюдный оргазм — нынче все эти понятия почти даже приличные. Ну так все всё так и... А подробности — для онанистов.

— О-о-о! — громко и протяжно выдохнули, наконец, оба, Никита и блондинка Нинка, завороженно глядя друг на друга. Причем через зеркало. Ну, поза такая, ну.

И замерли. От частого дыхания дамы, зеркало запотело.

Никита напряженно вслушался в происходящее там, за дверью ванной. Одновременно с чувством глубокого удовлетворения вернулась осторожность и неловкость. Черт! Надо же! За пятнадцать минут знакомства не только выпили на брудершафт, но и бурно возлюбились! Вот ведь всю жизнь считал себя скромнягой — и на тебе! Дык! Отказаться? Если «на тебе!»

— Спасибо, мальчик! — воркнула блондинка Нинка. — Ты мой новогодний подарок! А то вокруг который день одни пьяные козлы-импотенты! А ты ничего, хороший. Ступай к гостям. Я — чуть позже. А ты мне понра-авился, знаешь...

Никита из ванной направился к столу, не глядя ни на кого, словно в бессознательном состоянии. Опустив глаза, сел, налил в стакан вина, выпил. И — встретился с пронзительным ненавидящим взглядом соседа. Кто таков? Десять минут назад за столом этого соседа не было.

Рядом с Никитой обособленно плюхнулась блондинка Нинка, радостно воскликнула:

— О! Вот и Олежек проснулся! Милый, голова не болит? Опохмелишься?

Муж! Никита зябко поежился, невольно передернув плечами. Не было печали!

— Дрянь! Шалава подзаборная! — муж внезапно и свирепо отвесил жене звучную оплеуху.

Никиты вскочил. Как бы там ни было, кто бы ты, мужик, ни был, но щас получишь!

Никиту опередил Лебедь. Рефлекс, однако. Женщину бьют! Взметнулся из-за стола, опрокинув стул, стриганул ногами, угодив ступней в грудь невежы. Классическое мае-гери, однако.

Муж сложился пополам и заперхал.

— Ты чего, козел! Оборзел?! Ударить даму! — громогласно воспитывал Лебедь противника.

Никита со Шмером схватили бла-ародного офицера Лебедя за руки, чтоб более не буянил. Ну-ну, Игорь, ну-ну. Ну, всё уже, ну, всё.

Не-ет, не всё. Проперхавшись, муж истерично крикнул:

— Да-аму?! Это — да-ама?! Это всем подряд дама! И тебе дам, и тебе дам, и тебе!.. Эта шалава — моя жена! Имею право воспитывать! А ты, гаденышь, не лезь! — и он, подскочив к Лебедю, ударил его в живот.

Ой, зря. Во-первых, там не живот, а пресс-шоколадка. Почувствуйте разницу. Во-вторых, атлет Игорёха только притворялся, что его крепко держат, а на самом деле имитировал невозможность вырваться из цепких рук.

— Хы! Ударил! Как больно! Все видели! Он меня ударил! Хы! А теперь я! — и, стряхнув сдерживающий фактор в лице Ромашкина со Шмером, ударил. — Чистая самооборона!

— О-о-о! Он мне зуб выбил! — обманутый и к тому же битый муж сплюнул в ладонь вместе с кровью половинку зуба.

На Лебедя накинулась вся присутствующая компания. Общими усилиями вытолкали на лестничную площадку, где он принялся орать на приятелей:

— Да отстаньте вы, дураки! Не пьян я! Трезв! Дайте повеселиться! За что он, сволочь, мне по печени врезал? Отпустите! Больше не буду!

На площадку выглянула чернявенькая Вика:

— Ты что, герой, делаешь! Это же хозяин квартиры, муж Нинки!

— А мне плевать! Пусть руки не распускает!

— Псих ты, Лебедь! Такое веселое застолье испоганил! — огорчился Шмер. — Такой прекрасный вечер испортил!

— Ладно! Отстаньте! Буду смирным. Обещаю больше не ерепениться. Пойдемте мириться. Но как я ему! А? Вот в кулаке клок волос от плешивого! Остатки скальпа! Скальп снял! Ну, я орел!

Компания ввалилась обратно в квартиру, где муж и жена продолжали на повышенных тонах выяснять отношения.

— Дурачок! Я вышла из туалета, а не из ванной! Тебе померещилось! — врала блондинка Нинка, размазывая слезы по щекам.

Косметика на ее лице «поплыла», и сразу стало видно — уставшая женщину «кому за тридцать». Дальний гарнизон, убогий быт, неудачный брак, никаких перспектив на будущее. Унылое беспросветное существование и беспорядочный секс, если повезет, в качестве лекарства от тоски.

Мужу Олегу налили полный фужер водки, который он запил фужером шампанского, и тотчас скис. Притянул к себе супругу:

— Ну, прости, киска! Я ошибся. Погорячился. Извини. Чего не бывает с пьяных глаз! Дай я поцалую твои ангельские губки. Прости дурака пьяного!

Он крепко поцеловал жену. Затем чуть отстранился, понюхал ее лицо. Что за запах? Н-не понравился!

Жена тотчас налила ему еще фужер водки. Пей! И не принюхивайся!

Выпил. И бессильно откинулся на спинку стула, уронив голову на грудь. Блондинка Нинка с трудом подняла тело мужа и выволокла в спальню. Вернувшись, она переключилась на Лебедя. Теперь он стал ее кумиром, кавалером и рыцарем. В кои веки за нее заступились и защитили!

На обратном пути в общагу Лебедь беспрестанно возмущался Ромашкиным:

— Нет, вы посмотрите на этого тихоню! То мямлит, ни рыба ни мясо, а то бабищу сразу в ванной охмурил!

— Еще кто кого охмурил! — посмеивался Шмер. — По-моему, она ему в штаны сама залезла!.. Черт бы побрал этих замполитов! Вечно от них неприятности. Не мог, как люди, посидеть, водки попить, с девчатами потанцевать? Конечно! Зачем ему это? Сразу подавай разврат!

— Ты мне еще аморалку припиши! Не на партсобрание, чай, ходили. Если вам никому не обломилось, попытайтесь не лопнуть от зависти!

— Это кому не повезло? — вскинулся Лебедь. — Очень даже повезло! Я, друг мой Ромашкин, как лысому в череп дал, так его жена оставшееся время ко мне кошкой ластилась. Заметил?

— Что ж ты ее в ванную не пригласил?

— Э, нет. Я с ней — завтра. Пусть помоется-отмоется после тебя, друг мой Ромашкин. Мы ж все-таки не животные. Так что завтра. А ты, друг мой Ромашкин, свободен, как муха в полете. И не спорь, а то так врежу, что чубчик отвалится! Что, будешь спорить?

— Не буду!

Что ж, придется уступить объект без боя. Битва с Лебедем бессмысленна. Победитель ясен заранее, разве что колом врезать по башке. И то бесполезно. Разве что кость слегка прогнется...

* * *

— Тебя послушать, вокруг одни шалавы! Не гарнизон — публичный дом! — возмутился в питерский, интеллигентный Виталик — разведчик (одни питерские по всей стране). — Что не было порядочных приличных семей? Никто не любил друг друга?

— Витя! Я тоже над этим вопросом мучался и переживал, как же так? Пьянство, разврат! А мне приятель мой Шмер популярно объяснил: с кем поведешься, от того и забеременеешь! Ну, с кем еще могут молодые холостяки общаться? В какую приличную семью их позовут в гости? И зачем?

— В принципе, ты прав, конечно! — согласился разведчик. — но как-то это... беспринципно.

— В принципе, беспринципно! Х-хорошо сказал!.. Но мы же не только водку трескали да под юбку девкам лазали!

— Неужто?!

— А то! На службе: от зари, до зари!

Глава 14.

Полевой выход

Завершился Новогодний праздник, пролетела первая неделя января, за ней другая. Наконец, настал тот момент, когда по плану занятий предстояло совершить полевой выход. Солдаты уже немного научились водить танки, стрелять — пора их обкатывать по-настоящему, в обстановке, максимально приближенной к боевой, в условиях горно-пустынной местности. Большинству-то из них придется воевать «за речкой» — тем, кому не повезет с распределением.

Батальон собирал пожитки обстоятельно. В учебные ящики складывали материальную базу, тетради, конспекты, пособия. Старшина роты укомплектовывал вещевые мешки курсантов фляжками, котелками, кружками, ложками, майками, портянками и прочим необходимым барахлишком.

В полночь учебный батальон, рота за ротой, выдвинулся пешим ходом на вокзал. Через час топанья по ночному городку солдаты прибыли на место и заполнили пространство железнодорожного перрона. Затем обычная суета с посадкой в общие вагоны, куда служивые набились плотнее, чем кильки в банке. Еще бы! На каждую роту лишь один вагон!

Поехали!

Семь часов тряски в душном переполненном поезде Никита перенес легко, он ведь не пьянствовал с вечера, как другие офицеры. На душе было легко. Хоть какая-то перемена в унылой и монотонной жизни армейского гарнизона.!

Взводный Васька Чекушкин ночь напролет бегал блевать к унитазу — накануне перебрал, а в вагоне, еще и добавил лишку. Отвык парень пить дрянную водку. Этот старший лейтенант прибыл вместо Мурыгина, по замене, из Афгана. В роту попал перед началом полевого выхода и никак не мог насладиться удовольствиями и соблазнами мирной обстановки в Союзе. Брал от жизни все что мог, а что не мог ухватить, тоже брал, превозмогая себя.

Запах прелых портянок, дегтя, пота, пыли. Плюс аромат тушенки и баночной пшенки из солдатских пайков — самые голодные и нетерпеливые поглощали утреннюю норму. А от офицерского кубрика разило водкой, луком, салом и чесноком.

И вот так семь часов... Но — прибыли. Келита.

— Рота подъем! Выгружаться! Бегом! Бегом!

— Военные! Стоянка поезда в Келите десять минута, — сонно пробубнил туркмен-проводник и скрылся досыпать в служебное купе.

Выгрузились в строго отведенное время. Никто не отстал, не потерялся, не исчез. Поезд протяжно загудел, состав дернулся и исчез в сумерках, постукивая колесными парами на стыках рельс.

По правую сторону от «железки» — бескрайняя пустыня. По левую, в сероватом тумане, — высокие горы, далекие заснеженные вершины. Значит, нам туда дорога, значит нам туда дорога... Не на вершины, допустим, а лишь в ближайшее предгорье.

Батальон ожидал крытый тентом «Урал», в него и загрузили имущество, а курсанты трусцой повзводно двинулись по пересеченной местности. «Уралу» предстояло сделать большой крюк по разбитой грунтовой дороге, а бойцам — совершить тренировочный марш-бросок по прямой. Кто быстрее? Человек или автомобиль?

Быстрее все-таки оказался «Урал». Часть роты в тумане заплутала и прибыла в полевой лагерь вместо полудня только к обеду. Офицеры смущенно посмеивались друг над другом, над собственным неумением ориентироваться на местности, а те взвода, что пришли первыми, радостно поглотили завтрак и обед. Некоторым не досталось ни того, ни другого: нечего блуждать вокруг да около! Давно пора лейтенантам и сержантам выучить кратчайший путь.

Комбат распределил старших от управления батальона в подчиненные роты. Восьмой роте достался зампотех Антонюк. Все мечтали заполучить замполита Рахимова, но и Антонюк не самый худший вариант. Больше всех не повезло девятой роте. С ними разместился начальник штаба Давыденко. Зампотех батальона был тоже не подарок. Антонюка меньше всего интересовали дисциплина и учебный процесс, а был он жуткий халявщик и проглот! Все знали: пьет, как верблюд, впрок, а ест, как слон, — не прокормить. Но, по сравнению с Мироном, золото, а не человек.

Приступить к размещению по «конурам»! Да, иначе этакое жилье и не назвать. То, где предстояло жить командирам, — не единая казарма, а несколько слепленных друг к другу каптерок-кубриков. Размер каждого кубрика три метра на три, а двери в них почему-то напрочь отсутствовали (скорее всего, местные аборигены их систематически воровали). Над дверным проемом зияла дыра, в которую вывели колено от трубы, и присоединили к чугунной буржуйке, затем развели огонь, двумя плащ-палатками временно завесили проход. Живите, командиры и радуйтесь. Солдаты — в просторные лагерные палатки.

Из офицерских комнатушек вымели мусор, оставленный предшественниками-пехотинцами, прибили пыль водой, закидали в печурку-буржуйку дров, растопили. Заволокли внутрь привезенные с собой панцирные койки, установив их в два яруса, застелили постелями, еле-еле втиснули между ними старый обшарпанный стол. В результате обустройства не осталось ни сантиметра свободного пространства. У входа, у очага, посадили бойца кочегарить и на этом закончили наводить уют. Истинно походный быт.

Никита облюбовал себе койку на втором ярусе, там по ночам должно быть гораздо теплее, чем внизу. Шмер лег на нижнюю. Еще две койки первого яруса заняли Неслышащих и зампотех. Шурка Пелько долго пререкался со Шмером за место на нижней койке — для него задрать ногу выше полуметра огромная проблема, грыжа мешает. Мишка тряс ушами и доказывал, что у него боязнь высоты. В результате переспорил.

День и вечер прошли в бытовой суете. Наконец, вечерняя проверка — и отбой. Бойцы, уморившись, быстро уснули и только истопники-дневальные подтапливали печи.

Дневальный Кулешов раскалил буржуйку в «конуре» докрасна и вскоре был выставлен в палатку с указанием вернуться через три часа. Успешное начало занятий предстояло обмыть, а лишние глаза и уши товарищам офицерам ни к чему.

Неслышащих уселся было за столом что-то писать в ротном журнале боевой подготовки.

— Слышь, Неслышащих! — окликнул его взводный с не менее говорящей фамилией Чекушкин. Мы собрались пить или походные дневники вести? Садись у печки и пиши сколько душе угодно. Куприн, ты, наш! Заодно дровец подбросишь. Верно говорю, товарищ майор?

Зампотех, майор Антонюк воспрянул. Хоть о чем-то его спросили за день! Обратили на него внимание!

— Да-да! Капитан, давай отложи эту писанину на завтра. Надо поужинать, как следует! «Гранатовый браслет» завтра допишешь...

— Или «Поединок», — хихикнул Шмер.

— Хорошо-хорошо. Я не буду мешать, — засуетился Витька Неслышащих. — Сейчас-сейчас, не обращайте внимания. Наливайте, режьте, открывайте.

Да кто ж на тебя внимание-то обращает, Безропотных ты наш! Чекушкин отодвинул в сторону стопку тетрадей и поставил поллитровку, несколько банок сухпайка, хлеб, кружки.

Старлей Чекушкин прибыл в полк всего ничего, в ноябре. Парню не повезло по службе — воевал два года в Афганистане и по окончанию положенного срока, по замене, попал в Туркво, вместо «приличного», цивилизованного западного округа. Поговаривали, что всему виной служебные нарекания. «Залетчик», нарушитель дисциплины, разгильдяй... Раньше в роте был один ветеран войны, ротный Неслышащих, теперь их стало двое — вместе со взводным Чекушкиным. Но Витька Неслышащий воевал всего три месяца, даже точнее, участвовал во вводе войск (если не врал, то аж несколько раз стрелял). А Васька Чекушкин — парень конкретный, задиристый, нагловатый. Он с первого дня подмял под себя Незнающих и стал практически руководить ротой. Если раньше Витька еще мог давить на взводных капитанским званием, то теперь беспомощно махнул на все рукой и по каждому пустяку советовался со старшим лейтенантом Чекушкиным.

М-да. Один бестолковый ротный — беда для роты, а два бестолковых офицера — катастрофа. Витька Незнающий — «удивленный жизнью», а Васька Чекушкин — «без царя в голове».

Огненно-рыжий, голубоглазый, высоченный, был Чекушкин бесконечно самоуверен и бесконечно глуп. Едва приехал, как подцепил триппер, о чем гордо объявил во всеуслышание. Либо эта инфекция с ним приехала из Ташкента, либо (что правдоподобней) он с ней перемещался по службе. Вначале его назначили в лучший батальон и в лучшую роту. Как-никак боевой офицер! Но после нескольких дисциплинарных проступков и «художеств» в гарнизоне его перекинули к нам, вместо внезапно убывшего в Германию Мурыгина (его Лилька кому-то, видать, хорошо дала, как умела и любила это дело, скорее всего, полковому кадровику, и семья Мурыгиных в спешном порядке, почти экстренно отправилась за границу). Такой вот нам подарочек — Чекушкин... Фамилия, данная предкам, зачастую полностью соответствует характеру ее обладателя, отображает его наклонности. Васька Чекушкин был истинным «чекушкиным». Пил практически каждый день и помногу. Кроме того был хроническим бабником. Несколько раз ему били физиономию чьи-то мужья, застав со своими женами, несколько раз он сам кого-то бил. Триппер же расползался по гарнизону в геометрической прогрессии, создавая угрозу здоровью любвеобильной части молодых офицеров. Вот такой вот Чекушкин...

Стол, можно сказать, накрыт. Дневальный Кулешов принес сковороду с горячей жареной картошкой, тарелку зеленых маринованных помидорчиков, банку тушенки. И опять отправился в палатку к взводу.

Офицеры дружно уселись за стол и взялись за ложки. Бутылка водки по-прежнему стояла в гордом одиночестве в центре стола.

— Не понял! — возмущенно не понял Чекушкин. — Вы что, все нахлебники? Где водка, жлобы?

Антонюк деловито накладывал еду в свою тарелку, словно вопрос не к нему. Шмер виновато отвернул физиономию в сторону, семафоря зеленым ухом, Неслышащих на то и Неслышащих, закатил глаза и глупо ухмыльнулся. Ромашкин открыл пустой портфель и изобразил поиски чего-то ценного, что взял, но потерял.

Ситуацию смягчил зампотех роты Шурка Пелько, выложив на стол алюминиевую фляжку:

— Тут спирт. Водку я не взял.

— Сойдет и спирт, — обрадовался Чекушкин. — Шурка ты молодец! А замполит Ромашкин чего молчит?

— А кто предупредил, что нужно пойло с собой брать? — Я думал, что мы на занятия едем. Виноват, исправлюсь! Завтра куплю непременно.

— Купит он! Где ты купишь? Что купишь? До ближайшей лавки десять верст! Если, конечно, товарищ майор завтра авто выделит, то десять верст — не расстояние. Со Шмером на пару прокатитесь. С него тоже причитается. А, товарищ майор? Насчет авто?

Халявщик Антонюк утвердительно кивнул. С него, получается, завтра лишь казенное авто в счет сегодняшней пьянки. Устраивает!

Офицеры достали из чемоданов и портфелей маринованные огурцы, банки с кильками в томате, шпроты. Ну-с, приступим?

Единственную бутылку водки разлили по стопкам на один заход и тотчас принялись за спирт.

— За успехи в боевой и политической подготовке! Гы!

— Ура-ура-ура! Гы!

Начали! И продолжили. И продолжили. И продолжили... Подробности к черту. Всегда одно и тоже. Вполне свинское дело — напиться до зеленых соплей и вырубиться. Чтобы поутру очнуться с кроличьими глазами и трещащей башкой...

