Содержание
«Военная Литература»
Проза войны

9. Сказка о Хитром Лапте

... У сказочника-баюна всегда красно слово за щекой припасено...
Из скоморошины

Бабка Ульяна и Стёпка приготовили вернувшимся с мельницы мужикам всё, что только можно было найти в доме. Даже грибы, которые Савушка сегодня принёс Ульяне, и те уже были сварены, пожарены. После еды все вышли из избушки, расселись, разлеглись кто где — на старых поленницах, на завалинке, а то и прямо на тёплой, прогретой за день солнцем земле.

- Ай во боре, во боре стояла там сосна, зелена-кудрява... — напел Василий тихо.

А остальные подхватили:

Ехали бояре,
Сосну ту рубили,
Досточки пилили...

Песня то громче, то тише кружила над избушкой, подчиняя голоса своему неспешному полёту.

— Повеселее бы что, — сказала бабка Ульяна, когда песня кончилась. — Позадористее, чтоб радости поболе.

— А почему Игнат молчит? — спросил Демид. — Или от песен наших отвык?

— Песни мы ещё успеем петь, — молвил дед Данилка. — Пусть лучше-ка солдат нам скажет про битвы-сраженья, где дым-порох нюхал, от пуль-пчёл отмахивался...

И все сразу обрушились на Игната с просьбами:

— Про Полтаву!

— Как ты с царём встретился!

— Как ты шведа в полон брал!

— Про города заморские, дальние!

Просьбы были жаркие, шли от самого сердца. Игнат понял, как истосковались его земляки по сказкам и рассказам.

— Про царя что сказать? — покрутил ус Игнат. — Видел я Петра Алексеевича. Не одиножды. Такой же он человек, как любой. Две ноги, две руки. Ростом большой был, голос звучный. Но он — царь, а я, известно, солдат. Что меж нами близкого?.. А про войну тем интересно, кто её не ведал, в неё не окунался. Война — это... да страшно вроде и начинать. Может, лучше про неё не говорить?

— Сказывай, сказывай, мы не пугливые! Любим про страшное!

— Чего бояться? Говори, Игнат, говори!

— Кто войны не видел, в бою не бывал, тому чего бояться? — усмехнулся Игнат. — Ну ладно, слушайте. Лежу я за бугорком, а с той стороны поля пушки шведские стоят. Сначала одна ударила — огонь, гром. Потом другая — огонь, гром. Потом третья. Потом все вместе. А я лежу. Дым стоит — ничегошеньки не видно. Днём темно стало. И где-то сбоку шведы бегут — земля гудит. Дальше не знаю, как и говорить... Страх один!

— Ну, Игнатик, ну говори!

— Да что ж ты нас томишь-то...

— А не будете бояться? — спросил Игнат, и его мохнатые брови поползли на лоб.

— Нет, нет!

— Тогда слушайте, только не мешайте, — продолжал Игнат. — Лежу, значит, я за бугорком, а с той стороны поля пушки шведские стоят. Сначала одна ударила — огонь, гром. Потом другая — огонь, гром. Потом третья. Потом все вместе... А я лежу. Дым стоит — ничегошеньки не видно. Днём темно стало. И где-то сбоку шведы бегут — земля гудит... Дальше не знаю, как и говорить... Самому страшно...

— Да что ж это ты, Игнатик! Говори уж до конца!

— Чего же говорить? Тут и сказу конец. Всё, — улыбнулся Игнат.

— А где же страшное? — спросила Стёпка.

— Как — где? Да разве не страшно: лежу я за бугорком, а с той стороны поля пушки шведские стоят... Сначала одна ударила — огонь, дым. Потом...

Засмеялся дед Данилка, за ним и остальные.

— Ладно, Игнатушка, ладно, — сказала бабка Ульяна, — знаю я тебя, языкатого.

— А ну её, войну! — махнул рукой Игнат. — Рубились, кололи, стреляли... Ворогов били, будем опять бить, ежели на нас пойдут. Вот и весь сказ.

