Содержание
«Военная Литература»
Проза войны

Часть вторая.

Красные банты

Глава первая.

27 февраля 1917 года

1

Мутно-синее облако накатилось, окутало, начало душить, забивая рот комьями ваты. «Газы! — истошно закричал он. — Газы!..» — «Плявать мы на них хотели — выпить и закусить!» — тряхнул черным чубом есаул и подмигнул сверкающим глазом. «Закусить — енто самый раз», — согласился заряжающий с четвертой гаубицы Петр Кастрюлин и легонько похлопал Путко по щеке:

— Не надо, миленький! Вы успокойтесь, не кричите!..

— Фу-у... — Антон поймал, отвел от лица руку санитарки. — Уже утро?

— Только три пробило.

— Идите, Наденька, прилягте. Я не буду кричать.

— Куда уж тут? Новенькому совсем худо...

Он прислушался. На бывшей Катиной койке стонал штабс-капитан. Скрипел зубами. Бредил.

Антон почувствовал, что проснулся: не полынья в заполненной мучительными видениями дреме, а полное пробуждение. За эти два с половиной лазаретных месяца он отоспался на всю, казалось, будущую жизнь. Никогда прежде не мог позволить себе такого отдохновения. Уже бока саднило от лежания, кожа изнежилась, болезненно чувствовала каждую складку простыни: принцесса на горошине, а не офицер-фронтовик.

Раны на ногах зажили. Он мог уже садиться, даже вставать. Санитарка обхватывала у пояса, подставляла плечо. Антон опирался на девушку — тоненькое деревце, как бы не надломилось. Чувствовал ее острое плечо, цепкие, больно схватившие пальцы, ее запах — горьковатый, будто она только что с полынного поля.

Потом ему принесли костыли. Несколько осторожных шагов по палате, натыкаясь и ударяясь об углы. В голове гудело и оранжево лопалось отзвуком того взрыва. Его заваливало, он судорожно хватался, находил Надино плечо или руку Шалого и падал на койку.

Повязки с глаз все не снимали. Тревога нарастала: обманывают? Слеп? Зачем же тогда примочки и компрессы?.. Спросил профессора:

— Когда же?

— Наберитесь терпения, юноша, скоро попробуем.

Недели три назад из коридора донеслась суетня. Потом и в их палате не только Надя, а и еще две санитарки начали мыть, чистить, прибирать, до срока сменили постельное белье и халаты.

— Кого ожидаете? — полюбопытствовал прапорщик Катя. Как раз незадолго перед тем он вычитал в «Биржев-ке», что императрица Александра Федоровна изволила посетить один из лазаретов. «Государыня удостоила принять в лазарете чай, к коему были приглашены находящиеся на излечении офицеры», — с вдохновением продекламировал он, пропустив мимо ушей язвительную реплику есаула: «Тебя бы все равно не пригласили — как бы ты на своей драной заднице сидел за столом?»

— Ожидается попечительница лазарета, великая княгиня, — сестра назвала имя.

Катя разволновался. Потом затих в ожидании. Дверь отворилась, зашелестели платья. Попечительницу сопровождала целая свита.

— Есаул Шалый, георгиевский кавалер! — провозгласил баритон начальника лазарета. — Тяжелое ранение на поле брани.

— Благодарение господу!.. Милость божья!.. — невпопад монотонно пробормотала попечительница. Голос у нее был скрипучий. Путко представил великую княгиню тощей каргой в орденских лентах. — Примите, герой, ладанку и нательный крест...

— Примите... Примите... — зажурчало за ней.

— Прапорщик Костырев-Карачинский, ранение средней тяжести, — пропел у стены баритон.

— Благодарение... Милость... Примите, юный воин...

— Примите... Примите...

— Я счастлив! Для меня такая высокая честь! — Катя пустил петуха.

Крестный ход приблизился к кровати Антона.

— Поручик Путко, артиллерист, георгиевский кавалер! Тяжелые ранения и отравлен газами!

— Благодарение господу... Милость... Примите... — княгиня сунула ему в руку овальную иконку и крест на шнурке.

Следом за нею подходили другие посетительницы и тоже что-нибудь опускали на одеяло. Антон пощупал: кулечки, пачки папирос, иконки. От наклоняющихся дам веяло духами. Над ним заученно бормотали, как над покойником.

Кто-то наклонился низко-низко. Так, что он услышал прерывистое дыхание и пахнуло невыразимо знакомым, давним-давним.

Голос — неуверенный, осекшийся:

— Вы... Антон?

Холодные пальцы коснулись лба над повязкой, соскользнули на нос. Он еще не сообразил, а из груди вырвалось:

— Мама!

— Боже! Антон...

Попечительница со свитой ушла, она осталась.

— Почему забинтованы глаза? Что с тобой? Я столько лет ничего не знала о тебе! Какой ты стал! Боже мой!..

Он попытался представить ее. Помнил ее такой, какой видел в последний раз. Сколько лет назад? Шесть. После побега с первой каторги и незадолго до второй. Он пришел тогда в дом ее нового мужа; лакей позвал ее, она спустилась по лестнице в гостиную с зеркалами по стенам — молодая прекрасная женщина совсем из другого мира. Но не его мать...

— Баронесса, вас ждут! — донеслось сейчас от двери.

— Минутку...