Из подробностей — разве что краснорожий Антонюк, халявщик, чавкающе жрущий с ножа куски масла без хлеба. Из подробностей — моментально «поплывший» Неслышащих, подозрительно ерзающий. Из подробностей — раздухарившийся Чекушкин с очередной фляжкой спирта...

И продолжили, и продолжили. И — закончили. Спят усталые игрушки. Общий дружный храп.

...С подъема рота пришла в движение, началась бестолковая суета. В восемь часов — начало занятий по вождению. Ромашкину предстояло быть старшим на препятствии, контролировать правильность выполнения упражнения. Вставать не хотелось, но — долг требует повиновения. Никита натянул галифе, надел носки и потянулся к сапогам. Отчего-то они не стояли возле табурета, а лежали в сторонке и были какими-то сырыми.

— Кулешов! Ты что воду ночью разлил?

— Никак нет, я ничего не разливал! — ухмыльнулся солдат, отводя глаза в сторону.

— А кто?! Почему сапоги у меня сырые?

— А вы у ротного спросите.

Ротный Неслышащих вскочил, зычно скомандовал:

— Быстро строиться! Товарищи командиры, хватит на койках сидеть! — и шустро выскочил из «конуры».

Дневальный Кулешов огляделся по сторонам и пробормотал, наклонившись к Никите:

— Это он вам в сапоги нассал.

— Что-о-о?! Ка-а-ак?!

— А запросто! Ротный среди ночи вскочил и к вашей койке устремился, штаны расстегнул и напрудил. Снайпер! Не промазал, точнехонько в правый сапог попал. Я их перевернул и мочу слил за дверь. Чтоб не воняло.

Да-а-а. И это уже диагноз. Не впервой, блин! Контуженый, блин! Пыльным мешком по кумполу! «Удивленный жизнью»! Но не до такой же степени, блин!

— Гы-гы-гы! — издал Чекушкин.

— А вам, товарищ старший лейтенант, он в сумку напоганил, она возле койки лежала.

Чекушкин мгновенно перестал ржать, схватил полевую сумку, приподнял, тряхнул... Да, так и есть, напоганил...

— Уб-бью недоноска! — рассвирепел Чекушкин.

— Гы-гы-гы! — издал уже Мишка Шмер, лежащий под одеялом и не желающий подниматься. Его судьба хранила. Или просто Витька Неслышащих иссяк, и на окропление шмеровской амуниции резервов организма не хватило.

— Да я... я даже генералу не позволю гадить себе в сумку! Ну, кандец котенку!!! — и Чекушкин выметнулся из «конуры» с намерением... ну, с понятным намерением.

Никита ринулся было следом — надо, надо ротному подрихтовать морду за нанесенную обиду! Смыть кровью! Ринулся было, но остановился. А что на ноги надеть? Тапочки? По грязи-то! Сапоги?.. Вот эти самые, ага!

Судя по визгу, а потом и истошным воплям снаружи, взводный Чекушкин сладострастно осуществлял свои намерения в отношении ротного. Осуществлял, осуществлял и — осуществил. Копытный удаляющийся перестук — вырвался-таки Неслышащих, побежал-побежал. Куда подальше.

Чекушкин вернулся с удовлетворенным оскалом на лице:

— Ты чего не вышел бить ротного, Ромашкин? По делу же! Заслужил!

— Да? А в чем? Босиком? И где потом отмываться? Воды-то нет!

— Гм, помыться тут действительно негде. Ну, нечего. Будь спок, я ему за нас двоих отвесил, по полной!.. Да, слушай! А как ты на занятия пойдешь? В тапочках?

— А никак! Вообще не пойду! Пусть сам на препятствия становится! Нечего на вышке вместе с зампотехом сидеть! Вот так вот!

— Тоже верно, — согласился Чекушкин. — А поехали тогда купаться?

— Куда? Воды нет, говорю, а ты — купаться!

— Где нет, а где есть! В Бахарден поехали! Там озеро подземное! Просто восьмое чудо света!

— А тогда и я не пойду на занятия! — обрадовался Шмер. — В знак солидарности! Тоже хочу купаться!

— Э-э, нет уж! — погрозил пальцем Чекушкин. — Ты не пострадал никак. Вот если б тебе в фуражку прыснули — другое дело! А так без всех нас занятия наверняка сорвутся. Топай на учебное место, сачок! — он вытолкал Мишку из «конуры». — Купаться едут лишь пострадавшие! Так, Ромашкин?

— Так. Вот позавтракаем и...

А чем, собственно, позавтракаем?

Кулешов вновь ввалился — с охапкой дров и сбросил их к печи.

— Кулешов! А где хлеб, масло? Сожрал ночью? — напустился Никита на бойца.

— Что вы, товарищ лейтенант! Как можно?! Мне и картошки хватило!

— А где оно тогда? Вечером полная тарелка стояла! И где сахар?

— Дык, это ваш майор стрескал. Зампотех...

— Когда? Ночью?

— Угу, все подъел. Пока вы спали... Там и моя утренняя порция была...

— Ну, компашка подобралась! — взъярился Чекушкин. — Зассанец и живоглот! Нет, я в такой обстановке находиться более ни минуты не могу! Нужно успокоить нервы! Ромашкин, ну ты едешь?

— А куда это? Далеко? Что за Бахарден такой? И на чем поедем?

— Рядом! Отсюда лишь несколько километров. Я, по молодости, до Афгана служил в этих местах. Тут в горах замечательное подземное озеро, жемчужина Туркмении!.. Возможно, и всей Средней Азии! А на чем поедем... Сегодня же старшим на дежурной машине катается Колчаков. Берем его с собой и едем! Заодно для лагеря наберем дров и воды. Типа не развлекались, а работали!

Вадик Колчаков, разумеется, моментально согласился.

Взяли с собой и солдатика Кулешова, что б на пару с солдатиком-шофером дрова грузил и воду таскал. Сотня балбесов будет танки калечить, а мы для них дрова на себе таскать? Не офицерское это дело...

Пять минут на сборы, и в путь! По пути заскочили в сельмаг за водкой и продуктами. Разве можно без дополнительного подогрева купаться! Ящик водки поставили в кабину «Урала», в вещмешок накидали консервов. Эх, что бы тут делала местная потребкооперация без русских офицеров, как бы план торговли выполняла-перевыполняла!

Грузовик трясся на ухабах по безлюдной местности. Чекушкин уверенно указывал маршрут.

И действительно — несколько километров всего! Машина остановилась перед одноэтажным домиком среди чахлых деревьев. На вывеске было начертано «Ресторан». В дальнем конце двора — еще домик, на вывеске было начертано «Гостиница». Просторная площадка пуста, ни одного автомобиля.

Васька Чекушкин устремился в ресторан разведать обстановку, а приятели-лейтенанты выбрались из машины размять ноги. От дорожного тупика вверх шли крутые ступеньки в сторону пика остроконечной горы. У подножия вершины они терялись за гигантскими валунами.

— Наверное, там и есть пещера? — предположил Колчаков. — Может быть, туда лифт спускается? Ну, не тоннель же в подземелье прорыт через ресторан! Не дай бог, Чекушкин каким-нибудь потайным ходом через стойку бара уйдет в подземелье купаться и нас тут бросит. Что-то его долго нет.

Взводный появился через полчаса — с бутылкой коньяка в одной руке и стаканами в другой. За ним семенил на кривых ногах, держа в руках дымящиеся шампура с шашлыком, местный повар. Лоснящееся от жира лицо источало радушие и счастье от приезда гостей. Еще бы! Очевидно, они тут первые клиенты за несколько дней.

— Мужики! Быстро пьем и быстро кушаем. И Арам отопрет нам вход в пещеру.

— Арам?

— Повар. И он же смотритель озера. Он армянин, — у Чекушкина прорезался тон завсегдатая местного заведения.

— А что, вход под землю запирается? — удивился Никита.

— Конышно! Конышно дарагой! — подтвердил Арам. — Как не закривать, обязательно закривать нада. А то кто-нибудь пьяный забредет и утонет. Или какое зверье нагадит.

— Под зверьем он имеет в виду животных или местных аборигенов? — громко прошипел Колчаков на ухо Никите.

Армянин Арам расслышал, улыбнулся:

— И тех и этих, дорогой! Всем им нечего делать в культурном заведении. Пусть моются в канале имени Ленина или арыках! Вы тоже, я прошу, только купайтесь. С мылом, с шампунем — не надо. Это потом — душевая кабина в гостинице есть.

Куда только акцент армянина Арама сразу подевался?!

— Без проблем, хозяин! — усмехнулся Колчаков. — Мыться в душе. Какать и писать в туалете. Кушать за столом. Просветил, спасибо, дорогой!

Лицо повара расплылось в еще более радушной улыбке, он пожелал приятного аппетита и засеменил обратно.

Чекушкин налил коньяк, произнес тост за дружбу между народами и осушил в три глотка полный стакан. Никита и Вадим отхлебнули по половине и принялись за сочный шашлык. Мясо на косточках было замечательно прожарено!

— Эх, как хорошо! — с надрывом произнес Чекушкин. — Век бы тут сидел и смотрел на заснеженные вершины. А какое замечательное небо на Востоке по ночам! Безоблачное, высокое! Мириады звезд по всему своду, мигают, блестят холодным светом. Сказка! Фантастика! Лежишь порой на спине и разглядываешь знакомые и незнакомые созвездия. Романтика! Скажу вам, братцы, в Афганистане небо самое большущее.

Ничего себе, Чекушкин! Да ты поэт! Еще и связно излагаешь порой! А так и не подумаешь ни за что.

— И что с этой романтикой делать? На хлеб вместо масла намазывать? — спустил «поэта» с небес на землю Колчаков.

— Скучный ты мужик, Колчаков! — Хоть и поешь хорошие белогвардейские песни, но не гусар, нет! Зря тебя гусаром величают.

— Что ты получил за риск в Афгане, Вась? — сменил тему Никита. — Сколько платила Родина за героизм?

— Не так чтобы очень много, но на жизнь хватало. Если водку и коньяк не покупать, то вполне даже прилично. Двести шестьдесят семь чеков. И на книжку пятьсот рублей переводили. Приезжаешь в Ташкент, а там кругленький счет в полевом банке. Снимаешь деньги и вперед, гулять по девочкам. Отрыв на полную катушку! На неделю хватало по ресторанам помотаться до полного истощения сил и средств. А в Афгане чеки тратил на шмотки, да магнитофон «Sony» купил. Там сильно не покутишь — в Кабуле бутылка водки стоит двадцать чеков, в Джелалабаде все пятьдесят. Пять бутылок — и нет получки. Так что я, в основном, пил спирт и самогон из винограда, «Шароп» называется. И знаете, вкусно! По крайней мере, щадит хилый организм. Я ведь его лично изготавливал и знал, на чем основан продукт, на каких ингредиентах. Честное слово, мне уже хочется вернуться обратно «за речку». Там была воля, нормальная жизнь, боевая, настоящая служба. И дружба! Не то, что тут. Мозгомойство, долбодубизм

* * *

— Э! «Шароп» — вкусно? — встрепенулся разведчик Виталик. — Дрянь дрянью!

— Пробовал, знаю! Самая вкусная вещь была в Афгане — армянский коньяк! — солидно подтвердил Котиков.

— Совершенно справедливо! — согласился Кирпич, опрокидывая в бездонную глотку очередной стакан. — Сашка Мандретов не дал бы соврать. Ох, любил он это дело! В смысле, коньяк армянский. Ну, Сашка Мандретов, командир героической первой роты! За его здоровье! За славного сына обрусевшего греческого народа!

— И долгих ему лет! — поддержал Серж.

Глава 15.

Пещера Али Бабы

— Когда в пещеру полезем? Что-то прохладно стало, — поежился Ромашкин. — В конце концов, я не пьянствовать ехал сюда, а купаться. Пить можно и в лагере, в теплой «конуре».

— Не гони волну, замполит! Сейчас прибежит специально обученный туркмен, отопрет решетку, включит освещение, проводит до подземелья. Ты же не хочешь свернуть шею в темноте?

— А что, там темно?

— Конечно! Это ж пещера, а не какой-нибудь овраг. Глубокая пещера Али Бабы. Сказку в детстве читал? — усмехнулся Чекушкин. — Вот это она и есть. И клад где-то там замаскирован, возможно... Ага! А вон и проводник спешит!

Маленький сухонький старикашка-туркмен прихромал к машине:

— Салам! — произнес он и жестом показал: мол, следуйте за мной.

Проследовали.

— Товарищи командиры! А нам можно с вами искупаться? — подали голос Кулешов и солдатик-шофер.

— Можно! Но вначале сбегайте в душевую и помойтесь! — распорядился Чекушкин. — От вас портянками за версту воняет. А под землей и так воздух спертый. Бегом! Догоните...

Кулешов и солдатик-шофер помчались мыться. Офицеры, сказано, проследовали за старикашкой.

Тот поминутно оглядывался назад, что-то сердито бормотал про себя, энергично тряся редкой седой бородой. Чем выше они поднимались по серпантину, тем сильнее дул ветер. Врываясь в небольшую пещеру в конце тропы, он издавал звуки, напоминающие фальшивое пение простуженного человека.

— Джинн изволит сердиться! — произнес нарочито мрачно Чекушкин. — Или не джинн. Дух самого Али Бабы.

Добрались. Туркмен отомкнул массивную, выше человеческого роста решетку, дернул рубильник на электрощите и щелкнул потайным включателем. Минуту назад казалось, что сразу за решеткой — провал в таинственную мрачную бездну, где обитает злобный джинн. На самом деле — широкая площадка, которую соорудили обыкновенные люди.

Тут их и запыхавшиеся солдатики нагнали, у входа, — Кулешов с шофером, свежевымытые, полуголые. Быстроногие олени...

Никита легкомысленно пошел вперед и едва не загремел по ступеням, которые резко повернули вниз и влево. Вырубленная внутри скалы лестница имела крутой наклон и представляла собой закрученную против часовой стрелки спираль. Небольшие перильца из металлических прутьев — довольно жиденькие, раскачивались, за них лучше не хвататься.

Внизу действительно разверзлась пропасть глубиною несколько десятков метров. Никита благоразумно отпрянул к стене и уцепился за выступающий из нее остроугольный камень. Он взглянул вверх — там, высоко над головой, светила тусклая одинокая лампочка. Лучше бы не смотрел вверх — стены закружились и поплыли перед глазами. Никита зажмурился. Страшно! Вот ты какая, клаустрофобия! И вот ты какая, боязнь высоты, в придачу!

— А не лезь поперек батьки, герой! — придержал сзади Чекушкин. — Думал, спелеологом быть легко и просто? Улетишь вниз, костей не соберешь! Дай-ка я впереди пойду. Дорогу ветерану — следопыту!

Держась за плечи Никиты, он обошел его и аккуратно потопал вниз по ступеням, цепляясь за скальные выступы.

Ромашкин потряс головой и вновь огляделся. Ствол пещеры был в диаметре метров десять, имел форму купола цирка «шапито». Над лесенкой, выдолбленной в горном монолите, метрах в семи нависал каменный свод, где и была закреплена лампочка. Внизу — квадратная площадка с яркими фонарями по периметру. Воды как-то нигде не видать. Где-же озеро-то?

Осторожно ступая по неровным ступенькам, след в след спустились в нерукотворную шахту и из полумрака выбрались на освещенную террасу, сооруженную на шероховатом граните. Тут по углам висели четыре светильника, а над перилами был закреплен яркий прожектор. Под террасой действительно (о чудо!) плескалась вода. Вернее не плескалась, а расстилалась черная, спокойная водяная гладь. Настоящее озеро «мертвой воды»! Для того чтоб в него погрузиться, предстояло спуститься еще по нескольким скользким, узким ступеням на другую площадку. А вот с нее уже можно было нырять.

Какая неописуемая, величественная красота, сотворенная неведомыми силами, открылась взору! Какое великолепие и чудо создала природа! Сверху, на поверхности, безжизненные горы и выжженная солнцем пустыня, а под землей замечательный водный мир. И если у самого входа промозгло и сыро, то внизу холод совершенно не чувствовался. Наоборот, тепло, словно попали в другое время года. Вода тихо шуршала о камни, значит все-таки это живая вода, а не «мертвое море». Интересно, а есть тут рыба?

— Васька, в озере живность какая-то имеется? Лягушки там, пиявки?

— Не боись! Ни крокодилов, ни змей! Акулы отсутствуют, барракуды не водятся! Пираньий тож нет. Проверено. Никто тебе яйца в воде не откусит! Раздевайся и ныряй. Водица чистая, можно сказать стерильная. Надеюсь, такой останется и после наших чмошников!

Ромашкин, Колчаков, оба солдатика разулись на верхней площадке у входа в пещеру и вниз спустились босиком (даже без носок), так как тапочек не взяли, а ненавязчивым местным сервисом наличие сменной обуви не предусматривалось.

Никита снял китель, брюки, майку... Трусы? А! И трусы! Чтоб после купания форму не замочить. Остальные поступили аналогично. И без неуместного в чисто мужской компании стеснения устремились к воде. О-ой, води-ичка! Как парное молоко! Не менее тридцати градусов!

Обоих солдатиков, окунувшихся несколько раз, отправили наверх, от греха подальше. Чтоб не плевались. Дрова там, вода, все такое... Хорошего помаленьку! Еще утонут, отвечай за них!

— Ох, хорошо! — воскликнул Колчаков, выныривая через минуту из воды. — Там глубина — не донырнуть! Я уж не стал опускаться ниже. Темно как у негра... Нырнешь, Никит?

Нырять Никита не любил — уши закладывает. Лучше он поплывет вперед, посмотрит, что там дальше.

Прожектор и фонари освещали овальное водное зеркало размером приблизительно двадцать метров на пятьдесят. Вдалеке каменный свод, резко снижаясь, опускался к воде. Непонятно, что это — большой и глубокий колодец, заводь от подводной реки или залив широкого озера? Кто построил, такой «бассейн»?

— Алади-и-инн! Али-и Баба-а-а! Джинны! — заорал, сложив ладони рупором, Никита.

Со скального купола булькнул мелкий камешек. Так, больше не орать! А то, не ровен час, накличешь булыжник на голову.

Никита несколькими гребками добрался до нависшего гранитного гребня и очутился перед торчащим из воды массивным каменным выступом. Вскарабкался на валун. Что удивительно, глыба теплая и гладкая — ни тины, ни водорослей, ни мха. Все мертво и безжизненно, только сглаженные водой гранитные края. Купол в этом месте нависал на высоте двух метров над головой. Далее потолок опускался еще ниже, соединяясь с кромкой озера. Видимо, этот валун когда-то был частью стены, которую подмыло, и она рассыпалась. Вода уходила в черную непроглядную темень, и что там в этой мгле разглядеть было невозможно, хотя и разбирало сильное любопытство.

— Разведаем? — предложил Никита подплывшему следом Колчакову.

— Можно попробовать. Но до тех пор, пока оглядываясь назад, будем видеть хоть лучик света. Как исчезнет — плывем обратно.

Осторожно гребя, углубились еще немного и почти уперлись в нависающий потолок. Продвигались, держась руками за острые камни, чтоб не удариться нечаянно о какой-нибудь остроконечный выступ. Вроде бы свод дальше в пещере вновь поднимался вверх, но свет ламп сзади совсем потускнел. Пора возвращаться обратно.

— Жутковато! — признался Колчаков. — Как перед преисподней, а?