— Не морочь нам голову, по-настоящему сказывай, — продолжала бабка. — То всё присказки, ты сказку давай.

— Что ж, — вздохнул Игнат, — можно и сказку... Жил-был боярин, а при нём слуга верный. Ну, вроде как Спирька у нашего князя. Жили они в лесу, в глухомани, в самом буреломе их домик стоял. Пришёл к ним солдат — со службы шёл, да заплутался. «Солдат, а солдат, — говорит боярин, — сказки знаешь?» — «Знаю». — «Тогда ешь — пей сколько душе угодно, а потом нам сказывать будешь», — говорит ему боярин. Ну, слуга тут несёт всякие кушанья, солдат поел, попил. «Слушайте, говорит, сказку-быль. Только не перебивайте! Кто перебьёт, тот и досказывать будет». Согласились боярин и слуга, легли все на лавки — слушать приговились. Ну, солдат и начал так: «Зачем я к такому хозяину ночевать пришёл, который сказки заставляет сказывать? Зачем я к такому хозяину пришёл ночевать, который сказки заставляет сказывать? Зачем я к такому хозяину...» И говорит солдат, и говорит всё одно и то же. Боярину надоело, он осерчал, как крикнет: «Я тебя сюда пустил, чтоб ты сказки сказывал, а не языком молол!» — «Ага, перебил?! — обрадовался солдат. — Теперь сам досказывай! Уговор-то дороже денег!» Солдат кулак под голову — и заснул, а боярин принялся доканчивать: «Кто таких сказочников пускает ночевать, так тому и надо. Кто таких сказочников пускает ночевать, так тому и надо. Кто таких сказочников пускает ночевать...» Тут уж слуга верный не выдержал: «Да что ж это делается? И сказки нет, и спать не дают...» Боярин обрадовался: «Э-э, слуга верный! Ты меня перебил — тебе и досказывать». А сам голову под пуховик — и спать. Вот слуга-то до самого утра и говорил, и говорил...

— Опять присказка, Игнатушка, — сказала бабка Ульяна и стукнула клюкой в пол. — Не томи, родимый...

Игнат увидел, что побасенки да присказки уже сделали своё дело и все приготовились, настроились слушать настоящую сказку.

— Скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается, — начал Игнат. — В то время, когда реки текли молочные в берегах кисельных, а по полям летали жареные утки, близко ли, далёко ли, низко ли, высоко ли, в некотором царстве, в некотором государстве жил да был солдат, по прозванью Хитрый Лапоть. За что его так прозвали, никто толком не ведал. Может, за то, что носил он всегда с собой в ранце лапоточки из родной деревни. А может, за то, что была у него поговорка такая, присловье:
«Ах ты лапоть!» Это он о себе говаривал, когда дело у него не выходило, и о сотоварищах своих, ежели у них что не получалось... Сам-то он службу знал хорошо. Без толку под пулю не лез, а уж спуску ворогу и супротивнику не давал... Служил Хитрый Лапоть долго и беспорочно двадцать пять лет, день в день. Сто подвигов совершил, в ста боях победил. А царь — добрый был государь — велел наградить солдата по-царски: грошом ломаным да лаптём соломенным. Купил солдат на грош второй лапоть, обулся и пошёл Хитрый Лапоть домой, в деревню. Идёт, песенку посвистывает — сам себе командир. Шагал он много ли, мало, только дошагал до столба каменного. А за столбом дороги разбегаются — одна налево идёт, другая — направо. На столбе слова, а Хитрый Лапоть грамоте не учён, прочесть их не может.

— Вот, — говорит, — дела! Я раз по дороге шёл, две дороги нашёл, в обе вошёл. Так это были штаны — надел их, и вся недолга. А тут попробуй пойми...

Сел он возле столба, ждёт прохожего-проезжего Никто не идёт, не едет. Стал Хитрый Лапоть все сказки вспоминать, какие помнил: может, в какой из них про такой же вот столб говорится? И, верно, припомнил, только плохо в той сказке всё оборачивалось: куда ни кинь — всё клин, куда ни глянь — всё дрянь, куда ни пойдёшь — добра не наживёшь.