— Не без того! — признался Ромашкин. — И вода намного теплей стала. Может, черти кочегарят? Поплыли обратно?

— Поплыли!

Поплыли... Когда — туда, было ощущение, что с километр преодолели. А как обратно — чуть ли не меньше стометровки.

Заветный камень находился на прежнем месте. Значит, полный порядок! Реальность не исчезла, жизнь продолжается! Фонари светят, потолок не рухнул, врата преисподней не открылись! Рановато туда, погодим.

— Ну, что? Теперь поплыли на террасу к одежде?

Поплыли. На свету как-то веселей.

— Сейчас только еще разок нырну! — впал в азарт Колчаков. Нет, я это дно доста-ану! — нырнул.

А интересно, русалки здесь водятся? Крокодилы-змеи, акулы-барракуды — нет, если верить Чекушкину. А вот русалки? Русалки, ау! Тут в первозданной наготе плещутся более чем достойные мужики!

Где-то под каменным сводом раздался звонкий женский смех. Как по заказу! Действительно, пещера Али Бабы! Только подумаешь о русалках, и пожалуйста!.. Или глюк? Никита потряс головой, но женский смех повторился. Никита похолодел — в теплой воде. Здрас-с-сьте!

— Не понял! — вынырнул из глубин Колчаков. — Это только мне мерещится? Или?..

— Глюк! — выбрал меньшее из зол Никита. — У обоих. У нас глюк. Причем одинаковый. Так бывает, я читал.

Мало ли, что читал! Жизнь богаче наших представлений о ней. Не глюк.

Не глюк, однако... Ромашкин с Колчаковым, более чем достойные мужики в первозданной наготе, поимели счастье наблюдать веселую компанию, спускающуюся по ступеням. Впереди — толстый туркмен, за ним — три стройные девицы, а замыкающим — офицер в шинели и с портфелями в обеих руках. Блин! Этот замыкающий явно из Ашхабада, штабной! На полигоне все офицеры одеты в бушлаты, а этот в шинели! Только нарваться на проверяющего не хватало в тайном подземелье!

На «пляже» новоявленных экскурсантов приветствовал Чекушкин громкими возгласами восхищения неземной красотой посланниц небес. Он, словно петушок вокруг курочек, что-то «кудахтал», щебетал, смеялся, совершенно не стесняясь отсутствия одежды. Даже не сымитировал ладонями «фиговый лист».

Девицы взвизгнули, дружно рассмеялись.

— Ребята, плывите сюда! Тут к нам шикарные девчата в гости!

Гм! Нахальства Чекушкина хватило бы на троих. Но Никита и Колчаков, хоть их с Чекушкиным аккурат трое, вылезать постеснялись. Без плавок-то! Плавали вокруг до около с якобы независимым видом (как бы до своей одежды добраться?!) — типа да мы еще поплещемся, нам и тут хорошо. Эх, а хотелось, хотелось пообщаться с девицами... Пришлых мужиков двое, а девиц — три. Перебор. Один экземпляр явно свободен для обхаживания. Если начнется разврат, не скучать же ей, не для того пришла. Или это «дуплет» для толстяка? Не переломишься, толстопуз? Тут другие тоже хочут.

Гм! Хочут-то, хочут, но кто ж им даст, изначально бесштанным! Как бы положено сперва представиться, каблуками щелкнуть, к ручке приложиться, всё такое... А уж потом... М-да, проблема!

Проблему в одночасье решили сами девицы. Если гора не идет к Магомету, то... Девицы скинули с себя все и бросились в воду. Две — голышом, а третья, относительно стеснительная, что ли, всё-таки в трусиках.

Чёрт! Подбор — как... на подбор. Брюнетка, блондинка, рыженькая. Ведьмы с лысой горы?

— Привет, мальчики! Вам тут не скучно без нас?

— Исскуча-а-ались! — нарочито страстно протянул Колчаков. Если вдруг что, спишется на шутку. — А вы, девушки?

— Ой, а мы-то-о-о! — не менее страстно в голос отозвались девушки. И похоже, на шутку не списать.

— С такими-то ухажерами и скучать? — кивнул Никита в сторону сухопутных толстяка и шинельного. (На всякий случай, соломки подстелить...)

— Это?! Ухажеры?! Ой, я ум-моляю! — закатила глаза рыженькая. — Импотенты какие-то!

— О как! — фальшиво посочувствовал братьям по полу Колчаков. — А мы вот мы с Никитой — нет. Мы — не-е-ет, девушки, учтите!

— Что ты всё «девушки, девушки»! — хохотнула брюнетка, подпрыгнув в воде и продемонстрировав две зам-м-мечательные «боеголовки». — Чтоб у тебя такая дырка в голове была, какие мы девушки!

Рыженькая с блондинистой рассмеялись:

— Ну, ты, Ксанка, даешь! Как скажешь, так хоть ложись! — русалочий смех, русалочий, зазывный.

— Ошибка! — мнимо строго упрекнула подружек брюнетка (ага, Ксанка!). — Нарушена последовательность. Сначала — скажешь. Потом — ложись. И уж потом — даешь!

— Это у кого как! — блонда пристально взглянула, впрочем, не на подружка, а на Никиту. — Я и стоя могу, не ложась. А ты? Никита, да? Правильно поняла?

— Н-никита. П-правильно. А вас, простите... Нет, ну чтобы просто знать хотя бы...

— Ее звали Ната ! — грудным голосом проворковала блонда. — Нате Нату Никита!

— А меня Вадим! — представился Вадим, протягивая руку рыженькой.

Та схватила его за ладонь, резко потянула к себе и обхватила бедрами. Ого! Непосредственность, граничащая с бесстыдством.

— И-р-р-рина, — прорычала она мурлыкающе, закинув руки Вадиму за шею и прижавшись к его груди своими твердыми сосками.

Тот инстинктивно отпрянул назад и ушел с головой под воду

— Ой! Утонул мальчик! — нарочито испугалась рыженькая Ирина, не выпуская затонувшего Колчакова из объятий. — Ой! А был ли мальчик?! О-о-ох...

«Мальчик» явно был. И даже находясь под водой, явно подавал признаки жизни, судя по чувственному «О-о-ох...» оседлавшей его «наезднице». Ну да, Колчаков большой любитель нырять, а уж что он там во глубине делает и чем, собственно, — догадайтесь с двух раз.

— Что, правда, Ната ? — Ромашкин смущенно отвел глаза от резвящейся парочки и как бы продолжил светскую беседу с блондой.

Очень трудно изображать светскую беседу, будучи голым и будучи лицом к лицу в сантиметрах от голой же блонды. Еще и при том, что собственный организм реагирует адекватно ситуации. То есть, как пишется в старых целомудренных книжках, восстание плоти... Да-а, восстание плоти имеет место быть. Хорошо хоть под водой не видно.

— Вообще-то Натэла, — призналась блонда. — Но ведь почти Ната , скажи? Ника и Ната , символично, а? Просто знак с неба — для серьезных отношений.

— Ты еще о возвышенной любви что-нибудь ему скажи! — хихикнула брюнетка Ксанка, шлепнув ладонью по водной глади в направлении Никиты и Наты, обрызгав.

— Отстань! — манерно фыркнула блондинистая Ната.  — Не приставай!

— Я? Пристаю? Очень надо! Вы тут, судя по всему, распределились между собой? Мне чужого не надо. Вон на бережку еще экземпляр, вакантный — рыжий, голубоглазый. Эх, люблю высоких. Девчонки, я поплыла! На берег!

И поплыла. приподнимая ягодицы над поверхностью, широко разбрасывая ноги при гребках. Ух-х!..

Никита снова смущенно отвел глаза — теперь уже от брюнетки, вплавь поспешающей к Чекушкину. И вновь наткнулся на пристальный взгляд блонды Кати, очень говорящий взгляд.

— Кха! Кха...Ната, А ваши попутчики не возмутятся, что мы тут в воде... кувыркаемся?

— А что, покувыркаться нельзя? У нас же ничего не было... — невинно захлопала ресницами блондиночка. И бесстыдно добавила: ...пока.

— Нет, ну все-таки... — промямлил Никита.

— Вон тот толстый — Байрам, — усмехнулась блонда, снизойдя до объяснений. — Давний дружок Ксаны, любовник, скажем так. Он ее сюда уже несколько раз привозил. Пусть сам с ней личные проблемы решает. А мы с Иркой — вольные пташки. Байрам нас с Иркой для этого капитана взял. Капитан какой-то странный. Байрам ему говорит, мол, развлекись с девочками, а тот грустит и беспрестанно курит. Мы в «Фирюзе» с утра шампанским баловались все вместе, ну а потом: «А поехали? А поехали!» Байрам говорит, если капитан будет сачковать, он нас всех сам обслужит. Охота была!.. А тут — вы! Как удачно!

Удачно, м-да.

Колчаков наконец вынырнул, отфыркался моржом. Надо понимать у него не только фырканье моржовое. Они с рыженькой Ириной о чем-то коротко переговорили и... поплыли судорожным брассом во мрак, к тому самому камню. Ну, понятно о чем таком они коротко переговорили. Спустя минуту из мрака донеслись громкие стоны, мужской и женский. Отнюдь не потому, что оба ударились об валун в темноте.

Никита, глядя за спину блонде Нате, в направлении валуна, неловко ворохнулся в воде, подавшись чуть вперед: что это там у них? нет, просто на всякий случай! вдруг случилось что-нибудь?

Случилось-случилось, робкий ты наш! У них уже случилось. А мы что ж стоим, робкий ты наш? Взгляд блондинки Наты стал пристальней некуда, она провела язычком по губам.

Подавшись чуть вперед, Никита непроизвольно ткнулся ей в бедро... э-э-э... своей восставшей плотью.

— О, извини! Я случайно! Не хотел.

Врешь, братец! И желал и хотел! Блонда Натэла, быстро сунув руку под воду, крепко схватила Никиту за...

— Ой, что это тут! — и не отпускала.

Колчаков со своей русалкой уже возвращались из-за камня — в направлении террасы, по диагонали. Мы славно поработали и славно отдохнем! Никита и Ната были вне их траверза.

— Наша очередь! — блонда Ната еще раз провела язычком по губам. Сплаваем за пределы лагуны? Хочешь узнать глубину моей лагуны?

Да в конце концов! Он живой человек! И... »на привязи».

— Сплаваем! Хочу!

— Очень?

— Ну, очень. Очень!

Да-а, настолько очень-очень, что даже слишком... слишком быстро. Слишком быстро всё кончилось. Только началось и тут же кончилось. Даже слишком. У кого случался большой перерыв в общении с женским полом, тот поймет.

— Может еще разок? — предложил Никита явно разочарованной блонде.

— Слабаки вы, мужики, — вздохнула она, скользнув губами от шеи Никиты до его груди, затем к животу...

От террасы зычно позвали:

— Эй, водоплавающие! К столу! Второй раз приглашать не будем! Утонете голодными!

К столу, так к столу. Восстановить силы не помешает. А там, глядишь, еще разок сплавать...

На берегу Никита стряхнул ладонями с тела воду, подергал руками и ногами, разбрасывая брызги, как дворняга после купания. Полотенца-то забыли взять! Ну вот, теперь можно и присоединяться к компании. Только трусы он все-таки натянет — у любой непринужденности должны быть свои границы.

На верхней террасе, оказывается, имелся столик. Металлическая столешница была вмонтирована в каменную глыбу, а сиденьями служили две вытесанные в скале лавки, гладкие и широкие.

Толстяк Байрам развалясь возлежал на одной из них.

На второй — Чекушкин между двумя мокрыми полуголыми (уже таки полуголыми, а не голыми) девицами.

Офицер в шинели понуро сидел с бутылкой пива в сторонке. Где-то Никита его раньше видел! Присмотрелся вблизи и понял, что где-то определенно видел!

Брюнетка Ксана притулилась в ногах толстяка Байрама и массировала его ступни, а он тем временем лениво жевывал шашлычок на косточке, запивая водкой прямо из горлышка бутылки.

Вадик Колчаков «павлинил», щедро разливал шампанское по кружкам и произносил тост за тостом, один смешнее другого. Судя по трем уже пустым бутылкам, вот-вот придется идти наверх.

Никите протянули кружку, и он машинально выпил шампанское. Была б кружка водки, хлопнул бы и ее, взбудораженный организм требовал покоя, вернее расслабления. Несколько раз он исподтишка бросал быстрые взгляды на капитана. Тот подстелил под задницу шинель, китель повесил на каменный выступ, снял сапоги, остался в рубашке и брюках. Где же Никита его все-таки видел?

Капитан, почувствовав чужой взгляд, отвернулся. Ага! В профиль! Вот в профиль — да! Теперь узнал! Это ж капитан... м-м... фамилию все равно не припомнить... начальник финансовой службы из медицинского батальона! Никита вместе со Шмером однажды на вокзале в пивнушке сидели, а этот капитан к ним тогда присоединился. Сидел строго в профиль. Как зовут, тоже не вспомнить. Саша? Сережа? Ну да ладно!

— Привет, Серега! — подсел к нему Никита. — Не признаешь своих, педженских?

— А-а-а! Да-да! — рассеянно взглянул капитан. — Припоминаю. Вместе в поезде ехали на сборы в Ашхабад...

— Нет, ошибся, братишка, в вокзальном кабаке пиво пили. Мишка Шмер нас знакомил.

— Точно! — начфин хлопнул себя ладонью по лбу. — То-то гляжу, рожа знакомая! Только я не Сергей, а Сергеич. Александр Сергеич! Как Пушкин.

— Извини дружище.

— Да ничего... м-м... Костя.

— Никита я. Ромашкин.

— Ну, извини.

— Квиты, Саша.

— Квиты, Никита. «Жигулевское» будешь?

— Буду, — Никита взял одну из стоящих в длинном ряду пивных бутылок. — Ничего, что мы ваших курочек-цыпочек немножко... потискали?

— Ерунда. Они же общие , пользуйтесь. Я сегодня не в настроении. Вернее, не в форме. Пятый день пью, и хмель не берет. А девок Байрам набрал — специально черненькую, светленькую и рыженькую. Для разнообразия. Ему палитра цветов, а мне палитра — поллитра! О, каламбурчик!

— Неплохо! И девчата неплохие, шустрые. Главное, чтоб после них не страдать, посещая туалет. Контингент проверенный? Лечиться не придется?

— Вами и проверены. Только что. Результаты узнаем через несколько дней. «Любовь сладка — болезнь горька». Если что — заходи ко мне в медсанбат. Посодействую в конфиденциальном лечении.

У Никиты засосало под ложечкой, но он не подал виду, браво отмахнувшись:

— Чепуха! Это ж как насморк для настоящего офицера!

— Ну-ну! Досморкаешься. Не пожалеть бы в старости. Это я тебе как медик авторитетно говорю. Пусть я и финансист, но у медиков служу. Беречь орудие производства надо смолоду! И лелеять!

— А чего ж сам этих телок приволок целый табун? Гладить? Поить? Смотреть?

— Не знаю. Наверное, для того, чтоб полнее ощущать свободу. Пиво, водка, девчатки, воля! Всего этого я был лишен целых три месяца!

— Болел?

— Сидел! В тюрьме сидел. Давил спиною нары.

— На гауптвахте, что ли? Так долго? Три месяца? Столько обычно не сидят. Что, начальник гауптвахты издевался и срок прибавлял?

— Я же тебе русским языком говорю: сидел в тюрьме! Не на «губе», а в вонючей городской тюрьме. В Ашхабаде! С уголовниками! — капитана передернуло от воспоминаний, и он залпом выпил полстакана водки. Протяжно занюхал кулаком.

— На, заешь! — Никита протянул шампур с мясом.

— Не надо. Я организм уже отучил от лишней пищи. Закушу пивком.

— Такими коктейлями быстро убьешь желудок! — Никита настойчиво всучил капитану шампур. — Ешь, Сергеич. Не то тебя на руках придется отсюда выносить, а ступеньки больно крутые! Разобьемся.

— Ладно... — начфин апатично куснул мяса, прожевал, еще куснул. Понравилось жевать. Вот-вот. Аппетит приходит во время еды. Главное, начать.

— Так как ты в тюрьму-то загремел? — Никита кожей ощутил, что капитану, кроме пищи как таковой, может быть, больше требуется пища духовная. То есть живого внимания и, по возможности, сопереживания. Требовался слушатель. Свободные уши...

— Что, правда, интересно?

— Интересно!

И ведь не слукавил Никита. Всяко интересней, чем по второму заходу плескаться с общими девицами в озере — со всеми вытекающими. Учитывая мимолетное предупреждение пусть и начфина, но все-таки медика по поводу возможных последствий... Да ну их! Один раз обошлось — с блондой Натой, нет гарантии, что второй раз обойдется — да хоть бы и с брюнеткой Оксаной. Да и с Натой еще не факт, что обошлось. Через несколько дней станет ясно...

* * *

— Больно часто в твоем рассказе податливые девицы встречаются! — усомнился москвич и примерный семьянин Котиков. — Привираешь?

— А тебе, старому черту, завидно, что с девчатами у Никиты полный порядок? — вступился Кирпич за Ромашкина. — И где ж «больно часто»?! Я вот если начну всех своих перечислять, до утра считать будешь! Продолжай, Никитушка....

Глава 16.

Байки капитана Александра Сергеевича П...

Мало того, что начфин был Александр Сергеевич, еще и фамилия у него начиналась на «П». Не Пушкин, точно. Или Плющев, или Паньшин, или вообще Пущин. С именем в ходе знакомства разобрались, а фамилию уточнить было как-то недосуг. И ладно! Ведь не у следователя на допросе. Давай, Александр Сергеевич П., трави байку. Или байки.

Да, действительно, их у Александра Сергеевича П. несколько. Какую сначала? Грустную? Или ироничную?

Валяй грустную!

Байка первая. Грустная.

Знаешь, лейтенант, с той поры, как мы посидели в привокзальном пивбаре, много чего случилось. Я в тот день ждал поезд на Ашхабад, ехал на гарнизонную гауптвахту — отбывать десять суток. Нет, не за растрату! А то все думают, что если начфин, значит обязательно растрата, финансовые злоупотребления, хищения. Нет, не за растрату. За банальный мордобой... Вернее за укрепление воинской дисциплины подручными средствами.

Весной прошлого года отправился я в командировку на Украину получить и доставить новобранцев в батальон. Причем сам, балбес, вызвался! Призывники набирались из Закарпатья, а лететь через Москву и Киев. В Москве у меня было одно неотложное дело, личного характера, и Киев я давно мечтал посмотреть. Да и в городе Львове было на что посмотреть. Турист хренов выискался! Знал бы!..

В Москве и Киеве время я провел с пользой и превеликим удовольствием. В городе Львове обстановка похуже, национализм, в кабаках лучше по-русски не трепаться, ешь и пей молча. А по улицам шататься, желательно в дневное время. Только Львовом маршрут не ограничился, призывной контингент предстояло забрать в Самборе. Вот где настоящие истинные западенцы! Бандеровец на бандеровце сидит и бандеровцем погоняет. Сплошная «самостийность» и русофобство. Два раза за «драного кацапа» и «вонючего москаля» от меня местные хлопцы по мордам получили, разок — я от них. Нервы мне тогда попортили крепко. Я ж парень простой, с Поволжья. Прадед был бурлаком, да и меня бог силой в руках не обидел.

В общем, получил с рук на руки в военкомате двадцать хлопцев и отправился в обратный путь. Из Львова до Киева добрались без происшествий. В самолет до Ташкента сели без задержек и эксцессов. Долетели, и слава богу. До дому рукой подать, Педжен вот он рядом, всего-то одну ночь ехать.

Тут я расслабился и недоглядел. Кто-то из ухарей сбегал в магазин и приволок авоську водки. Ребята хоть и селяне, а ушлые. Это они до поры до времени затихарились, а как перезнакомились, так решили отметить начало службы в армии. Я же их вещи в военкомате проверил, в Львове, в Киеве торбы и кошелки осмотрел несколько раз, чтоб спиртного не утаили или не получили в дальнюю дорожку от кого-то из знакомых.

Бандеры меня очень разозлили своей негостеприимностью, поэтому я, хотя и не строевой офицер, но им «равняйсь», «смирно», «шагом марш» по полной программе устроил! Проверки, пересчеты, построения через каждые полчаса. Мои хохлы стонали и проклинали зверюгу-капитана, меня то есть. А я внушал новобранцам, что предстоящие полгода главней меня начальника в части не будет.

Куда едем, для чего готовить их будут, хлопцы не знали до отлета в Ташкент. А как услышали номер рейса и место прибытия, так всполошились: Афганистан рядом, а там война! Запаниковали...

Видимо, со страха и решили нажраться. Я лишь на полчаса в вагоне задремал, а ко мне в купе уже проводник прибежал, тормошит:

— Там твои напились, куролесят!

Ну, я туда. В плацкартном вагоне хорошо протоплено, от жары хлопчиков совсем развезло: слюни распустили, сопли по пояс. Мат — перемат! Кто песни спевает, кто друг дружку за грудки хватает, кто к женщинам пристает.

Взялся я успокаивать, а они только сильнее взбесились. Неуправляемый процесс начался. Они — в драку. Ну, я и приложился к их пьяным физиономиям. В проходе встал и молочу кулаками одного за другим. Подходи, следующий, кто смелый!

Им ко мне толпой не подобраться, мешают друг дружке.

Хрясть первому в челюсть — готов! Хрясть второму — он под полку упал. Хрясть в рыло третьему — он в ноги наседающим приятелям рухнул, те по нему прошлись и не заметили. Еще двоих вырубил: одного ногой в пах, второго правым боковым в голову. Следующую парочку за шеи схватил и — головой об голову, даже звон услышал.

В общем, подавил, можно сказать, бунт. Те, кому еще не досталось, попятились, рванули от меня к дальнему туалету. Догнал и накостылял без жалости и без исключения. Каждому перепало!

Короче, они у меня все в одну шеренгу построились по стойке смирно и государственный гимн спели. Кто на ногах не стоял, тот на колени опустился. Но пели, пели!

Вот так, салажня! Я вас научу Родину любить! И офицерский состав уважать, как неотъемлемую часть Родины! Все, отбой!

Утром — Педжен. Прибыли. Я хохлов на вокзале построил — гляжу, рожи у некоторых никуда не годятся: распухли, в кровоподтеках. Да и у меня у самого в груди щемит — тоже кто-то из них вчера неслабо кулаком зацепил (позже выяснилось — трещина в ребре). Строем отвел в туалет — там умылись, почистились, привели себя в порядок. На всякий случай, заставил написать объяснительные, где сами хлопчики каялись в пьянстве и дебоше, просили прощения.

Прибыл в батальон, доложил командиру о происшедшем. Тот обругал меня насчет спиртного, что не доглядел, не уследил. На том история и закончилась. Так мне показалось. Ан, нет! История только началась.

Полгода курсанты отучились. Я уж и забыл, ребро зажило, по служебным делам замотался совсем. Как вдруг перед выпуском из учебки курсанты дружно написали на меня жалобы в прокуратуру: избивал, измывался, всячески унижал (гимн на коленях), причинил тяжелые телесные повреждения, повлекшие тяжкие последствия.

Ну, я действительно, может, немножко погорячился в поезде: двоим сломал челюсть, одному вывихнул руку, троим выбил зубы, у двоих трещина ребра. Ну, а как — если толпа пьяных переростков на тебя одного?! Так что виноватым себя абсолютно не считал! Я ведь тоже пострадал!

А прокурор возбудил уголовное дело, представляешь! Постановление ЦК партии «О борьбе с пьянством» мне сильно навредило. Солдаты твердят, что сопровождающий был крепко пьян!

Командир и замполит, чтоб себя обезопасить и прикрыть, разбираться не стали — свалили все на меня. Отстранили от должности, быстренько исключили из партии. Комбат объявил пять суток ареста и отправил в Ашхабад на «кичу» посидеть, подумать о дальнейшей жизни и перспективах службы.

Тем временем в Афган вместо этих кляузников отправили других ребят! А моих хохлов на время следствия разместили по дивизии как потерпевших — для присутствия в суде.

И вот вскоре меня плавно переместили из гауптвахты в вонючую городскую тюрьму. Хорошо хоть камера отдельная, сиделец-сосед только один — мент-взяточник. У рок уголовных я почти не видал, с туркменами и чеченцами, заправляющими в тюряге, почти не общался... Кстати, в соседней камере был наш бывший начальник политотдела Хавов. Но это отдельная история. Другая. После расскажу.

Срок мне, чувствую, светит немалый, лет пять. Сидеть ужасно не хочется. Но повезло. Адвокат хороший попался, отработал полученный гонорар на совесть. Я вспомнил про объяснительные, о трещине в ребре — он съездил в Педжен, нашел бумаги в моем столе, рентгеновский снимок. На суде это сыграло решающую роль. Судья, выяснив, что я вынужден был отбиваться от двух десятков пьяных призывников, дал мне два года. Но условно!

Почему срок все ж нарезали? Да потому, что я не сумел доказать, что был трезв. Адвокату удалось вдобавок вытянуть из потерпевших, что претензий они ко мне больше не имеют. А действительно, какие у них претензии? Цели своей добились — на войну не поехали. А пока следствие шло, один из медиков, что вместо них в Афган отправился, погиб! Эти козлы даже рады-радешеньки, что я их побил.

Короче, из-под стражи меня освободили, в должности восстановили. Взял я отпуск по семейным обстоятельствам, потому что пока я сидел, жена собрала вещички и умотала домой, бросила меня. Хотел вернуть ее, а потом передумал что-то.

Вот и развлекаюсь теперь вместе с Байрамом, по кабакам таскаемся с девицами. Мы с ним вместе в один день вышли, теперь вместе празднуем освобождение. Очень серьезный мужчина. Авторитет!

— А что за история с начпо, Саш? — напомнил Никита. — Ты сказал, что видал начальника политотдела в тюрьме. Но я Хавова не знаю. У нас в дивизии другой — Луценко!

— Э-э-э, то новый. А полковник Хавов год назад в Афган уехал. Интернационалист хренов! — Александр Сергеевич П. хлебнул пива из очередной бутылки. — И пес с ним! Слушай еще историю!..

Байка вторая. Ироничная.

Ты, Никита, Адрусевича знаешь? Заместителя командира дивизии? Так вот, этот Адрусевич раньше был командиром вашего танкового полка и тоже год назад чуть в тюрьму не угодил. Сколько взяток он раздал, какие подарки дарил прокурорам и следователям, чтоб остаться на свободе — один бог ведает. В тюрягу чудом не загремел. А Хавов в Афгане служил, и что дело против него завели, сразу не узнал. Вовремя подмазать не успел, а когда следственный маховик раскрутился, было поздно. М-да... Блатные тут сказали, что Хавова позавчера расстреляли. А за какие художества, сейчас расскажу!

Группа штабных придумала целую систему по извлечению «нетрудовых доходов» из родителей военнослужащих. Сам понимаешь, война — дело нешуточное, и родители заплатят любые деньги, чтоб свое чадо уберечь. Пуля — дура, вдруг убьют?

Не знаю точно, как и с чего все началось, но взятки были поставлены на поток. Настоящий конвейер!

Приезжал папаша к Хавову на беседу, тот звонил особисту дивизии — и солдата вычеркивали из списка как политически неблагонадежного.

А к начпо отцов на беседу направлял Андрусевич или начальник связи Бордодым. И вроде бы еще командир пехотного полка.

Цепочку хитро выстроили. Родитель шел к командиру части просить за сыночка. Тот отвечает, что сделать ничего не может, но знает, кто поможет. Все, дескать, во власти начальника политотдела, а Хавов тоже бы рад помочь, но сам не имеет права, зато знает, кто такой властью обладает. Однако помощь стоит дорого.

Если договаривались с родителями, то после получения денег Хавов сообщал особисту дивизии, подполковнику Путятину, фамилию солдата, который не должен ни в коем случае убывать в Афган. Особист звонил в полк, и курсант по окончанию учебки ехал в тихий гарнизон Туркмении или Узбекистана.

Отлаженную стройную систему нарушила кадровая перестановка. Самого нашего Хавова отправили на войну! Вводить в курс дела нового начпо Хавов вводить побоялся, а без него комбинация распалась. Хавов был главным организатором: он деньги получал, делил, прикрытие обеспечивал. Полковник как психолог был незаменим. Сразу точно оценивал человека: даст тот деньги или нет, и какова сумма. А сумма до трех тысяч рублей доходила. Такса была не твердая, а гибкая (от и до). Грузин и армян трясли по максимуму, с узбеков брали меньше, с киргизов — еще меньше.

В общем, расставаясь, подельники решили эту лавочку тихо закрыть. Адрусевича по протекции Хавова назначили на повышение в дивизию — заместителем комдива. Новый командир танкового полка ничего о махинациях не знал, не посвятили. Он ограничился только «работорговлей» — сдачей бойцов в наем на строительство и на колхозные поля.

И тут случилось то, чего никто не мог ожидать. Эффект «законченного кретина»! Нет, бывают дураки, но не до такой же степени! Приехал один папаша просить за своего сыночка. Назовем его Мамбековым (кто знает, какая у него фамилия — Ишакбаев или Ослоханов). Приехал, значит, и по проторенной дорожке — к начальнику связи: мол, помоги. Тот отказал. Все ведь работали через Хавова и напрямую, без указаний ничего не предпринимали. Туркмен обиделся и сдуру написал письмо в Политбюро ЦК КПСС: «Как так? Ахмед денег дал, сын в Афган не поехал, Касым денег дал, сын возле дома служил, Махмуд денег дал, и тоже все в порядке. А я, заслуженный чабан, ветеран труда, деньги честно заработанные предлагаю — и не берут! Чем я, Мамбеков-Ишакбаев, хуже односельчан? Почему мой сын должен ехать воевать, рисковать жизнью? Где справедливость?» И в том письме указал, кто получал деньги, как в дивизии решали эту проблему его земляки, и как страшна для их семьи война. Приложил список друзей и знакомых, кому помогли...

Московские начальники пришли в ярость и тотчас распорядились арестовать всех, кто виноват.

А кто виноват? В первую очередь, начальник особого отдела Путятин — он ведь давал прямые указания на замену солдат по неблагонадежности. Пришла шифрограмма в дивизию: провести расследование. И надо же такому случиться, в «кодоточку» первым зашел сам Путятин, просмотрел шифровки и обомлел. В одной из них предписано: отстранить его от должности, разобраться и принять меры к разоблачению и задержанию остальных махинаторов. Адресована шифровка была второму особисту, его заместителю. Солдатик-шифровальщик допустил промашку — отдал всю папку с документами вместе с этой шифровкой!

Путятин загрустил. Отправился домой, выпил две бутылки водки, а могет и более, написал покаянное письмо и пустил пулю в висок из табельного пистолета. В письме он клял себя, что бес попутал, не выдержал, захотелось красивой жизни: девочки, рестораны, машина, дача. Короче говоря, покаялся. А чтоб не подумали, что он такой подлец-негодяй один на свете, взял и перечислил всех, кто участвовал в событиях. Тех, кого знал. В общих чертах обрисовал ситуацию, перечислил подельников, выдал схему преступной деятельности. Исповедался. В конце письма: «Прощайте товарищи, я прожил жизнь коммунистом и остаюсь таковым и в смертную минуту». Ему, в принципе, и так «вышка» светила: взятки в особо крупных размерах. Остался настоящим коммунистом. Павликом Морозовым.

Ну, тут как полагается начались аресты. Начальнику связи наручники надели в кабинете. Хавова командировали из Афгана на Родину, в аэропорту без лишних разговоров забрали в тюрьму. Он был в таком шоке, что в первый день написал чистосердечное признание. Это его и сгубило. Думал, активным сотрудничеством спастись, а получилось наоборот — «вышка». Связист Бордодым крутил, вилял, путал, сам запутался — в результате срок десять лет. Ну, а Андрусевича даже арестовать не сумели — от всего отпирался: я не я, и лошадь не моя! Мол, действовал по указанию особиста и начпо, откуда б знать, что начальники преступники?

— Сурово, однако...

Сурово, лейтенант, сурово. А всё из-за смены власти, гэбэшники к власти пришли. Устроили показательный процесс, приговор, чтоб другим взяточникам неповадно было, командирам по частям разослали в виде шифровки.

И ведь под горячую руку и я мог попасть. Хоть и другая статья, никакие не махинации, а мордобой, но... Лес рубят щепки летят. Так что, по сути, три месяца в тюряги и условный срок — это еще очень даже ничего! Могли запросто припаять полную «десятку» и не условно. Но внезапно в стране опять власть переменилась, ГэБистам хвост чуток прижали.

А самое главное, что, думаю, спасло — так это недавние события в городе Мары. Не слышал? Про бесчинства кавказцев на железной дороге? Ты что ж, Никита, совсем газет не читаешь?.. Ах, да! В советских газетах о таком не пишут, только «вражий голос» вещает...

Байка третья. Страшная.

Ну, так вот. Скомплектовали в Красноводске целый эшелон из абреков. Самые мирные в нем были азербайджанцы. Остальные — чеченцы, ингуши, карачаевцы, черкесы, кабардинцы и прочий полный интернациональный набор народов Кавказа. В дороге призывники раздобыли спиртное — очевидно, спекулянты и проводники подсуетились. «Дикая дивизия» нажралась и вышла из повиновения. Можешь себе представить полторы тысячи диких горцев, неуправляемых, пьяных и обкуренных? Избили и выбросили на ходу из поезда нескольких офицеров, изнасиловали до смерти и вышвырнули трех проводниц — те что не погибли в поезде, убились при падении.

Эшелон остановился у станции Мары, и тут вызванный на подмогу караул попытался навести порядок. Абреки бросились вырывать автоматы у солдат. Начальник караула, капитан, несколько раз стрельнул из пистолета в воздух, но только раззадорил толпу. Они бросились к офицеру, и тот выстрелом в упор ранил одного из них. Схватил у ближайшего бойца автомат и принялся стрелять перед ногами нападавших да поверх голов. С трудом караул сумел отступить к вокзалу. Машинист отогнал состав на запасный путь, а солдаты принялись загонять орду водометами в вагоны. Абреки бросились в драку с пожарными. Прибывший батальон внутренних войск плотно оцепил эшелон, и заблокировал малейшие попытки выбраться и разбежаться. Несколько суток без воды и пищи заставили шайку угомониться. Затем прогнали абреков сквозь строй вэвэшников, с зуботычинами, пинками и подзатыльниками. Обыскали, допросили, выявили зачинщиков и организаторов, скомплектовали группу подозреваемых в насилии и убийствах, а остальных распределили по воинским частям — любимой Родине служить. Ну а я как справившийся в одиночку с подобным бунтом оказался «на коне»! Вменили только превышение самообороны, да и это адвокат оспаривал. Короче, я так счастлив, что не могу остановиться и отправиться домой к родителям в Самару. С Байрамом в тюряге познакомился, теперь вместе гуляем. Оч-ч-чень, авторитетный товарищ! Вор и бандит! Поаккуратнее с ним, он не совсем нормальный

— Одно не могу понять, Сергеич, как ты эти свои рассказы подразделяешь — на грустый, ироничный, страшный. По-моему, все они...

— Ну да, смешные, — опередил начфин Никиту. — Смешные, да...

Однако! Своеобразное мироощущение у товарища капитана, у Александра Сергеевича П.!

— Пойдем, искупаемся? — предложил Никита.

— Не хочется. Начну плавать — протрезвею. А я желаю быть мертвецки пьяным. Лучше пошли отсюда? Что-то мне воздуха не хватает. Тут как в тюрьме! Подземелье! Или ты хочешь еще разок с девчонками нашими перепихнуться?

— Н-нет... На сегодня хватит.

Еще б не хватит! Пока начфин рассказывал ему свои «смешные» байки, Никита краем глаза посматривал за резвящимися в лагуне. Так вот, половой гигант Чекушкин успел по очереди с каждой из дамочек за камень сплавать. А после него триппер поймать — стопроцентная гарантия.

— Тогда, может, поднимемся наверх? В кабаке посидим, пока твои дружки тут барахтаются.

— Что ж, мысль интересная. Только, Сергеич, у меня в карманах... даже мелочь не гремит.

— Э-э! Не суетись! Банкет за счет приглашающего. Продолжаем радоваться воле и жизни!

Глава 17.

Исламист

В кафе стоял приятный полумрак. Тихая джазовая музыка из проигрывателя, спрятанного под стойкой бара.

Капитан заказал салаты, люля-кебаб, шурпу и бутылку коньяка. Само собой, разнообразная зелень, овощи-фрукты.

— И долго ты так планируешь гудеть, как трансформатор? — спросил Никита, после того как бутылка опустела наполовину, а капитан все молчал и курил. Казалось, он не замечал ни вкуса пищи, ни аромата коньяка, ни соседа по столу. Поэтому на еду налегал в основном Ромашкин.

— Как ты сказал? Гудеть? Разве это гудеж? Это тихий, скромный отдых усталого человека. Я сейчас слегка расслабился. Вот первые три дня мы гужевали, гулеванили! Водка ящиками лилась, девки менялись пачками!

Капитан вынул бумажник, вытряхнул из него купюры, отложил в сторону две сотни, осталось только несколько червонцев и четвертных:

— Да вот, пожалуй, на этом и остановимся! Заначка на обратную дорогу и на опохмелку в кабаке Ашхабадского аэропорта. Ты на меня внимания, лейтенант, не обращай. Ешь, пей, отдыхай, а я буду курить и продолжать молчать и размышлять. Договорились?

Никита кивнул и продолжил трапезу.

Вскоре во дворе у грузовика появилась шумная и взъерошенная компания мокрых приятелей. Водитель «Урала» начал громко сигналить.

— О! Накупались! Никак меня зовут! Ладно, я помчусь к ним, а то еще уедут без меня на полигон. Не хочется топать через горы горы пешком. — Никита опрокинул в рот последнюю рюмку коньяка. — Ну, бывай, капитан. Спасибо... за всё.

— Да не за что. Бывай, летенант. Если что, не дай бог, заходи в санбат, поможем..

— Тфу-тьфу!

Товарищи по оружию нервно, с матерком, топтались возле открытой кабины.

— И куда ты пропал? — напустился на Никиту Чекушкин. — Мы его ищем, а он в ресторане сидит! Сколько тебя ждать?!

— Заскучали без меня? С подружками-то! Куда вдруг заторопились?