Так оно и оказалось... На другой день едет по дороге стар-старичок. Сам седой-преседой, и лошадь у него седая, будто в снегу вся.

— Не ведаешь ли, дедушка, — спрашивает Хитрый Лапоть, — что на этом столбе написано?

— Как же, внучек, — дед отвечает, — каждый день тут езжу. А написаны тут такие слова: направо пойдёшь — головы не сносишь, налево пойдёшь — назад не воротишься, на месте останешься — сам столбом станешь, назад повернёшь — в землю уйдёшь. А ежели меж дорогами без пути, напрямик зашагаешь — и того хуже, самое дорогое потеряешь.

Только дед это сказал, как исчез, словно его и не было никогда.

— Кто в бою не бывал, тот и страха не знавал! — сказал себе Хитрый Лапоть. — А я этих боёв повидал несчитанно, страхов этих самых встречал целыми полками. Цела была бы голова, а шапку всегда добудем. Пойду-ка я напрямик, без дороги. Может, там кто до меня пошёл — самое дорогое потерял, я найду. Да и самому знать надобно: что в жизни всего дороже?

И зашагал солдат меж двух дорог, напрямик, без пути, без тропинки. Сперва в болото попал, еле-еле выполз. Потом в такой дремучий лес забрёл, что и шагать-то невмоготу стало. Пришлось где боком, где скоком, где ползком, а где и на четвереньках.

Длинно ли, коротко ли, только вышел Хитрый Лапоть на большое гладкое поле. А посреди него, как пирог на столе, дворец стоит.

Башни на солнце горят, стены белые, будто облака с неба спустились.

Ать-два, ать-два — дошагал солдат до дворца. А у ворот часовые стоят, не пускают.

Спрашивает Хитрый Лапоть:

— Чьё же это царство-государство будет?

— Это, — отвечают ему, — оловянное королевство, и правит им король Долдон Девятый.

— Доложите, — говорит солдат, — вашему Долдону, что явился Хитрый Лапоть к нему на службу!

Ну, как положено, часовой сказал начальнику караула, караульный — начальнику дворцовой стражи, дежурному генералу. Генерал — главному телохранителю, тот — фельдмаршалу, а уж фельдмаршал — королю.

— Что ж, пусть явится, — сказал король Долдон. — Солдаты мне всегда нужны.

Явился Хитрый Лапоть. Встал перед королём как вкопанный, смотрит прямо, грудь парусом развернул — солдат порядок знает!

Понравился он королю.

— Можешь ты мне сослужить службу великую? — спрашивает король. — Исполнишь — счастлив будешь. Дочь свою любимую — принцессу Долчонку — в жёны тебе отдам. Сам королём станешь — Долдоном Десятым. Говорят, русские солдаты ничего не боятся, вот и спаси ты королевство моё.

— От кого спасать? — спрашивает Хитрый Лапоть. — От какого врага?

— Эх, да кабы я сам знал... — вздохнул Долдон. — Ты погляди на моих подданных.

Посмотрел на жителей Оловянного королевства Хитрый Лапоть, и тошно ему стало.

Одни такие скучные, что от их взгляда молоко киснет.

Другие только лежат, с боку на бок переворачинпются, бород не стригут, рубах не стирают, каши-щей не варят, всё сырьём едят.

Третьи того хуже: им и поворачиваться лень, лежат словно убитые, в небо плюют от тоски.

И у всех очи серые, оловянные.

— Ты чего лежишь? — спросил солдат одного лежебоку. — Ведь уже мхом весь оброс.

Тот даже глаза не открыл. Только ответил слабым голосом:

— Ходить лучше, чем бежать, стоять лучше, чем ходить. Сидеть лучше, чем стоять. Лежать лучше, чем сидеть... Вот я и лежу...

— Ну и народ! — подивился солдат. — Лапоть к лаптю!