— Заскучаешь тут! Байрам этот, толстый, вдруг приревновал Чекушкина к брюнетке! — хохотнул Колчаков.

— А что, был повод? — ухмыльнулся Никита.

— Повод! Обижаешь! Причина! — приосанился Чекушкин. — В общем, он драться полез. Пришлось кулаками помахать слегка. Девицы завизжали, в воду попрыгали, подальше отплыли и с валуна наблюдали. А мы с Вадиком этого Байрама с двух сторон дубасим, а он нас в ответ мутузит. Короче, он вдруг как заорет: «Хватит! Прекращаем! Не то врагами станем! А я врагов привык уничтожать!» Хватит, так хватит!.. Выпили в знак примирения по рюмке и ушли от греха подальше!

— А девиц, значит, одних бросили — вместе с этим «авторитетом»? Он же сейчас на них отыграется, измордует!

— И что? Это их работа, им за риск деньги платят. Рыцарь выискался!.. Едем! Сами разберутся без посредников, обслужат по полной программе. Водитель! Жми на газ!

Машина запетляла по дорожному серпантину.

В лагерь добрались затемно.

Неслышащих попытался затеять скандал, угрожая привлечь к ответственности за срыв занятий. Но Чекушкин, допивший в кабине машины из горлышка поллитру, вошел в раж, схватил за горло капитана и сказал, что б тот не пищал: не желаю, мол, слушать визг зассанцев-засранцев.

Ротный вмиг растворился во мраке лагеря. Офицеры в «конуре» разобрались по койкам, моментально заснули. Среди ночи явился продрогший ротный. Прокрался к своему лежбищу и тихонечко лег. Был крепко пьян, но, вероятно, долго и тщательно мочился перед сном на природе, ибо среди ночи не вскакивал и не использовал в качестве писсуара чужие сапоги.

К утру все продрогли. Холодно! Чекушкин окликнул истопника, но тот ответил басовитым храпом. В печке что-то светило, но почему-то не грело. Превозмогая лень, Чекушкин поднялся и, шаркая тапочками, подошел к печке. Вот, блин! Еще б не холодно! Дневальный Кулешов вообще не разводил огня, просто положил на поленья фонарик, включил его и уснул праведным сном.

Чекушкин дал затрещину сонному бойцу, заставил его разжечь топку, но из-за опустившегося на лагерь сырого тумана влажные дрова лишь дымили. Проклиная и Кулешова, и Чекушкина, офицеры выскочили наружу и остаток утра провели на свежем воздухе...

А утром... Потребовалось срочно сопроводить в гарнизонный медсанбат заболевшего солдата Мерабова. Естественно, выбор пал на Никиту, который был не так уж и нужен для качественного проведения занятий на технике. Замполит...

Боец-туркмен мучался острыми болями в животе. Похоже, приступ аппендицита. Никита собрал вещички в чемоданчик и запрыгнул в кузов. Боец, кривясь и охая, забрался следом. Зампотех Антонюк заполнил собой кабину.

В пути курсант держался за спину, куда отдавала при толчках на ухабах острая боль. Видимо, все же не аппендикс воспалился, а он простудил почки. Или камни в них зашевелились.

Едва-едва успели к проходящему поезду.

— Не боись, Мерабов! До медсанбата я тебя обязательно довезу живым! — по-армейски пошутил Никита. — А дальше — как судьбой назначено...

— Спасибо, — солдат заметно повеселел. — А можно мне домой заехать, товарищ лейтенант?

— Желаешь проститься перед смертью с родными? — еще раз по-армейски пошутил Никита. — Да не боись ты, не умрешь. Военная медицина на хорошем уровне, спасут. Военные врачи лучше, чем знахари в твоем пустынном кишлаке.

— Да я не о кишлаке говорю, — гнул свою линию туркмен. — В Ашхабаде живет младший брат моей апа (мамы). Он редактор научного журнала. Давайте в гости сходим к нему? Поедим, отдохнем.

— Гм! — Заманичиво, заманчиво. — Если будет много свободного времени между поездами погостим. Адрес знаешь?

— Да, конышно, знаю. Бывал до армии у него. Три раза. Хорошо живет дядя Ахмед, богато.

После посещения подземного озера в кармане у Ромашкина вообще не осталось ни шиша, только фантики от конфет. Едва хватило на билеты в общем вагоне. Чем перебиваться вонючими столовскими беляшами, лучше в гости сходить. Заодно сравнить, как живет цивилизованная элита аборигенов и провинциальные «урюки»? У нецивилизованных в гостях уже бывал — вкусно готовят, сытно, но обстановка не стерильная. Теперь надо посмотреть на тех, кто поднялся в эволюционном развитии на несколько ступенек выше бабуина. Гм! Дарвинист...

До поезда в Педжен действительно образовалось «окошко» в двенадцать часов. Можно и на экскурсию.

В течение часа ехали на троллейбусе. Оказались в бескрайних одноэтажных кварталах. Унылый район, состоящий из несколько сотен глинобитных домишек. Узкие улочки, по которым ветер гонял пыль, песок, мусор. Обрывки газет, словно бумажные змеи, летали между заборами. Впрочем, заборы — не совсем заборы, скорее слепленные глиняные стены, стоящие одна к другой. Чем богаче и значительнее достаток обитателя жилища, тем толще и выше эти стены. Сами домики прятались за дувалами. Жизнь за ними била ключом и вырывалась наружу шумными ватагами ребятишек. Они кидались друг в друга камнями, ругались, стреляли из рогаток. Не дай бог, врежется в пешехода эта толпа, затопчет и не заметит.

Никита и Мерабов пришли. Чуть ли не самый убогий домик... Единственное отличие от остальных сооружений — невысокий дувал и палисадником с кустиками.

Солдат отодвинул потайную задвижку, приоткрыл скрипучую калитку и вместе с Никитой подошел к дверям. Принялся колотить руками и ногами по крепким деревянным доскам:

— Дядя! Дядя! Это я Рустам! Дядя!

Занавеска в маленьком подслеповатом окошке слегка шевельнулась, мелькнуло женское лицо.

— Тетя Фатима! Это я, племянник Рустам! — обрадовался Мерабов. — Товарищ лейтенант, сейчас нам откроют!

И открыли.

— Салам, Рустам! Салам, командир! — заверещала женщина. — О, Рустам! Как ты подрос! Возмужал! Но до чего ж ты похудел! Пойдем скорее в дом. Заходите, товарищ офисер! Пожалуйста.

Потом о чем-то затрещала на родном, непонятном русскому человеку языке. Из всего потока слов Никита уловил только — аллах, шурпа и бешбармак.

Ага, надо понимать, аллах послал сегодня шурпу и бешбармак. Это хорошо, голодными не уйдем. Еще бы посмотреть телевизор. Сегодня большой хоккей! ЦСКА — Спартак. Ух! Поболем!

Дяди в доме не оказалось, но остальная семья была вся в сборе. Огромная старуха-мать, тощая, некрасивая (как показалось Никите) жена, пятеро детишек — мал-мала меньше, от трех до двенадцати лет. Они выглядывали из проема в маленькую комнату, прикрываясь занавеской. Черные глазенки сверкали любопытством. Они перешептывались, не решаясь выбраться на свет.

Никита озирался по сторонам. На свежевыбеленных саманных стенах — узорчатые, большие ковры и маленькие коврики с орнаментами. Утрамбованные глиняные полы тоже устланы коврами. В центре комнаты лежали несколько толстых одеял, а на них стоял низкий деревянный помост, игравший роль стола. В углу — стопа одеял и подушек, которые упирались в потолок. Телевизор в доме отсутствовал, как и дядя.

Хозяйка пригласила к столу, принесла пиалы с чаем, сахар, конфеты, лепешки.

Перекусив с дороги, лейтенант задремал на мягких подушках в углу. Солдат болтал с родственницами, тормошил ребятишек. Все его мучительные боли куда-то делись в одночасье.

Сколько Никита продремал? Час? Полтора?... Разбудили его громкое щебетание детей и тягучий мурлыкающий голос мужчины.

Ага, дядя пришел! Кот как есть кот. Мурлыка. Широкое восточное лицо, раскосые глаза, реденькая, короткая бороденка (Телевизор принес?). Дядя протянул маленькие, узенькие, мягкие ладошки — пожал руку. К столу, дорогой товарищ, к столу!

На «постаменте» — тарелки с едой, зеленью, восточными сладостями: халвой, сладкими орешками, пастилой. В центре — чайник с заварным чайничком. Аромат!

— Извини, дорогой товарищ, в моем доме не пьют водку. Я сам непьющий.

— Ничего, я все понимаю. И так хорошо, спасибо за теплый прием, — поблагодарил Ромашкин и представился:

— Никита. Лейтенант Ромашкин.

— Очень приятно. А я Ахмед. Журналист. Заместитель главного редактора журнала «Проблемы религии и атеизма». Не читали?

— М-м-м.... Как-то не везло пока. А вот скажите, Ахмед, у чего больше проблем — у религии или у атеизма?

— Хорошая шутка! — оценил журналист Ахмед. — Конечно, у атеизма! Религия вечна! А то, что не читали наш журнал, понимаю. Это специализированный журнал, философский.

Церемония приветствия и знакомства окончилась. Направились к... столу? Уселись на подушки. Блюда — почти на полу. Чудно есть с пола. Нет, Никита бывал в домах простых туркменов: торгашей, водителей, кладовщиков. Но этот-то — журналист, представитель местной интеллигенции! А обстановка столь же убогая — ни кроватей, ни кресел, ни шкафов, ни столов. Даже телевизор и радио, атрибуты почти каждого местного дома, отсутствуют.

Съели шурпу, лагман, попили чай.

— А почему нет в доме мебели? — для завязки разговора поинтересовался Никита.

— Зачем? Нам и так удобно. Телевизор пока не купили, потому что денег нет. И подумать надо, нужен ли он? А радио — зачем оно вообще?

— Ну... новости слушать.

— Мы новости не слушаем, мы их сами производим. И пусть другие слушают. — Журналист Ахмед на глазах раздулся от важности. Или просто перекушал лагмана? Нет, все-таки от важности. — У меня два высших образованиями, уважаемый. Я партийный. У нас в журнале все партийные! Потому что журнал такой! И заместитель главного редактора в таком журнале — это фигура, величина! Политическая! Журнал ведь не «Мурзилка», не «Юный натуралист». Общественно-политическое издание! Его содержание утверждает целый отдел в ЦК партии республики! Постоянный контроль, цензура. Ответственные товарищи печатаются — ученые, философы, политики, деятели культуры. Мое общественное положение позволяет посещать культурные всевозможные мероприятия. Я в качестве члена делегации республики был в Египте, Сирии, Йемене, Ираке, Алжире.

— А всего в скольких странах?

— В двенадцати. В Саудовской Аравии, Марокко, Тунисе и в других арабских странах.

— А Европе? Довелось?.

— Нет, в Европе не бывал, — скривился Ахмед. — Что там интересного? Я не люблю Запад. Суета, безбожие и разврат! Вся мудрость человечества заключена на Востоке. Ибн-Сина, Фирдоуси, Низами... Вот столпы мудрости! А какие прекрасные творения человечества в Ираке! А Мекка, а Медина! Жаль, пока не имею возможность посетить Иерусалим! Но на все воля Аллаха, вернутся святыни к палестинскому народу! — глазки партийца Ахмеда вдруг непроизвольно сверкнули.

— Что-то я никак в толк не возьму, — хмыкнул Никита, — вы партийный или религиозный деятель? Вы специалист по атеизму или религии?

— Атеизм? О нет! Конечно, я веду разделы, посвященные религии. История ислама, его благотворное влияние на развитие тюркских народов. Ислам и туркмены. О, это такой пласт нашей истории...

— А как же марксистская идеология, партийное руководство?

— Да так же, как и у вас христиан. Многие православные священники — члены КПСС. Вынуждены приспосабливаться. Я вот тоже вступил. Как иначе выехать за рубеж? Иначе не только в Алжире или Сирии, я даже в Монголии никогда бы не побывал. А так — я даже в Афганистане был, уважаемый!

— Эх, да кто в Афгане сейчас не бывал! Почти полмиллиона военных через него прошли!

— Уважаемый, я в Афганистане был задолго до всех этих переворотов и войн! Даже имел аудиенцию у самого короля Афганистана! Я осмотрел Герат, Кандагар, Кабул, древнейшие города Востока! Тогда никакой войны не было, мир и благость были. Дороги строили наши рабочие, возводили мосты, электростанции... А какие вкрапления чуждых цивилизаций! Статуи Будды в Бамиане, пусть и не наша религия, но любопытно. Крепости в Кабуле и Алихейле, построенные чуть ли не во времена Александра Великого Македонского! Тогда народ жил тихой и размеренной жизнью. В полной гармонии с душой, в истинной вере! О, Аллах, что сейчас творится в Афганистане!

— Минуточку! Но вы же просвещенный человек! Какой Аллах?! Я еще могу понять малообразованного хлопкороба с его слепой верой — человек мало читал, постоянно занят тяжелым трудом, незначителен в своей сущности, бедствует. Но вы то! Вы интеллигент! Как можно в наш век полетов в космос, достижений в области физики, астрономии быть настолько религиозным?

— Уважаемый! Повторяю, в вашу партию я вступил вынужденно, по обстоятельствам, чтоб стать членом редколлегии и иметь возможность посещать святые места за рубежом. А ваш атеизм — это преступная ересь. Вы Коран читали? Нет? А Библию? Нет? А языки вы знаете? Тоже нет? А я вот знаю арабский, могу изучать древние книги. Могу читать на персидском! Это история человечества, его знания. Как христианская, так и мусульманская. Не говоря уж о буддизме. Но истинная вера и истинные знания — это ислам! Закончим наши прения. Для споров нужны равные познания и равные понятия строения Вселенной!

— Это точно! В споре всегда один дурак, а другой подлец. потому что подлец знает истину, а второй спорщик — дурак, потому что ее не знает.

— Уважаемый! Вы намекаете на то, что мы, мусульмане, глупцы?

— Нет, наоборот...

— Подлецы?

— Да нет же! Я только хотел сказать, что... — Никита запнулся. Собственно, что он хотел сказать? — ...что нам, к сожалению, пора на вокзал. А то мы с вашим племянником на поезд опоздаем. Очень было приятно познакомиться со столь умным и столь разносторонне и широко образованным человеком. Надеюсь, еще встретимся и подискутируем.

— Я тоже надеюсь, уважаемый. Подискутируем, уважаемый. Хоть сейчас, уважаемый! — С каждым разом «уважаемый» звучало у журналиста Ахмеда все более и более неуважаемо. — Вы, русские, на нас, представителей народов Азии, смотрите свысока, считаете себя старшими братьями. Хотя наша государственность и культура насчитывает три тысячелетия, а ваша гораздо моложе, чуть более тысячи лет! У нас уже была письменность, а вы тогда в шкурах по лесам бродили, гонялись за медведями.

— До свиданья, — счел за лучшее прервать спонтанную дискуссию Никита.

— Нет уж, прощайте, уважаемый!

И тебе того же...

* * *

— От этих просвященных азиатов весь вред! Ваххабиты какие-то объявились! — воскликнул Кирпич. — Замутили разум простым работягам, теперь они по горам с автоматами бегают, не унять!

— Это точно! Помню, у меня был замкомвзвода Гасан Муталибов, золотой парень! И где он теперь? По какую сторону на воюющем Кавказе? — задумчиво произнес Большеногин. — Надеюсь на нашей.

— Точно, отличный хлопчик был Гасан. Мы с ним в одном СПСе два месяца жили, и в «зеленке» от духов вместе отбивались! — согласился Никита. — Уверен, он выбрал правильный путь, не задурили ему мозги! Ладно, слушайте, что дальше было...

Глава 18.

Пьяный наряд

Командование полка встретило неласково. Ромашкин не успел войти в казарму, как его отправили в наряд. В гарнизоне ночью произошло ЧП. Дежурный по полку Миронюк нажрался до поросячьего визга вместе с остальными офицерами из состава наряда по части. Не поймали только Вовку Хлюдова и дежурного по столовой. Да и то лишь потому, что они по вызову командования на освидетельствование состояния трезвости не явились.

Никите, не успел он войти в роту, комбат отдал распоряжение заступить начальником караула. Это особенно бесило. Обычно Никита ходил в наряд помощником дежурного по полку, изредка дежурным по столовой. Начкаром же нести службу и тяжело, и ответственно. А тут предстояло идти с чужими солдатами, да еще и не в свою очередь.

— Что произошло, объясни мне! Как мог оперативный дежурный в дивизии, из Ашхабада, определить, что пьян наш начальник караула? Влас-то, как попался? — допытывался Никита у остававшегося в полку и уклонившегося от полевого выхода Ахмедки Бекшимова. — Объясни! Он ведь начкар!

Ахмедка оставался со своим взводом самоходчиков в полку, ночью был ответственным за батальон. И потому в курсе событий:

— Да офицеры этой роты все, как один, чудаки! Пить начали еще позавчера, по возвращению с полигона. На плац к разводу караула вышли, качаясь. Прохождение строем дежурный Миронюк отменил — дежурный по парку идти не мог, а помдеж еле переставлял ноги...

Гм, да. Как все знакомо, как все привычно, увы. Седьмая рота в своем репертуаре. Сразу разбрелись по объектам. Власьев как принял караул, так пришел доложить дежурному об этом. И целый час из дежурки выползти не мог, покуда еще один пузырь водяры на троих не оприходовали. Показалось, мало.

Дежурный Миронюк заслал помощника Хлюдова снова за пузырем на дежурной машине. Тот вернулся с бутылкой, собралась опять компания в полном составе.

Гуляцкий и Власьев прибежали по первому свистку. Пять минут — а пить уже нечего. Хлюдов пошел в казарму, достал из сейфа заначку, флакон коньяка. Вот тут уже всех окончательно проняло. Гуляцкий завел песняка про «Черноглазую казачку» и побрел на свой объект, в автопарк. Хлюдов следом за ним отправился спать домой. Ночью ведь по распорядку, его время отдыхать. Ну, а Влас с Миронюком принялись за игру в нарды. Думая над очередным ходом, Миронюк задремал. Влас не стал будить — продолжил курить и пить за двоих.

А тут наступило время доклада оперативному дежурному в штаб дивизии. Власьев растолкал дежурного. Миронюк собрал последние силы, сконцентрировался. Снял трубку, и велел телефонисту соединить с оперативным. После этого нечеловеческого усилия его вновь сморил сон, и Миронюк захрапел. Теперь окончательно. Блин, отключился в ходе доклада!

А оперативный уже орет в трубку:

— Подполковник Федорчук! Слушаю! Ну, дежурный? Что вы молчите? Докладывайте!

Влас решил выручить друга и взял из руки спящего трубку:

— Докладывает начальник караула, старший лейтенант Власьев! В Педженском гарнизоне без происшествий! Все в порядке. Никаких проблем!

— Не понял! Кто говорит со мной?! Доложить по форме!

— Докладывает дежурный! — поправился Влас.

— Как фамилия? Должность?

— Командир роты! Дежурный по полку, майор Миронюк! — врет Власьев.

— Повторите свою фамилию, товарищ старший лейтенант ! Я не расслышал! — уличает во вранье оперативный дежурный.