— Как же вас выручать-то, ваше величество? — спросил он Долдона Девятого. — Какой вы от меня службы ждёте?

— Нужно мне Оловянное королевство развеселить-распотешить, — сказал Долдон. — Доставь ты мне сюда великих затейников: Конька-горбунка, Медведя-плясунка, Кота-говорунка. Живут они на океане, на острове Буяне... Вот твоя служба! Не исполнишь — сам станешь таким же оловянным, как все мои подданные.

— Службу я исполню, — говорит Хитрый Лапоть, — только живот у меня пустой, как барабан. А голодный солдат — это не солдат.

— Хочешь пирогов королевских? — спрашивает король. — Их дочь для меня пекла!

— Всё одно, ваше величество, давайте пироги!

Поел солдат, поспал, попросил в дорогу коня из королевской конюшни, взял самое лучшее ружьё из королевского арсенала, ранец с едой.

Принцесса Долдонка вышла его провожать.

— Я, — говорит, — многих храбрецов провожала, пирогами своими кормила, но никто ещё до острова Буяна не добрался.

— Солдат-то русских ты доселе видела? — спросил Хитрый Лапоть.

— Ты первый, — отвечала принцесса. А у самой очи оловянные, серые, пустые.

— То-то и оно, — сказал Хитрый Лапоть и поскакал неведомо куда. Кто ж ведает, где он, океан с островом Буяном?

Конь притомился, а тут на пути лес встал. Ни объехать, ни проскочить.

— Что ж, придётся дальше по-солдатски шагать, — сказал Хитрый Лапоть. — Ты, конь мой, иди пасись. Ежели я вернусь, то увидимся. А нет — будь вольным конём, ищи себе другого хозяина, но в оловянную жизнь не возвращайся.

А конь ему отвечает человеческим голосом:

— За доброе слово спасибо, солдат. Хочу тебе дать совет: в лесу найдёшь избушку, а в ней живёт
Чудо. Увидишь Козла, поклонись ему. Как бы тебя Козёл этот ни обижал, всё вытерпи. А просьбы его выполни.

Солдат ранец на спину, ружьё на плечо, ать-два — зашагал.

— Не поминай лихом! — коню крикнул.

Шёл солдат лесными путями берестяными лаптями долго ли, коротко ли, только стоит меж елей изба без окон и без дверей, на курьих ножках, на бараньих рожках.

Постучался Хитрый Лапоть, на ночлег попросился:

— Стук, стук, пусти, избушка, солдата кости согреть, не на печь, так хоть в клеть.

Избушка повернулась к солдату дверью:

— А я Чудо, ни добро, ни худо... Заходи, солдатик-касатик.

3ашёл солдат в избу. Печка топится, блинами пахнет. А за столом Козёл сидит, блины ест, масло по бороде течёт. Блин сам со сковороды да с печи к нему на стол прыгает!

Поклонился Козлу солдат с почтением.

— Садись, — сказал Козёл, — отведай моих блинков. Хороши ли?

Хитрый Лапоть поставил ружьё в угол, снял ранец — и к столу.

Взял первый блин — кислота одна, словно и не тесто ешь, а лист щавелевый. Второй блин — ещё хуже. Но ничего — ест. Солдат, ежели он голодный, камни есть может.

Козёл бородой трясёт, смотрит на солдата:

— Каковы мои блинцы? Сам жарил-парил!

— Блин как блин, — говорит Хитрый Лапоть, — к нему — сметанки, так не хуже, чем у короля Долдона, пир у нас был бы.

Слово за слово, рассказал солдат про королевскую службу.

— Помочь я тебе могу, — сказал Козёл. — Мой брат, Конёк-скакунок, тебя на остров Буян доставит. Но служба за службу: убей моего врага. Серого Волка с железными когтями. Живёт он на том краю леса, идти к нему через гору высокую, через овраги глубокие.

— Солдат везде пройдёт, — сказал Хитрый Лапоть, макая блин в сметану.