Власьев бросил трубку и помчался в караулку. Подполковник перезвонил из Ашхабада в полк, но теперь дежурка не ответила. Миронюк не услышал звонков и не проснулся. Оперативный позвонил командиру полка и вызвал в часть, чтоб навел порядок.

Переполошилось все начальство. Командир и его заместители примчались в полк и увидели... Картинка маслом! Ключи от сейфов с пистолетами и документацией валяются на столе. Дежурный храпит, источая водочный перегар.

Зампотех полка — в автопарк. А там пьяный Гуляцкий в не менее крепком забытьи. Парк без охраны. Угоняй хоть танк, хоть автомобиль. Один начальник караула не спал, пытался из последних сил держаться. Но сказать не мог даже «му», только тупо смотрел на начальство стеклянными глазами без проблеска мысли.

...Вот его-то Ромашкину и предстояло теперь сменить. К своей досаде в казарме Никита попался на глаза комбату. Не хватало как раз начкара! Не сменили лишь дежурного по столовой и помдежа Хлюдова, так как тот отдыхал, запершись в квартире. С чего вдруг мужики нажрались, не мог объяснить ни один из них. Просто так получилось, без причины и повода. Спонтанно начали, а остановиться не смогли. Заклинило...

Пьянка дорого обошлась. Позднее Миронюка наказали, сняли с должности. Олегу Власьеву объявили пять суток ареста. Гуляцкого поставили «на лист ожидания», для отправки в Афган в первую очередь. Продолжим по порядку, не забегая вперед...

Партийным был только Миронюк, им занялся партком. Срочно созвали партсобрание батальона, где рассмотрели его персональное дело. К этому времени батальон уже вернулся с полевого выхода. Офицеры собрались в Ленинской комнате. Кроме секретаря парткома полка, явились еще командир, начштаба и замполит. Все они угрюмо посматривали на офицеров батальона, а на Миронюка — с особой ненавистью. Еще бы! Начальник штаба получил строгий выговор за упущения по службе, а замполит полка строгий выговор за низкий уровень воспитательной работы.

— Коммунист Миронюк! Объясните свое поведение товарищам! — партийный босс обратился к стоящему перед трибуной пока еще не разжалованному майору. — О чем вы думали, когда пили?

Миронюк избрал оригинальную линию поведения и защиты:

— О победе коммунизма во всем мире!

— Вы что, издеваетесь?

— Нет. А вы о чем думаете, когда пьете, товарищ подполковник? О победе империализма? Я как настоящий коммунист, пил за нашу победу над темными силами империализма! И за нашу славную Советскую Армию!

— Вы дурак, коммунист Миронюк?! Вы что тут цирк устраиваете?! Клоуном решил поработать, майор? — рявкнул комполка Хомутецкий.

— Никак нет, товарищ полковник!.. А чего вы меня оскорбляете? Тут у нас партсобрание. Мы все товарищи и в равных правах.

— Товарищ майор! Прекратите паясничать! Не стройте из себя шута горохового! — возмутился секретарь парткома Козленко.

— Почему я паясничаю? Пить за коммунизм — это шутовство?

— Прекратить балаган! Не надо прикрываться высокими идеалами и красивыми фразами! — визгнул фальцетом замполит Бердымурадов.

— Для вас, может, и балаган, а для меня — святое. Мой дедушка Перекоп штурмовал, а отец — Кенигсберг.

В зале наступила напряженная тишина. Что дальше предпринять, руководители не знали и несколько растерялись. Взгляды идеологического начальства устремились за поддержкой к командиру полка. Но тот молчал и багровел лицом. Пауза затянулась.

— Товарищ майор! Вы бы тогда вместо пьянства изучали руководящие документы партии и занялись укреплениями воинской дисциплины, — наконец «разродился» командир полка.

— Ею я и занимался! Мы и за укрепление дисциплины пили!

— Товарищ майор! Не пить, а укреплять нужно! И...

— А я на партсобрании не майор, а коммунист! Напоминаю, мы все тут товарищи по партии! — сказал, как отрезал Миронюк, перебив командира.

— Хорошо, коммунист Миронюк. Пока коммунист...

— Угрожаете? — с надрывом пригрозил Миронюк. — Оказываете давление на рядовых коммунистов?

— Честное слово, он над нами издевается, прикрывается идеалами нашего общества! Алкаш! — не выдержал Козленко.

— А за алкаша в суде ответите! — Миронюк немигающе уставился на Козленко. — И не переизберем в партком на следующий срок! Можете быть уверены!

— Товарищ! Это чистая правда. Коммунист Миронюк всегда первый тост произносит за победу коммунизма! — поддержал собутыльника, привставая из-за стола, Хлюдов. — И за победу мира во всем мире. И за полную и окончательную победу социализма в Советском Союзе. И за торжество Советской власти!

— Хлюдов! Не выгораживайте сослуживца. Это вам может дорого обойтись! — рыкнул Хомутецкий.

— Дорого?! Аполитично рассуждаете! Меня за попытку восстановления справедливости и принципиальности сошлют? Куда? На этот раз обратно в Москву? В Арбатский округ? — Хлюдов явно издевался над начальством.

Тут вдруг со своего места вздыбился и Чекушкин:

— Если коммуниста Миронюка накажут, это будет вопиющая несправедливость! Ну, выпил человек, так ведь за идеалы! Он постоянно только за них пьет. А перебрал от обиды!

— От какой обиды! — ошалел парткомовец.

— От такой! Мы в прифронтовой полосе, а фронтовые сто грамм зажимают! Я вам как обманутый ветеран войны говорю. В Афгане с этим делом тоже проблема, нет никакой нормы, кругом обман! Выдавали бы по сто грамм, как в Отечественную войну. Выпил положенную норму и — всё! А так приходится покупать. А никто по сто грамм не продает, в магазинах только пол-литра!.. И я тоже вынужден мучаться. Так бы один тост — и порядок. А за бутылкой чего только не наговоришь: за коммунизм, за победу, за дисциплину. Подтверждаю слова Хлюдова: коммунист Миронюк произносит тосты с коммунистической идейностью. Пошлости типа «за баб», «чтоб стоял», «за здоровье» никогда!

— Какая-то ерунда! Они нас уводят в сторону от сути дела! — возмутился Бердымурадов.

— Совсем не ерунда! — подал голос с галерки Мишка Шмер. — Совсем не все равно за что человек пьет! Он показывает нам пример настоящего партийца! Марксист!

Раздались легкие смешки лейтенантов. Собрание постепенно направлялось в нужное для спасения утопающего русло.

— Ну, что я говорю! Партийная организация берет его на поруки! — воскликнул Хлюдов.

— Капитан, с вами будет отдельный разговор! — попытался приструнить взводного командир полка. — Сядьте и не высовывайтесь, пока вас не спросили, чем вы сами как помощник дежурного занимались в ту ночь!

— Проверял караул и несение службы внутренним нарядом! — огрызнулся Хлюдов. — А вы что думали? И вообще, товарищи коммунисты, мы на собрании или на совещании? Почему нам рот затыкают? Мы здесь все равны!

Командование явно не ожидало сопротивления. А сопротивление было заранее хорошо подготовлено и спланировано. Никому не хотелось топить друга, да и следом на дно могли пойти остальные.

— Всем сесть и не болтать! Не допущу анархию! Слушать меня! Говорить буду я и парторг Козленко!- взорвался истошным воплем Хомутецкий.

— Нет, ну... Ну, нет! Я не согласен! Произвол! — поднял опухшую физиономию Гуляцкий. — Мы не пешки! А кто он такой, козленко?

Командир полка начал судорожно глотать воздух. Одно из двух — сейчас либо его хватит удар, либо он бросится с кулаками на офицеров.

Встал замполит батальона Рахимов и отчасти спас положение:

— Разрешите мне сказать!.. Можно, конечно, каждый день пить за Родину и за коммунизм. В итоге, навредить и тому и другому. Да, необходимо наказать коммуниста Миронюка, да! — Тактический ход. Миронюк и для Рахимова был другом-приятелем. — Наказать непреиенно!.. Объявить строгий выговор! Без занесения в карточку...

— А я не согла-а-асен! — уже куражась, протяжно не согласился обвиняемый. — И в Политбюро ЦК буду жаловаться, что вы — за империализм и не любите Советскую власть.

— Верно! Надо жаловаться! — поддержал Шкребус. — Я бы так не оставил!

— Глобус! Твой номер восемь! — перебил Рахимов. — Я внес предложение!

— И я внесу свое предложение! — не унялся Шкребус. — Просто выговор, не строгий. И попрошу не обзываться на собрании!

— А я считаю и настаиваю, надо его исключить из партии! — парткомовец Козленко не на шутку озлился.

— Что ж, товарищи коммунисты, поступило три предложения...

Поставили на голосование. Победило предложение Рахимова — не лучшее из трех зол, но и не худшее ведь. Считай, легко отделался, Миронюк!

Командир вскочил, уронив стул, выбежал из аудитории, хлопнув дверью:

— Я вам всем еще покажу!

В зале наступила тишина.

Через пару минут тишину нарушил скрипучий голос Бердымурадова:

— Что ж, товарищи коммунисты! Вы свое решение вынесли, мнения высказали. Теперь очередь за нами. С батальоном нужно что-то делать! Будем спасать коллектив... Пойдем-ка, Козленко. Тут нам сегодня делать больше нечего.

Едва замполит и секретарь парткома вышли за дверь, комбат вскочил из-за своего стола и грозно спросил у начальника штаба:

— Собрание закончилось?

Тот кивнул.

— Прекрасно! Демократия на этом закончилась! Я с вами чикаться не буду! П-панят-тна?

— П-панят-тна! — словно эхо ответил юморист Хлюдов.

— Молчать! Ладно, я тоже займусь воспитанием! Порядка сама не приходит! Ее нужно наводить ежедневно и ежечасно! П-панят-тна?

— Так точно! П-панят-тна! — в унисон гаркнули Власьев, Миронюк и Колчаков.

— Замордую! На гауптвахте сгною! В Афган! Всех к чертовой матери! — взвизгнул Алсын.

— Не понял?! В Афган? или к чертовой матери? Уточните, пожалуйста! А тех, кто там был, отправите по второму заходу? — поинтересовался Чекушкин.

— Чекушкин! Строгий выговор за пререкания! Тебе, Власьев, тоже строгий выговор! И тебе Хлюдов! Миронюку строгий выговор за... за... за... — комбат вслух искал формулировку.

— Заело? Закончил? Запьем? Зальем это дело? — подсказал хмыкающий Миронюк.

— За... За хамство! — нашел, наконец, нужное слово Алсын. — Строгий выговор! За хамство!

— Ой, спасибо, благодетель! Ой, ноги мыть и воду пить!

— Пр-рекратить паясничать! Вон отсюда все!

В итоге, никого ниоткуда не исключили. Провинившемуся майору объявили выговор — правла, все-таки с занесением в карточку. А по служебной линии за пьянку всем участникам «банкета» вкатили по пять суток ареста. Миронюк, Влас и Гуляцкий отсидели эти пять суток в Ашхабаде, и обстановка нормализовалась. Хотели снять со всех по звездочке, понизить в должностях, но... дважды за один и тот же проступок не наказывают!

А Хомутецкий все же изыскал возможность протолкнуть хитрый вариант избавления от Миронюка. Его вскоре сплавили в городишко Мары, в горвоенкомат. Должность без понижения, без личного состава, но из этих Маров не выберешься уже никуда. Разве что на кладбище...

* * *

— Маразм он и есть маразм! — констатировал Дибаша. — Никита, помнишь, как Вадика Пасмурцева начпо из партии велел исключить?

— Помню, ага. А Вадик Пасмурцев — и не член партии был, комсомолец! Так и доложили начальству, как бы по исполнению: товарищ Пасмурцев более не член партии, комсомолец!

— Комсомольцы, добровольцы! — немузыкально затянул Димка-художник. — Наливай!

Глава 19.

Родительский день

— Мишка! Шмер! Вонь от твоих носков — это что-то! Шмердит ! Хоть беги из мансарды! У-У-У, смерд! — это Никита проснулся в дурном расположении, гм, духа.

Голова гудела после вчерашнего застолья. И вместо того, чтобы поспать в единственный выходной, он вынужден участвовать в ПХД, то бишь парко-хозяйственный день. Комбату дома со сварливой женой не сидится — вот и вызывает всех. А завтра предстоит быть ответственным по роте!

— Да нормальные носки! Еще пока нормальные! Еще не пятой стадии загрязнения! — пожал плечами Шмер. — Вот на пятой стадии подумаю, стирать или выбрасывать.

— О как! Так на какой они сейчас у тебя стадии?

— Щас подумаю, определю. Значит, день-другой ношу — пока пальцы не начинают скользить внутри. Это первая стадия. Вторая — когда выворачиваю их наизнанку и вновь ношу. Третья — правый надеваю на левую ногу, левый — на правую. Четвертая — опять выворачиваю. Пятая — носки встали колом, ударяю их об дверной косяк несколько раз, чтобы размягчить. Тогда они вновь наденутся на ноги. Нет, Никита, пока все же не пятая стадия. Терпи!

— Не буду! Сегодня же смету все твоё шмотьё-тряпье в кучу и подожгу во дворе!

— Такие, значит, твои воспитательные методы?

— Только такие! Если не понимаешь человеческого языка!

— Ну, и передай ротному, что меня не будет на построении. Не в чем явиться. У меня день большой стирки. Хороша отмазка?

— О-чень. Неслышащих скажет, чтоб ты портянки надел.

— Эх, если б они были у меня! Ты ж их уже месяц назад вышвырнул!

— А то! Я об них два раза запнулся, едва палец не сломал.

— Вот и славно! Иди строиться, а я еще покемарю. Да! Пришли сюда Кулешова — сразу после построения. И чтоб захватил мыло, порошок...

На плацу, в строю батальона, офицеров было маловато. В основном, лейтенанты. Капитаны и старлеи проигнорировали распоряжение Алсынбабаева и не явились.

Капитан Неслышащих получил выговор от комбата за отсутствие управления войсками и начал срывать зло на тех, кто был под рукой.

— Где ваш сосед, товарищ лейтенант? — набросился он на Никиту. — Почему его нет в строю?

— Голый сидит. Стирка обмундирования.

— Пусть явится в чем есть!

— В чем мать родила?

— Разболтались, лейтенанты?! Передайте, что я его накажу!

— Обязательно передам. При встрече...

— Так и передайте!

— Есть! Так и передам!

М-да. Вот оно, пресловутое, разберемся как попало и накажем как-нибудь.

По возвращении Никита увидел спящего возле бревна, служившего скамьей, Кулешова. Стиральная машина работала и крутила белье, судя по всему, уже с полчаса. Носки должны были уже, очевидно, приобрести эластичную форму, а не стоять как реликтовые окаменелости.

Никита прошел было в дом, но споткнулся о валяющегося в проходе мертвецки пьяного Шмера. Отступил. Черт! А вчера говорил: нет денег! Это же надо умудриться успеть так нажраться за три часа! И на какие все-таки шиши?! Не иначе, кто-то налил. Кто? Гости? Погостили и ушли?

Никита вернулся во двор и разбудил солдата:

— Боец! Хватит спать! Вся морда в слюнях!

Кулешов вскочил, спросонья перепугавшись, вытер губы:

— А?! Я!

— Г-головка от руля! Ты почему спишь на посту?! Тебя Шмер приставил к стирке?!

— Так точно!

— Кто у нас был в гостях? — наугад, но в точку угодил Никита.

— Дык... Какие-то пожилые «чурки». Два азербайджанца. Принесли водку, коньяк, закуску.

— Ты что, тоже пригубил?!

— Никак нет! Только колбасой угостили, фруктами. Я в дом больше ни разу не заходил.

— Черт! Пойдем поднимать взводного. Споили его гости. Интересно, какие еще меня сюрпризы ожидают? Может, квартиру обчистили? Может, родственники солдатика тоже где-то валяются под столом? Или бойца самовольно уже в отпуск везут?

— Не видел, чтоб они выходили, — растерялся солдат. — Я дом внимательно охранял.

— Ты ж дрых без задних ног! Тоже мне сторож!

Никита с тяжелым предчувствием открыл перекосившуюся дверь, шагнул через порог. Стащив с ног прилипшие к потным икрам сапоги, переобулся в тапочки. Конечно, когда ноги обуты в тапочки, а на тебе галифе с торчащими тесемками, то выглядишь при этом комично. Особенно при посторонних. Но очень не хотелось топтать вымытый вчера вечером пол.

Напрасное беспокойство. Перешагнув порог, отделяющий веранду от квартиры, Никита тотчас пожалел о вчерашних усилиях по наведению порядка. Эта сволочь Шмер, естественно, не разулся. И вместе с ним в грязной обуви топтались в кухне его собутыльники. Вернее, уже не топтались...

Мишка лежал, уткнувшись своей худощавой мордой в сжатые кулаки, сопя и посвистывая. Два пожилых азербайджанца чуть слышно гортанно переговаривались, ожидая пробуждения офицера. Оба, судя по мозолистым ладоням, из сельской местности.

Стол ломился — фрукты, зелень, коньяк. Много привезли, не осилили.

Завидев вошедшего Никиту, мужчины обрадованно вскочили и принялись здороваться, назвались: Расул, Мамед. Притомились, видать, сидеть в тишине чужого дома.

Расул, который помладше, принялся разливать по стаканам коньяк.

— Давно спит? — спросил Никита у Мамеда, который постарше, ткнув пальцем в Мишку Шмера.

— Не очень. Заскучать не успели.

— Много он выпил?

— Торопится очень. Не закусывает, — покачал осуждающей головой Мамед. — Мы даже о деле поговорить не успели.

— О деле? О каком деле?

— Э-э, дарагой! Давайте сначала выпьем за знакомство!

— Я не тороплюсь очень, поддел Никита.

— Маладец-ц! Не торопясь и выпьем!

Расул, который помладше, разлил — старику треть стопки, себе половину, Никите полную.

— Оп! Стоп! Не малить! Наливать одинаково! И пить поровну! — усек и пресек хитрость Никита.

— Мы уже много выпили, — виновато улыбнулся Расул.

Ну, разве что. Стаканы звонко блинкнули.

— Ладно, давайте теперь по делу! — Никита, очистив пару мандаринов, пережевывал дольку за долькой.

— Дело такое, дарагой! Видишь Расула, дарагой? Это папа рядового Алиева. Я дядя рядового Алиева. Любимый дядя! А он — мой любимый племянник. Папа скучает, мама скучает, дядя скучает, сестры плачут! Командир, отпусти Ильхамчика в отпуск, повидаться с родными.

— Очумели? Он всего три месяца служит, а вы отпуск просите. Курсанты учебок только по семейным обстоятельствам ездят на побывку. Смерть родителей, тяжелая болезнь. Нужен повод. Тоска и плач не считаются.

— Вах! А по-другому решить проблему? В гостинице в городе сейчас живут мать и сестры. В гостиницу отпустите на двое суток?

— На субботу и воскресенье — может быть. В будни нельзя никак.

Дядя Мамед вновь схватился за бутылку коньяка «Бакы» и предложил выпить за интернациональную дружбу братских народов.

Что ж... Но! Но:

— Ребята, учтите! Если, вы сейчас быстро накачаете меня коньяком, вновь останетесь без результата. Вернее, с тем же результатом, как со Шмером. Не спешите.