— Знай ещё вот что, солдат, — продолжал Козёл, — Волка этого простая пуля не берёт. А какой пулей его убить можно — то мне неведомо. Волк — колдун злой. Был он у своего отца любимый сын.
Да только сам же отца сгубил и стал в волчьем царстве-государстве царём...

Наутро Хитрый Лапоть вышел в поход на Серою Волка.

Миновал он овраги глубокие, много раз вниз срывался, вконец измученный к горе подошёл.

Стоит гора высокая — в небо уходит. Отдышался солдат, полез на неё. Лез, лез, руки ободрал, лапти разбил — ан, глядь, он на том же месте, откуда лезть начал!

— Почему ты мне, гора-горища, дороги не даёшь? — спросил солдат. — Ведь я с тобой подобру-поздорову, а ежели воевать начнём — тебе худо придётся.

— А что ты со мной сделаешь? — спросила гора.

— Дело простое — запруду на оврагах да речках построю, воду напущу, — сказал солдат, — пусть подмывает да рушит... Закачаешься, поползёшь, рассыпешься... А я воде помогу — порохом тебя рвать буду.

Гора от испуга дрогнула — поняла, что с солдатом русским шутки плохи. Расступилась и пропустила солдата. Вышел он прямо к волчьему логову. Вокруг все деревья железными когтями израненыи-изорваны. В земле от волчьих лап ямы, как колодцы.

«Видно, большой зверюга, этот Волк Серый, — подумал Хитрый Лапоть. — С ним нужно ухо востро держать!»

И солдат взял ружьё наизготовку.

Волк, однако, первым приметил солдата и зарычал:

— Иди-ка поближе, я на тебя погляжу. Ишь храбрый какой выискался!

— Вылезай-ка сам лучше наружу, — ответил солдат. — Из норы и мышь кошке грозить может!

Вылез Волчище. Хитрый Лапоть аж ахнул:

Волк с быка ростом, пасть — как печь чёрная, из неё дым валит.

— Смерти не боишься, солдат? — спросил Волк и лязгнул зубищами.

— Кто смерти боится, не велика птица, — ответил Хитрый Лапоть. — А вот кто жизнь полюбил, тот и страх загубил.

Прицелился из ружья, выстрелил Волку прямо в голову.

Дым развеялся — глядь, а Волк стоит жив-невредим и скалит зубищи, словно смеётся.

— Стреляй, стреляй, — рычит, — мне любо, когда пули по шерсти бегут, словно меня гребнем чешут.

Осерчал Хитрый Лапоть: что ж, выходит, он двадцать пять лет стрелял, а стрелять не выучился?

— Экий я лапоть! Забыл, кто ты есть. Убью я тебя сейчас, серый разбойник, поганой пулей, как солдаты предателей да изменщиков убивают, — сказал Хитрый Лапоть и на пулю плюнул — никакие чудеса тому не помогут, в кого эта пуля попадёт.

Зарядил солдат ружьё. Волчище к прыжку изтовился, да двинуться не успел: сразила его поганая пуля прямо в сердце. Тут колдуну-предалю и смерть!

Зашагал солдат назад. Гора расступилась, солдата пропустила.

Через овраги глубокие, берега скользкие солдат пробрался к избушке на курьих ножках, на бараньих рожках.

А у Козла за столом сидит Конёк-скакунок. Конь что огонь: что ни шерстинка, то серебринка.

— Ты, солдат, моего сводного брата Коня из королевской конюшни на волю отпустил, — сказал
Конёк-скакунок. — И я тебе помогу, чем могу.

— Отнесёт он тебя на остров Буян, — растолковал Козёл солдату, — прямо ко дворцу, где и Медведь-плясунок, и Кот-говорунок, и Конёк-горбунок живут. А уж добывай этих затейников сам.

Взял солдат у Козла блинов в дорогу, сел на Коня-скакунка, подумать не успел, как на острове
Буяне очутился.