— Командир! Почему так говоришь? Ильхам Алиев разве плохой солдат?

— Обыкновенный. Как все.

— Порядок не нарушает? Не хулиганит?

— Всякое бывает. Но, в принципе, к нему особых претензий нет.

— Вот и хорошо! И выпьем за Советскую Армию! — предложил дядя Мамед. — Я тоже был солдатом, дарагай! Даже сержантом стал! В стройбате.

Выпили за армию.

Дядя Мамед вновь начал гнуть свою линию:

— Командир, а я слышал, у вас есть замполит Рахимов. Азербайджанец?

— Есть такой. Майор.

— Твой начальник?

— Мой. Но он не совсем азербайджанец. Мама полячка, или белоруска, а папа... тоже вроде не азербайджанец.

— Ничего. Гавное — Рахимов. Значит, в его жилах течет кровь джигита. Познакомь, а?

— Познакомить, конечно, могу. Но вряд ли поможет.

— Дарагой! Даже не думай! Это наши проблемы. Мы такой стол накроем! Пригласи его сюда! Миша обещал! Сказал, на втором этаже можно собраться.

— Миша?

— Вот он, — показал дядя Мамед на бездыханное тело Шмера.

Папа Расул подттверждающе кивнул: обещал, обещал!

Никита со злостью посмотрел на дрыхнущего взводного. Вот гад! Уже наобещал и договорился. А потом убирать грязь кому? Солдат снова вызывать? Не хотелось бы.

— Нет, для этого есть гостиница. Там и пейте.

— Обижаешь, командир! — покачал головой дядя Мамед.

Тут Мишка проснулся, поднял голову, потер кулаками глаза и обрадованно воскликнул:

— А вот и пожаловал мой лучший друг! Наливай!

— Пошел к черту! — рявкнул Никита, но... налил. И себе тоже.

Жидкость с солидным называнием коньяк максимум тянула на разбавленный коньячный спирт, но в голову ударяла. Будучи трезвым Никита наотрез бы отказал в гостеприимстве незваным гостям, но так то будучи трезвым!

Дядя Мамед быстро принялся говорить Мишке о нестыковочке, о негостеприимности хозяина.

— Никитушка! Комиссар хренов! Ошалел? — закричал Шмер. — Все давно на мази! Даже комбат приглашен от твоего имени. Неслышащих лично ходил уведомлять о банкете. Твой адрес назвал! И через два часа... — Шмер взглянул на часы, — о, как время летит... нет, через сорок минут, господа офицеры пожалуют!

— Сколько?

— Если прибудут все, то двенадцать. Но, вероятнее всего, двадцать. Обязательно нахлебники прибьются на огонек.

— Значит, спланированный тобой бедлам? Шабаш?

— Ну, зачем? Все будет аккуратно, чинно, тихо и без ведьм. Ступай за мебелью в роту, а я начну накрывать.

Спорить бесполезно. Убийственный аргумент — про комбата. Никита представил: вот Алсынбабаев подходит к мансарде, а на дверях висит замок, вместо сабантуя — облом, а супруге уже наплетено про экстренную проверку, значит, придется вернуться в батальон и выплеснуть гнев на подчиненных, собрать офицеров на совещание, устроить батальонный ночной строевой смотр, заняться шагистикой на плацу. Нет уж! Лучше пару дней наводить порядок в квартире с помощью солдатиков.

А вот и они! В смысле, солдатики. Легки на помине. Первым вломился на веранду сержант Наседкин. За ним, задевая стены и косяки, — бойцы со стульями и лавками.

— А где столы? — гаркнул Шмер. — Наседкин! Где столы из Ленкомнаты? Мы что узбеки? На полу скатерть стелить?

— Дык, Ленинская комната заперта. Ключи у замполита, то есть... вот у товарища лейтенанта.

— Замполит Ромашкин! Ты чо? — фальшиво удивился Шмер. — Иди, выдай мебель которая по-получше. Я пока затащу наверх наш обеденный стол...

Собралось действительно почти двадцать человек. Кроме начальства к столу приблудились все старые капитаны-взводяги, у которых нюх на такие мероприятия как у охотничьих псов. Оповещать таких не требуется, они ориентируется по запаху и на звон посуды.

А запахи были еще те! И звон стоял еще тот!

Стол ломился от яств. В центре — две пирамиды коньячных и водочных бутылок. Вокруг них — тарелки с нарезанной копченой колбасой, балыком, бужениной, овощные салаты в мисках, мелкопорезаная зелень. Несколько банок шпрот прятались среди горок разрезанных на четвертинки гранат, яблок и апельсинов. Довершал картину десерт — огромный арбуз, дыни, шоколад, коробка конфет. Стоящий в темном углу возле «тещиной комнаты» запасной стол был завален овощами и фруктами, которые, нарезать еще предстояло.

Ну, что же, после пьянки, можно будет еще неделю доедать закуски. Как раз до получки хватит.

Алсынбабаев, улыбаясь, слушал похвалу дяди Мамеда в адрес командования батальона, офицеров роты и прочих начальников. Вскоре Рахимов с земляками о чем-то толковал в сторонке, а Алсынбабаев, набрав в коробку фруктов и бутылок, исчез. Тотчас из темноты гуськом потянулась молодежь: лейтенанты и старлеи.

За полночь Никита сделал две попытки выставить народ за дверь, но тщетно. Гости угомонились только после того, как были допиты последние капли и съедена вся закуска. Никита грустно посмотрел затуманенным взором на чердачную комнату второго этажа. Да! Грустное зрелище. Даже свою недопитую рюмку коньяка нечем заесть. Одни огрызки, объедки и окурки. Кружки и опрокинутые бутылки. Пепел на солдатской простыне, заменявшей скатерть. Жирные пятна, словно пулеметные очереди, пересекали материю вдоль и поперек — капельки масла от банок с шпротами до мест, где сидели закусывающие.

За столом вновь сопел Шмер, но лежа уже на одном кулаке, ладонью левой руки он прикрывал глаза от света. Зампотех Гуляцкий вырубился в ужасно неудобной позе — откинувшись на спинку стула, который балансировал на двух ножках в такт дыханию спящего. Хорошо, что дымоход печки оказался в полуметре от стола, и Гуляцкий уперся в нее шеей и плечами.

Никита допил одним глотком коньяк, чтобы врагам не досталось, и на непослушных ногах двинулся к лестнице. Ступени загораживала туша Миронюка. Майор спал богатырским сном, крепко обняв деревянные перила. Никита поставил ступню на бедро майора и перепрыгнул через две ступеньки, едва удержавшись на ногах. Майорская ляжка спружинила, подкинув Никиту вверх, а на галифе Миронюка четко отпечатался каблук лейтенантского сапога. Никита замахал руками и ухватился за перила, слегка все же ударившись копчиком о ступеньку. Ступенька жалобно треснула.

— Черт! Кругом одни дубы и дубовая мебель! — Он поднял с досок майорскую широкую фуражку «аэродром» и с силой запустил ее в пьяную усатую физиономию.

— Убью! — промямлила живая «мишень», облизнулась, не открывая глаз, и вновь захрапела.

Дверь оказалась распахнута настежь. Никита накинул на петлю крючок и отправился к своему дивану. С трудом стянул съежившиеся сапоги, рванул галстук, расстегнул пуговицы на брюках и рубашке и тяжело вздохнул, словно после утомительной борьбы. Затем бросил ворох одежды в сторону стула. На нужное место приземлилось не все. Брюки плюхнулись на пол. Он усилием воли стянул носки и, завернувшись в одеяло, провалился в кошмар.

Ему снилось, что волосатые лапы Миронюка душат его за горло. Усатая морда майора шипела: «Я тебе покажу, сволочь, как швырять майорские фуражки! Она пошита в Мосторге! Езжай в Москву! Шей новую! С золотистой ленточкой и генеральскими пуговичками!»

Этот кошмар сменялся какой-то кровавой дракой. Почему-то били Никиту, причем все кому не лень. Особенно усердствовали Шмер и боец Кулешев. Ромашкину это было особенно досадно. Он пытался брыкаться, махать кулаками и доказать солдату, что тому как подчиненному бить офицера не положено. « А носки стирать положено?» — рычал боец. «Так они не мои, а Шмера, его и бей!». «Его не могу! Он мой взводный, благодетель. Это он велел вас бить по морде!»

Никита с силой махнул кулаком и действительно во что-то осязаемо попал.

— Твою замполита мать! — взвизгнул Шмер реальным человеческим голосом. — Скотина, нос мне разбил!

Никита с усилием прищурил глаза, открыть их широко не представлялось возможным. Не во сне, а наяву из носа взводного капала кровь. Мишка запустил валявшимся на полу сапогом в Никиту. Сапожище, шмякнувшись о стену, упал подковками на висок. Никита взвыл:

— Миха! Ты чо? С ума стрендил?! Дерешься, сапоги швыряешь!

— Это ты сбрендил. В нос кулачищем со всей дури заехал! Алкаш проклятый! Ну и замполита прислали! Алкоголик! Форменный, законченный алкоголик. Я его бужу на построение, а он клешнями машет. С тебя пузырь за увечье. Сегодня же вечером!

И куда-то таинственно исчез...

На построение, кроме Никиты и Ахмедки, не явился ни один офицер. Алсын рассвирепел. Он отправил их на поиски сослуживцев. Ромашкин заглянул в каждую комнату общаги — никого. Затем отправились в обход по квартирам. На ближайших подступах к «берлоге» Шкребуса почуяли недоброе. У крылечка лежали две бутылки, и тротуар усеян окурками.

Дверь отворилась от легкого толчка. Веранда уставлена пустой посудой. Оставалась только узкая тропа в комнату, между пустыми бутылками из-под выпитой водки. Офицеры спали. Шмер, как обычно, на кулаках между тарелками, Миронюк мордой в салате, остальные десять или пятнадцать человек на кровати и на полу.

Хозяин спал в кресле. Он слегка открыл щелки глаз, надул щеки и широким жестом великодушно пригласил присоединяться.

— Откуда? — спросил Ромашкин, показывая рукой на «царский» стол.

— Оттуда! — так же односложно ответил Шкребус. — Немного подумав, вспомнил:

— Вчерашний азербайджанский папашка выставился по второму заходу. Бойца-сыночка мы ему отдали, уломал, чертяка! Привезет через десять дней обратно. Не переживай, лучше выпей!

Никита потоптался нерешительно и махнул рукой. А, ну их к черту, начальников!

Ахмедка уже успел вылакать три рюмки, пока Ромашкин набирал закуску в тарелку. А пить что? А, коньяк!

Народ, заслышав, знакомый и ласкающий слух звон, проснулся. И понеслось по новой!

Так никто до светлых очей Алсына в этот день, и не дошел...

Глава 20.

Посещение «вертепа»

Ожидался дождь. Стояли пасмурные дни, и на душе тоже было пасмурно. После вчерашнего «перебора», как всегда, мутило.

В канцелярию заглянул Шмер:

— Ты чего тут уселся? Поехали в город, развеселимся.

— Мишка! Какое развеселимся? Денег ни копья. Даже на обед не хватает, не говоря об ужине. Вчера почему не приберег закуски на черный день?

— А что он уже наступил?

— Он еще спрашивает. У меня кишки слиплись от голода.

— Вот и хорошо. Значит, к банкету ты созрел.

— Опять банкет! Издеваешься! Я на спиртное смотреть не могу.

— А зачем на него смотреть? Закрой глаза и пей. Можешь даже не разговаривать, мешать беседе не будешь.

— С кем ты беседовать собираешься? Чем это я могу помешать?

— Нас, точнее меня, пригласил Ашот, очень большой человек в городе. Может быть, самый главный.

— Он что, начальник милиции или партийный вождь?

— Мафиози. Его весь город боится, а милиция честь отдает, — отчего-то понизил голос Шмер. — Поэтому во время застолий ешь, пей и молчи. Не то начнешь политическую белиберду нести, не в тему. Ты это любишь! Я тебя беру для компании, чтоб пожрал, а им скажу, что от тебя кое-что зависит.

— Да не темни, зачем мне нужна встреча с такой подозрительной личностью?

— Чудак! Знакомство с Ашотом — это для тебя как быстрый карьерный рост. Был никчемный лейтенант, а станешь вхож в дома сильных мира сего! В пределах этого города... Понимаешь, Ашот просит отпустить в увольнение, на неделю Махмутова из второго взвода. Я сказал, что это можешь сделать ты. Он решил с тобой познакомиться.

— На неделю! Не поедет! Мы что, всю роту распустим по домам?! Ни мира, ни войны? Ты с ума сошел! И никуда я не пойду! Умру с голода, но не буду сидеть за одним столом с твоим мафиози!

— Ха! Отказаться уже нельзя. Ты получил приглашение! Эй, Абдулла, заходи! — Михаил приоткрыл дверь.

В комнату вошел маленький, сухонький, сморщенный как сухой инжир туркмен:

— Изздрасствуй, командыр! — протянул для приветствия по восточному обычаю обе руки.

Ромашкин взглянув на черные, потрескавшиеся от солнца и грязи смуглые руки, внутренне содрогнулся, но крепко пожал их и изобразил дружелюбие.

— Командир! Я тебя уважаю. Приглашаю быть почетным гостем на нашем тое! Будыт балшой пир! — туркмен со значением поднял вверх указательный палец. — Нэ пажалэешь!

— Ромаха, бери рюмаху! Надевай шинель и вперед! — распорядился Шмер. — Едем в вертеп! Я открою тебе прелести злачных заведений в здешних местах. Вернее нам откроют. Думаю, ты уже взрослый мальчик, созрел.

— Вертеп?

— Подпольный публичный дом.

— А что у нас в стране есть такие заведения? Это запрещено законом!

— У нас в стране нет, а в Педжене есть.

— Что, и нам можно будет пользоваться услугами девочек?

— Держи карман шире! Только наблюдать! У тебя есть стольник на мелкие расходы? Или хоть полтинник? За бесплатно только комсомолки в райкоме отрываются. Тут бизнес, коммерческая любовь!.. Нам можно пить, есть, смотреть стриптиз, но руками или другими частями тела не трогать.

Мозги Никиты лихорадочно заработали в определенном направлении, воображение нарисовало соблазнительные картины. Теперь он лишь опасался, что Мишка пошутил, и вместо таинственного «вертепа» с обнаженными манящими женщинами, он окажется в обычной прокуренной пивной.

— А ничего, что мы в военной форме? Может, переоденемся?

— Главное, самим быть в форме и боеготовыми! В морге тебя переоденут! — хохотнул Шмер. — Я же тебе сказал, идем отдыхать, но не развлекаться. Считай, что ты сидишь на партсобрании. Хочешь осуществить свои мечты, беги ищи двести рублей.

— Почему двести? Ты сказал одна девка сто рублей стоит.

— А для меня? Я что, буду наблюдателем? Нет, я заслужил, чтоб ты и меня побаловал.

— С ума сошел? За ночь вышвырнуть получку? И на что?

— На то самое! — усмехнулся Шмер. — Получишь всё, как в сказках Шехерезады. Будет всё: и шахини, и хери, и зады...

В канцелярию вошел Ахмедка.

— Ахмедка! Займи сто рублей! — попросил Ромашкин.

— Двести. Займи лейтенанту двести! — перебил скороговоркой Шмер. — Лучше тристо!

— Сто. Сто мне и сто ему.

— Не дам ни рубля никому. Алкоголики. Прогуляете, пропьете, а мне потом ходи за вами к кассе контролировать, получили получку или нет. Я рубль к рублю каждый месяц должен отсылать. Отец следит за накоплением калыма.

— У-у, б-байский сынок! Попроси меня когда-нибудь помочь, пошлю подальше! — Шмер повлек Никиту из канцелярии на выход, по пути инструктируя:

— Веди себя тихо, меньше болтай, а то вляпаемся! Ты в городе человек новый, не умничай перед тем, кого не знаешь, и не задирайся!

Ромашкин проснулся. Голова гудела, как колокол после перезвона. Сегодня воскресный день, выходной. Но это у всех, а Никите предстояло идти в роту. Воскресенье для него — рабочий день недели.

В дверной проем просунулась голова солдатика:

— Товарищ лейтенант, начальник штаба строит батальон. Вас срочно вызывает.

— О, черт! Ступай, сейчас я приду.

Мелькали какие-то обрывки смутных кошмарных видений. Непонятно, что такое приснилось ночью, какой-то бред. Вчера что было? Пили?

Едва он пошевелился, как острая боль пронзила тело.

— О-о-о!

— Солдат, стой! Никуда не уходи, жди за дверью, — подал голос Шмер откуда-то из угла. Мишка лежал в одежде и сапогах на матрасе, брошенном на полу и жадно курил.

Ромашкин огляделся, удивляясь с каждой минутой все более. Почему это он оказался в общаге? Чья это комната? Что было вчера? Часть вопросов он непроизвольно задал вслух. На соседних койках зашевелились Лебедь-Белый и Колчаков.

— Ну ты, лейтеха, даешь! — воскликнул Белый. Вскочил и принялся разминаться, выполняя всевозможные физические упражнения. В воздухе мелькали кулаки, пятки, локти.

Бр-р-р! Никита затряс головой. От этой пляски рук и ног его слегка замутило.

Вадик Колчаков взъерошил вихор Ромашкина и участливо спросил:

— Что? Ни черта не помнишь?

— Нет.

— А какой ты был вчера герой! Грозился истребить под корень местные племена, устроить Варфоломеевскую ночь иноверцам, порубать «чурок» на дрова. Требовал танк или хотя бы саблю и коня. Поминал добрым словом конницу Буденного и почему-то Александра Македонского.

Бессвязные воспоминания о событиях вчерашнего дня по-прежнему кружились хороводом в голове Никиты, но никак не выстраивались в стройную и последовательную цепь. Что сон? Что явь? Что бред? Что реальность?

— Кажите, шо вчора було! — заговорил он почему-то на украинской мове.

— Ты ж не хохол, не балакай. Или забыл свою национальность? Что было? Гуляли вчерась, братец! Буйно гуляли-с! — ответил Лебедь-Белый и, закончив разминку, побежал в умывальную комнату, гулко топая по длинному коридору.

— Солдат, ступай в казарму, — простонал Никита. — Передай сержантам, чтобы строили роту. Сейчас приду.

— Какое ступай, — усмехнулся Шмер. — Бери, братец, шинель лейтенанта и неси чистить. Как раз подсохла, и грязь хорошо облетит. Вон она, в углу за дверью стоит, к стенке привалившись.

Никита посмотрел и увидел. Действительно, шинелка торчком, облепленная от погон до полы сухой серой коркой.

— Это где я так упал? Хорошая грязь! Качественная!

— Н-да! Не упал, друг мой, тебя уронили и валяли по земле. Скажи спасибо, что не убили. Ашот спас от верной гибели. Ребра болят? Челюсть цела?

— Челюсть? Кажется, цела... — Никита ощупал лицо и тотчас заныла бровь. — Лоб болит!

— Это тебе кулаком звезданули. Хорошо, кастета в руке у туркмена не оказалось в этот момент. А когда он его достал, то мы уже прибежали на выручку.

Солдатик, прислушивающийся к разговору, был выставлен за дверь крепкой рукой Колчакова вместе с ромашкинской шинелью.

И сей момент в комнату вломился следующий посыльный. Он обратился не к Ромашкину, а к Шмеру:

— Товарищ старший лейтенант. Вас комбат вызывает. Срочно!

— Меня? Может, с Ромашкиным попутал, казак? Может, замполита?

— Не-е-е, вас требует! Точно. Он еще громко что-то по-татарски кричал и топал ногами.

— По-башкирски. Он же башкир. Но непринципиально. Право слово, монголо-татарское иго! Вернее, башкиро-монгольское. Передай, что меня нет. Передай, придет Ромашкин, только почистится и приведет себя в порядок. Нет, стоп! Вот тебе задача: иди, отмывай сапоги, но вначале постучи друг об друга хорошенько, да шапку отбей от грязи, расчеши ее, а то она словно блин смялась и скомкалась.

Третий солдат, вломившийся вызывать Колчакова, был озадачен чисткой брюк.

— Да что ж вчера было-то?! — взмолился Никита.

— Ну, замполит! Ну, забулдыга! — возвел очи горе Шмер. Пришлют же на нашу голову кадры! И где их только выкармливают? Где обучают? Скажи, Колчаков, вы с одного церковно-приходского училища?

— Почему это с церковного?

— Вадик, вас ведь обучают о душе заботиться, опиум для народа распространять. Так вы из одной бурсы?

— Из одной. Только разных приходов и епархий.

— Чувствуется. Он, в отличие от тебя, пить совсем не умеет. Этот... хмырь, знаешь, что вчера начудил?! Не расхлебать теперь. В городе белому человеку опасно появляться месяц-другой.

— И что начудил? Говори уж, не томи! Ночью вас было обоих без переводчика не понять. Вломились, словно слоны...

— Никита пытался устроить этническую чистку Педжена. Трубил, как слон, и бился, как тигр. И откуда мощь голоса в столь худом организме — кожа да кости, ну еще жилы и кал!

— Короче, Миш!

— Короче, вчера произошла битва при Ватерлоо, Бородино и Педжене, одновременно!

...Постепенно, по мере сбивчивого рассказа Шмера к Ромашкину возвращалась память. Ночные кошмары — драки, погоня, цыгане, пляски — не бред и не сон. Самая настоящая явь, опасная и жутко неприятная. Судя по всему события, еще не завершились, развязка ожидалась впереди, но неизвестно какая....

Итак, Никита и Шмер в сопровождении аксакала убыли из казармы в неизвестном направлении, оставив скучать Ахметку.

За забором их поджидал старенький ржавый «Москвич», желтая поверхность которого облупилась во многих местах, а грубо нанесенная грунтовка поверх «родной» краски совершенно не совпадала с ней. Оттого машина была похожа на старого леопарда, затаившегося в саване.

Из машины выбрался огромный, тучный мужчина. Носатый. Армянин? Тот самый Ашот? Его четвертый подбородок колыхался на необъятной груди, а большой живот поддерживался широченными подтяжками. Казалось, лопни они, и пузо оторвется от тела и — упадет на землю, по закону всемирного тяготения.

— Вай! Миша! Друг дорогой! — армянин обнял Шмера, словно старинного приятеля.

— А это мой кореш, о котором я говорил, — Мишка подтолкнул вперед Ромашкина. — Ценнейший человек. Герой! Доброволец! Прибыл строить коммунизм в песках Каракума.

Ашот расплылся в широкой счастливой улыбке. Одет он был в хорошую дубленку, но без пуговиц. На каждом пальце, за исключением больших, — по дорогому перстню. Джинсовые штаны и рубашка были явно привезены кем-то из Афгана и куплены по случаю. Распахнутая рубашка оголяла грудь, в зарослях склоченных черных волос — большой золотой крест.

После церемонии приветствия Ашот с трудом протиснулся в крохотную машину. Рядом с ним усадили тщедушного дедулю, иначе ни одному из офицеров на переднем пассажирском сиденье было не уместиться. Машина просела, скрипнула рессорами. Никита вслух усомнился, выдержит ли ходовая часть.

— Нэ бойся, рессоры усиленные. Смелей садись. Баня и рэсторан ждут нас!

— Ашот, почему не купишь себе «Волгу»? Зачем мучаешься в этой коробчушке?

— Хм, я бы купил, но зачем лишний раз привлекать внимание начальства. Меня уже первый секретарь горкома вызывал, выказывал неудовольствие, что постовые милиционеры мне честь отдают. Я ему говорю: «Дорогой товарищ секретарь, хозяин, я об этом их не просил, они сами! Ну, не буду же останавливаться возле каждого легавого и совестить его, мол, зачем эта нэнужная лесть».

— И что партийное руководство ответило? — полюбопытствовал Никита.

— Велело не ездить по центру. А ты говоришь — «Волга». Еще «Мерседес» посоветуй купить! Миша, дорогой мой друг! Наверное, ты хочешь, чтоб меня выслали обратно в Армению? Мне туда нельзя. Там у меня слишком много врагов. Ашот должен жить в Педжене, ему и здесь хорошо. Я не высовываюсь, дом всего в одын этажа, как у других. Я сделал проще — еще два этажа в землю закопал: там бильярдная и зал для гостей. Перехитрил начальство. То, что у меня в подвале все в мраморе и павлины во дворе бродят, для посторонних глаз нэ видно. А машина, если хорошая, сразу бросается в глаза. Потерплю тесноту, да и привык я к этому «Москвичу».

Так за рассказом о своей нелегкой судьбе Ашот с ветерком доставил компанию к городской бане. На дверях болталось объявление: «Баня закрыта на учет». Но стоило армянину вытянуть живот из-под руля, как двери распахнулись, и какой-то шустрый человечек увлек всю компанию к заднему, служебному, входу. Рассыпаясь в словах благодарности за то, что сегодняшний день ему преподнес таких знатных и уважаемых гостей!

А приятно ощущать себя не просто обычным молодым лейтенантом, а персоной, из-за которой закрыли баню. Ну, не совсем из-за тебя, но все же...

Туркмен буквально стелился по тротуару, сопровождая гостей, отбрасывая носком тапочка в сторону случайно попадающиеся окурки и бумажки.

— Успокойся, Мамбек, не суетись. Лучше пива принеси холодненького, — распорядился «мафиози». — Чешского!

— Нэ изволь беспокоиться, хозяин. Всо уже в люччем виде. Пиво, риба, лаваш, зелень. Всо есть! Давно ждем!

Убогая и вонючая городская баня, обшарпанная снаружи и внутри, при проникновении с «черного хода» оказалась вполне приличной. Никита в таких и не бывал никогда. Стены обшиты хорошим деревом. Мягкие скамейки. Полы устланы ковровыми дорожками.

Ромашкин живо разделся до трусов и ринулся в душевую смыть пот и грязь холостятского существования. Аксакал неспешно снял с себя пальто, оставшись в шерстяном халате, сел и замер на месте. Мишка и Ашот голышом чинно направились в парную.

После посещения бассейна, парилки, душа новоявленные приятели расположились у сервировочного столика на колесиках. Пиво уже не пили. Бархатным пивом баловались в период мытья. Теперь в ход пошла водка. Никита не стал от нее отказываться, не желая обидеть «мафиози», о чем его строго предупредил Шмер.

Две бутылки водки на троих — явный перебор для Ромашкина. Для Мишки это тоже сильная доза после пива. Эх, если бы не проклятое пиво...

Туркмен сидел истуканом, улыбался и молчал, практически не выпивал, разве что одну рюмку, за знакомство.

Конечно, основная часть спиртного была употреблена армянином, но ему — что слону дробинка.

Никита, еще чуть соображая, поинтересовался, кто будет за рулем авто на обратном пути.

Ашот сделал круглые глаза:

— Обижаешь, дорогой! Конычно, я. Ето нэ смертэльно. Ето разминка. Сэйчас в рэсторан памчим!

Ну... не совсем ресторан. Вернее, совсем не ресторан. Городской-то ресторан вблизи вокзала размещался в обшарпанном здании. Вилки-ложки-тарелки почему-то всегда были жирные, а еда — тошнотворная. Ашот же привез их в глубину одноэтажных саманных кварталов. В центре этих лабиринтов стояло вполне приличное здание, окруженное высокой кирпичной стеной, с маленькими окошками, с закрытыми ставнями, откуда раздавалась восточная заунывная музыка. Что ж, придется смириться с бабайскими мелодиями. Других, скорее всего, не будет.

Внутри помещения, куда их проводил громила с квадратным подбородком и мрачной физиономией, стоял уютный полумрак. По периметру — низенькие азиатские столики с кушаньями и чайниками да подушки для сидения. В центре зала, под люстрой, возвышались два больших полированных стола без скатертей и приборов.

Тело Ашота заняло три подушки. Шмер и Ромашкин уместились на одной. В тесноте да не в обиде. Дедок с ними не пошел в зал, остался дремать в автомобиле.

Зал оказался почти заполнен посетителями, которые ели, смачно чавкая и разговаривая. Громкий смех раздавался со всех сторон. Причем смеялись туркмены заразительно, от души, запрокидывая голову и широко открывая рот, показывая соседям либо золотые, либо желтые кривые, щербатые зубы. В основном, за столами мужчины средних лет и старше. Как шепотом пояснил Мишка, торговцы и кладовщики, милиционеры и чиновники.

При появлении Ашота все почтительно привстали, поклонились. Неподдельное подобострастие и показное радушие.

«Мафиози» с некоторыми обнялся, некоторым помахал рукой. В сторону одной компании глянул с нескрываемой неприязнью. Компания вмиг испарилась из зала, будто ее и не было тут вовсе.

Никита какое-то время нервничал, пытаясь устроиться поудобнее, подгибая ноги под задницей — по-восточному. Неудобно! Еще он комплексовал, по поводу своих носков: вдруг пахнут. Но вскоре понял, что соседи пьют далеко не чай, и потому им совершенно наплевать на вонючие ноги соседей. Да от всех них от самих несло какой-то... козлятиной. Душные козлы!

Из чайников в пиалы потекла прозрачная жидкость. Водка. На запах — не очень...

— Опять денаусскую в графины налили!.. Эй, человек! Подойди сюда! — «мафиози» поманил официанта сарделечным пальцем.

— Что изволите, уважаемый? — склонился в поклоне официант-туркмен.

— Это пойло отнеси хозяину! Московскую водку принести! Живо!

Чайные приборы вмиг сменили на другие. Извиняться примчался сам хозяин заведения: московской нет, только чарджоуская...

Всяко не денаусская! Хотя... Тоже дрянь. Какая отвратительная вода вокруг, такая и водка.

Появились танцовщицы. Старые и молодые «дикари» взвизгивали и пускали слюни, глядя на девушек.

Никита, наблюдая за обнажающимися в такт музыке стройными красавицами, под воздействием алкоголя окончательно потерял самоконтроль.

— Мишка! — громко обратился он к Шмеру. — Если мы одну из них не зацепим, это будет величайшей глупостью с нашей стороны.

— Чудак-человек. Я тебе уже объяснял: это удовольствие стоит денег. Бесплатных ласк тут нет.

Никита плотнее придвинулся к Шмеру и возбужденно залепетал на ухо:

— Очень хочу познакомиться вон с той, светленькой.

— Хи-хи-хи! Ты хотя бы знаешь кто это?

— Нет. А что, ты знаком? Кто она?

— Это жена бывшего командира роты капитана Пискунова. Я ее сразу не узнал. А вот ты ткнул в нее пальцем, я присмотрелся — точно! Ольга, его жена! Они полгода назад уехали в Россию, а вот, погляди-ка, потянуло на старые заработки. Соскучилась по разгульной жизни и бешеным деньгам. Любопытно, она надолго объявилась? И когда уедет? Да и где сам Сашка Пискунов? Знать, деньжата закончились!

— Погоди, погоди! Это что, жена офицера? — обалдел Никита. — Хочешь сказать, что это ее постоянный заработок — танцы на столе?!

— Балда ты, Никита! Танцы — только для разогрева публики. Главная работа позже, в койке.

— Это нелегальная проституция или официальная?

— Нет, не официальная, но вполне реальная. Они за две ночи твою офицерскую получку зарабатывают!

— Ух, ты! Сильны, чертовки! Мишка, давай займем деньжат у Ашота? Может, Ольга тебе скидку сделает, по знакомству дешевле обслужит?

— Держи карман шире и ширинку свободней! Как же, скидку! Обдерет по полной программе. Да и двое за раз — дороже будет. Я, конечно, спрошу у Ашота...

— Мишка, а остальные кто? Ты знаешь этих девиц?

— Ай! Знаю еще одну. Вон та, длинноногая, — жена начальника вещевой службы.

— Иванова?! Старлея?! Такого здоровенного?!

— Ага! Он хоть и здоровенный, но тупой! А ей, видимо, чего-то не хватает в жизни. Наверное, корень не удался!

Внезапно Шмер осекся и хищно уставился на вспорхнувшую на подиум артисточку, нервно затеребил нос и ухо. Была у него такая дурацкая привычка: когда нервничал, дергал себя за мочку уха, отчего оно у него регулярно воспалялось.

— Ты чего? Понравилась рыжая? — толкнул его в бок Никита.

— Заткнись и молчи, а не то нас заметят! Это супруга начальника штаба батальона Давыденко! Вот влипли!

— Ромаха! Чего мы-то влипли? Это она влипла! Теперь ты точно сможешь с ней договориться. Заодно и Мирону отомстишь за притеснения по службе. Я думаю, мы отомстим ему вдвоем!

— Он ведь чокнутый, придурок и псих. Узнает — убьет!

— Откуда он узнает? Что, жена о побочном, «трудовом» заработке сама ему расскажет? С подробностями — кого обслужила? Не боись! Ты только жди сигнал, когда можно будет к делу приступать!

— Жду!

— Это... довольно сложный процесс. Мне Ашот объяснил, что эти дуры сейчас потанцуют, совсем разденутся, а после туркмены начнут цену назначать, спорить, кто больше заплатит. Аукцион завертится, и развезут баб по квартирам или еще куда. Тут тоже комнаты есть, но они дорогие. Наши белокожие бабы пользуются бешенным спросом у чурок. На местных ведь после тридцати лет, без слез не взглянешь! Ненавижу я их, проклятых азиатов! — в сердцах Шмер и внезапно громко стукнул кулаком по столику.

— Ты чего?!

— Башню заклинило от злости, — постучал себя по голове Шмер.

Ашот удивленно глянул на офицеров, но тут же вновь переключил внимание на танцовщицу.

Началось самое интересное. Колготки, лифчики и трусики полетели в публику.

«Мафиози» прихлопывал в ладоши и цокал языком, как горный орел-беркут:

— Ай, красавицы! Ай, голубки! Каждый раз они меня расстраивают и заводят. Редко бываю, здоровье уже не то, живот мешает. Но люблю посмотреть. Лубуюсь! Хватит! Ребятки на выход, а не то у меня сердце не выдержит и лопнет! Собираемся, я сейчас улажу со счетом.

Никита с тоской взглянул на девиц, но спорить не стал. Направился к выходу, снял с вешалки и надел на себя шинель, шапку, сапоги (именно в такой неудобной последовательности)...

Дальнейшее почти совсем не помнил. Впоследствии, даже при содействии Шмера, припоминал с трудом. И чего взбеленился? Зачем взбрыкнул?

Впрочем, понятно, чего и зачем...

Едва Ромашкин спустился по лестнице и вышел за дверь, как увидел такую картину: трое туркменов тащили упирающуюся пьяную девицу в машину. Задняя дверца «Жигулей» была распахнута, мужики ее впихивали в салон, слегка поколачивая.

— Ах, вы чурки проклятые! Опять наших баб портите и насилуете! — кинулся Никита к ним.

В правой руке у него был тяжелый портфель Ашота — им он с размаху въехал по голове ближайшему азиату. Низенькому толстячку, стоящему спиной, отвесил мощный пинок в промежность. Третьему — с неудобной позиции — неловкий удар левой рукой в челюсть. На беду, компания оказалась чуть более многочисленной. Был еще водитель. Вот он-то и выскочил из машины и мощным, хорошо поставленным ударом рассек Никите бровь, сбив его с ног. Дальше — отключка.

Дальше — только если верить Мишке Шмеру...

— Начал качать права и бороться за чистоту славянской расы, расист! Матерился, визжал! Ашот тебя еле утихомирил... Ты ж вышел из заведения перед нами, а мы буквально через минуту спускаемся во двор, слышим: шум, гам, драка! И кто же дерется? Наш Никита! Вернее его бьют и топчут.. Ашот что-то заорал на смеси армянского и туркменского, заматерился по-русски, схватил двоих за шиворот и оттолкнул их подальше. Они вначале хотели огрызнуться, но, узнав «мафиози», отпрыгнули в сторону и бросились наутек. Водитель и толстяк запрыгнули в машину, а девка еще попыталась забраться в отъезжающую машину и что-то еще кричала об обещанной оплате. Материла она нас на чем свет! Типа проклятые офицеры, сующие нос не в свое дело. Короче, выяснилось, что она цыганка, подрабатывающая в «вертепе», «по-второму сорту». И ругалась она с азиатами по поводу количества клиентов. Троих обслужить соглашалась, а четвертого — ни в какую. Начала рядиться, спорить, вот они и решили применить силу. А ты, джентльмен хренов, вмешался! Вступился, блин, за честь дамы !.. И как теперь показаться в городе? Нет, точно месяц из гарнизона не выйду, дураков нет! А тебе, Ромашкин вообще по вечерам рекомендую дома сидеть и забыть про Педжен

М-да, история...

Тут вернулись бойцы с вычищенной формой.

— Ого! Молодцы! — восхитился Колчаков. — Шинель и шапка стали даже лучше и чище, чем до того как их изваляли в грязи. Ребятки, вы заработали благодарность командования! Теперь свободны. Шагайте в казарму, замполит оденется сам. И главное, касается всех, — держать языки за зубами! Иначе — зубы прорежу!

— Так точно!!!

Никита еще раз отряхнул брюки и китель, поискал пятнышки на брюках, провел ладонями по шинели, постучал подошвами сапог друг об друга. Сойдет! Форма выглядит более-менее. А вот морда... Ссадина над бровью, шишка на затылке, ухо ноет, губа опухла.

— Надевай вместо шапки фуражку, — посоветовал Колчаков. — Возьми мою, у нее широкий козырек. Прикроет твое... безобразие.

Никита подошел к зеркалу, нагнулся и почти прислонился к нему лицом. Мешки под глазами, щетина на щеках, воспаленные похмельные глаза. Да, безобразие... Он отклонился на полметра — стал выглядеть получше. Отошел на три шага — мужчина хоть куда, в полном расцвете сил. Ну, не совсем, но можно стоять в строю и не выделяться.

* * *

— Бывает! — искренне посочувствовал Кипич. — С каждым может такая история случиться! Помню, в Кабуле начальник штаба полка меня на гауптвахту посадил ни за что! Я ему правду сказал: пил с генералом. А зачем это сказал и как попался, не помню. Очнулся в камере. Мысль даже в голову пришла дурная, а не в плену ли я у духов?! Вокруг каменный мешок — и тишина!.. О! Извини, что перебил!

— Ничо, потом мы вас всех еще перебьем! — хохотнул Виталик-разведчик. — Шутка такая, м-да...

Дальше
Место для рекламы