Кругом океан-море лежит, по нему корабли плывут. А сам остров — что рынок во время ярмарки: народу тьма, медные трубы трубят, а им хор колокольный отвечает. Те, колокола, которые поменьше, звонят так: «Винца бы нам, блинца бы нам!»

Которые погуще, те по-иному: «А кому платить, а кому платить?»

Третьи, самые большие, своё гудят: «Мужику, мужику-у-у...»

А все вместе так трезвонят: «Деньги сюда к нам! Деньги сюда к нам!»

Писаря, сидельцы в лавках, ярыжки кабацкие, торговый люд, потешные люди, гости заморские — кого только нет! Совсем солдат завертелся бы в омуте этом, ежели бы не Конёк-скакунок.

Конь вьюном вился среди лавок, телег, обозов. Выскочил на дорогу к дальнему замку.

У ворот замка сидел великан. Голова его была вровень с башней. Как вздохнёт — ветер кругом свистит. И только слышно вверху — щёлк-щёлк, будто орехи кто на небе колет. И верно, скорлупа с башни сыплется.

— В этом замке, — сказал Конёк-скакунок, — сокровища царя Гороха спрятаны-замурованы. А это великан Недрёманное Око. Он никогда не спит, замок сторожит. В башне у него орехи насыпаны. Видишь, скорлупа сыплется... Ты попробуй в замок пройти, а я тебя здесь подожду...

Хитрый Лапоть бочком-бочком — к воротам. Совсем уже подобрался, как вдруг сверху забором упала ладонь великанская. Замер солдат.

И великан прогудел сверху:

— Ещё раз пойдёшь сюда — голову раскушу, что орех!

Да ка-а-ак щёлкнет пальцем по солдату!

А палёц у Недреманного Ока толстенный — в колодец ежели воткнуть, так заткнет его как раз, во какой палец!

От этого щелчка Хитрый Лапоть летел чуть не до самого базара.

Встал, отряхнулся.

— Ладно, великан так великан, — сказал солдат, — не с такими справлялись...

Конёк-скакунок говорит ему:

— Помни, мы до вечера должны обратно в Оловянном царстве быть, иначе я волшебства своего лишусь и снова обычным конём стану.

— Не в службу, а в дружбу, — отвечает солдат, — сделай ты мне вот чего: слетай в русское царство-государство, возьми два пушечных ядра и приноси сюда. А потом видно будет, авось и управимся до вечерней зари.

Конёк-скакунок заржал, гривой-хвостом тряхнул, только его и видели.

Хитрый Лапоть присел на травку, ждёт-пождёт Конька. Великан всё орехи щёлкает, глаз с солдата не сводит. Солнце уже к морю клонится. Тут и Конёк-скакунок появился. Грива в пене, хвост в репьях — ядра принёс.

— Поторапливайся, солдатик, — говорит, — а то солнце на закат пошло. Не успеем ускакать — навечно тут останемся.

— Эй, служивый! — крикнул снизу от ворот Хитрый Лапоть великану. — А я тебе орехов принёс, наших русских. Попробуй разгрызи-ка!

— Давай! — говорит великан и ладонь свою широкую, как сани-розвальни, протягивает.

Солдат вкатил ему одно ядро чугунное на ладонь, кричит:

— Щёлкай на здоровье! Только, чур, уговор: ежели с трёх раз первый орех не раскусишь — в замок меня пустишь. А второй орех не раскусишь — назад меня выпустишь.

— Ха-ха-ха! — рассмеялся великан. — А ежели раскушу, тогда и твою голову, как орех, щёлкну! По рукам?

Что делать? Согласился Хитрый Лапоть.

Положил великан Недреманное Око ядро на зуб, хотел щёлкнуть — ан нет, ничего не выходит. Он второй раз, посильнее зубы сжал — щёлк! — только это не ядро щёлкнуло, а зуб великанский сломался.

— Как русский орешек — не по зубам? — спрашивает солдат.

— Погоди, ещё третий раз за мной, — говорит великан.

И всё сызнова — только теперь другой зуб выскочил, великан от боли волком завыл.

Делать нечего — пропустил солдата в замок.

А солнце уже по самому морю катится, вот-вот начнёт заходить. Бежит солдат по замку, а комнат там что деревьев в лесу. И в каждой — сокровища несметные. Как тут отыскать Конька-горбунка,
Медведя-плясунка, Кота-говорунка?

«Если есть тут кто живой, — решил Хитрый Лапоть, — то он непременно откликнуться должен на нашу пляску русскую, солдатскую».

Отложил в сторонку ружьё, ранец да как начал плясать — только камни-самоцветы кругом дрожат-сверкают да подмигивают.

Танцует солдат да сам тебе подпевает:

Эх ты, барыня-сударыня в лаптях,
Ты скажи зачем-откудова пришла!

И впрямь: откуда ни возьмись, появились звери затейные, в дверях стали, на солдата смотрят.

Мохнатый Медведь-плясунок — глаза весёлые — сразу приплясывать начал; то вприсядку, то колесом пройдётся.

Конёк-горбунок сам махонький, а хвост у него золотой по всей комнате волочится.

А Кот-говорунок — красавец писаный! Один глаз у него жёлтый, другой — голубой. Сам, словно гусь, серый. Шерсть долгая, да лёгкая — пух прямо. Ушки на макушке, ходит, ко всем ластится, песни урчит-поёт.

— Звери мои дорогие, затейные-шутейные, — взмолился Хитрый Лапоть, — недосуг нам разговоры разговаривать: едем в Оловянное королевство, людей от скуки-докуки выручать!

— Это далеко-о-о, — урчит Кот-говорунок, — за мор-мор-море-океан... Я воды боюсь.

— Так вы же тут взаперти у царя Гороха сидите, никакого толку от вас нет! — говорит солдат. —
А там люди оловянными совсем уже стали... Вы же их спасёте!

— Как же мы отсюда выйдем? — спрашивает Медведь-плясунок, а у самого все четыре лапы ходуном ходят. — Великан нас поймает и в яму посадит, на цепь.

— Бр-р-р! — зафырчал Кот-говорунок. — В яме холодно, мокр-р-р-о...

— Это моя забота, как я вас отсюда вызволю, — сказал Хитрый Лапоть. — Поспешайте!

А солнце уже наполовину за море ушло. В окно видно — Конёк-скакунок волнуется, из ноздрей огнём пышет, копытом землю роет.

Подошли солдат и звери к воротам.

— Как пришлись тебе по нраву русские орешки-щёлканцы? — спросил Хитрый Лапоть великана.

— Ох, раскусил я твой орешек, — ответил Недреманное Око. — Вон он, ох...

Возле ворот лежало разгрызенное пополам чугунное ядро, всё щербатое, во вмятинах — здорово, видно, великан над ним потрудился. А рядом пни костяные валялись — зубы великаньи поломанные, расколотые.

— Дорого тебе встал первый орешек, — сказал солдат. — Да вон второй лежит, ты его попробуй хотя бы надкусить...

И солдат подкатил к великану Другое ядро.

— Да мне уж кусать-то нечем, — прошамкал великан. — Один зуб остался.

— Это уж не моя забота, — сказал Хитрый Лапоть. — Уговор дороже денег — выпускай меня из замка.

Солнце уже вот-вот за море уйдёт — одна горбушка осталась над водой.

Сел Хитрый Лапоть на Конька-скакунка, Кота в ранец положил. А Медведь-плясунок на Коньки-горбунка уселся, хвостом горбунковым повязался.

Взвились кони в небо сизое и сгинул с глаз остров Буян, словно и не было его никогда.

У стен Оловянного королевства наземь опустились.

Пришли к Долдону во дворец.

Король от удивления слова молвить не может. Принцесса прибежала, оловянными очами на зверей уставилась.

— Как же, — спрашивает она, — солдатик, ты уцелел, здоровым-невредимым вернулся?

— Перво-наперво, — ответил Хитрый Лапоть, — нужно всегда помнить: за правое дело — стой смело. Никого не бойся, а сам смекай...

— Трубите, всех на площадь зовите! — приказал король. — Будем моих оловянных людей оживлять-веселить!

Всех людей с оловянными очами согнали на площадь.

Медведь-плясунок плясал так, что Хитрый Лапоть чуть со смеху не умер.

Но оловянные очи короля, принцессы и всех их подданных оставались такими же скучными, словно незрячими.

Потом Конёк-горбунок кувыркался в воздухе, гонял облака, летал, как хвостатая звезда, над королевством — никто даже оком в его сторону не повёл.

Вышел на площадь Кот-говорунок, такие мур-муры развёл — хочешь не хочешь, а заслушаешься.

Только людям с оловянными очами это всё ни к чему — как лежали, так и лежат, в небо плюют и мух не ловят.

Рассердился Хитрый Лапоть.

— А вот у нас в деревне, — сказал он зверям, — таким, как вы, мастерам, был бы почёт и уважение.
А здесь что — тоска оловянная, тьфу!

— А где твоя деревня? — спросил Медведь-плясунок.

— Деревня моя, — вздохнул Хитрый Лапоть, — стоит среди рек быстрых, среди лесов дремучих, среди полей чистых...

И как принялся солдат рассказывать о своей деревне, так не только сам король с принцессой, но и все люди с оловянными очами оживились. Окружили солдата, слушают.

— Где ж эта красота ненаглядная? — спрашивает Конёк-горбунок.

— В Русской земле, на родине моей, — отвечает солдат.

— А что такое родина? — спросила принцесса.

— Родина там, где человек родился, где всё для него самое дорогое... — сказал солдат да и чуть язык не прикусил. Вот же что самое дорогое — родина! Как это он сразу-то не додумался — ведь на столбе том, что меж дорог стоял, так и написано было: «Самое дорогое потеряешь»! Значит, родину эти люди потеряли-забыли! Вот и стали у них очи пустые, незрячие, сами оловянными сделались...
Эх, как же им без родины-то тяжко!

И начал Хитрый Лапоть о родине своей сызнова рассказывать, да так красиво, да с таким пылом и жаром, что растопил всё олово в сердцах и очах. Потеплели люди, встрепенулись. Каждый о своей родине вспомнил. И домой заторопился.

И не стало больше Оловянного королевства.

А Хитрый Лапоть забрал весёлых зверей и дальше пошёл — дело для солдата везде сыщется...

О солдате этом и доселе во всех местах, где он бывал, сказки сказывают, песни поют. Тут и сказке конец, пускай веселится наш добрый молодец...

* * *

Когда все разошлись, бабка Ульяна уложила спать Игната и Якова-Дурынду на лавки.

— Не шагать же Якову на ночь глядя в своё село, — бормотала бабка, — хоть и холуй Спирькин, а всё же мужик работящий.

И полезла сама на печь, к Стёпке.

А глухой ночью, когда все крепко спали, Дурында выкрал из потайного места у дверной притолоки заветную расписку и отнес её Спирьке.

— Эх, и посчитаюсь же я теперь с солдатиком! За всё посчитаюсь! И за мельницу, и за коня, и за подати! Шкуру с него спущу! — захрипел Чёрт.

Потом осмотрел бумагу внимательно, убедился, что это именно та расписка, не подменённая, и сжёг её на свече. А пепел в землю затоптал.

— Тебе, Дурында, за это десять рублей было положено, — сказал он, и змеиные глазки его злорадно блеснули, — но ты мне должен пятнадцать, так что за тобой пять...

— Когда же это я должен был? — удивился Дурында.

— Я лучше помню, — усмехнулся Спирька. — И молчи, не перечь, а то скажу солдату, кто его обокрал, уж он из тебя чучело гороховое сделает и на огород поставит... Пошёл отсюдова, пока не позовут! Иди к Игнату, ложись снова на лавку и спи, будто и не знаешь ничего!..

Дальше
Место для рекламы