Точно так же ее позвали и тогда. К младенцу. К единокровному брату Антона, рожденному, однако ж, под баронским гербом.

— Мне надо идти...

Такие же слова, как неугасшее эхо той давней встречи.

— Я приду завтра.

Она пришла и стала навещать почти ежедневно. На их палату снизошла благодать: мать приносила корзины со снедью, даже легкое вино.

— Путко... Чтой-то не слыхивал таких баронов. У вас все «берги» да «ксены», — заметил Шалый, недобро выделив «у вас».

Антон представил: «барон фон Путко». Рассмеялся. Но объяснять не стал. Зачем?.. Ему вспомнилась скромная квартира на третьем этаже на Моховой. Его отец: копна спутанных волос на большой голове, спутанная борода, торчащие на пол-ладони манжеты, к вечеру левая всегда исписана цифрами и формулами... Его нелепый, его чудаковатый, любимый его отец... Он был крестьянским сыном, пробившимся не в люди, не в верхи — в науку благодаря крестьянскому упорству и дарованию. Стал профессором Технологического института. Женился на дочери помещика, у которого некогда были в крепостных его отец, дед Антона, и прадед, и прапрадед. Романтическая история в духе Карамзина, только с приметами иного века. Барышня-дворянка была отвергнута своей семьей. Но ни в детстве, ни в юности Антон ничего не знал об этом. Лишь чувствовал, что существует какая-то семейная тайна, потому что уж очень разными были его родители: мягкий, стеснительный, с широкими ладонями и короткой шеей отец — и переменчивая в настроениях, тщеславная и властолюбивая, русоволосая в голубоглазая, очень красивая мать. Детство и юность его прошли счастливо. Но в пятом году отец оказался в толпе студентов, высыпавших на улицу с красными флагами. На демонстрантов напала банда черносотенцев с кастетами и железными прутьями. Отец был забит ими, раздавлен их сапожищами тут же, на площади перед Технологическим институтом. Мать не смогла вынести обрушившихся на нее одиночества и нищеты. Она вернулась в лоно своей семьи, спустя два года снова вышла замуж — за барона... А Антон выбрал свой путь. Был принят в РСДРП. Вел пропагандистский кружок среди рабочих Металлического завода на Выборгской стороне. Потом с помощью давнего товарища отца, инженера Леонида Борисовича Красина, вступил в боевую организацию партии. Участвовал в нападении Камо на транспорт казначейства летом седьмого года в Тифлисе, в организации побега Ольги из Ярославского тюремного замка, в освобождении Красина из Выборгской тюрьмы... Где-то сейчас его товарищи? Где Леонид Борисович? Ольга?..

Оля, Оля... Как давно все это было... Где ты, что с тобой? Помнишь ли ты путешествие по Волге, когда мы играли роль молодоженов? Помнишь Куоккалу? Последнюю встречу и нашу — одну-единственную — ночь в Париже, в «Бельфорскрм льве»?.. Шесть лет назад, за неделю до возвращения в Питер и ареста, снова закончившегося рудником,..

Все перемешалось в его жизни. Катя, мальчишка-прапор, думает небось, что поручик на «ты» с царем, а есаул — что он дворцовый шаркун, лишь случайно оказавшийся на передовой. Хорошенький случай: с Нерчин-ской каторги — на артиллерийскую позицию... Пусть думают, что хотят. Он не будет объяснять и не станет их агитировать: вряд ли удастся ему создать в палате ячейку большевиков-интернационалистов, противников мировой империалистической войны.

Катя фантазировал сам: побег из дому, кругосветные путешествия, бизани, брамсели, форштевни, пираты и красотки индиянки, и вот теперь — возвращение блудного сына с Георгиевским крестом на груди. Когда мать Антона приходила, прапорщик с рвением помогал ей. Он уже поднялся с койки. Встречая баронессу, пристукивал больничными шлепанцами, будто сапогами со шпорами, речь держал изысканно-галантную. Или мать ничего не утратила от своей красоты за эти годы, или Константина пьянило присутствие аристократки — подумать только, из свиты гнусавой карги, рукой подать до... умопомрачительно подумать!

В последний приход, неделю назад, мать прощалась: она уезжала за границу, в Англию, — барона посылают с каким-то поручением.

— Ты выздоровеешь, я вернусь, и ты придешь: не будь таким бессовестным, как все эти годы!..

Значит, она ничего не знала и о его каторжных годах.

Позавчера выписался из лазарета Катя. Из цейхгауза он заявился весь хрустящий, печатающий шаг новыми, скрипящими сапогами. Путко, казалось, видел, как золотым империалом сияет его физиономия.

Крепко, даже панибратски, обнял Антона на прощанье.

— Ну, прапор, грудь в крестах или голова в кустах! — зычно напутствовал его Шалый. — Не будешь покойником — будешь полковником!

— Предписали еще две недели санатории, — виновато отозвался Константин.

— Не манкируй, понежь свою... На передовой ее не побалуешь, — с доброжелательной насмешкой ободрил казак.

— А я надумал вместо санатории в Москву, к родителям. Сюрпризом. Два денька у пих — и на фронт!

— Резон. Порадуй стариков.

— Хочу пожелать, Константин, чтобы к осени сбросили вы мундир — ив университет, — сказал Путко. — Хватит, к черту!

— Только через победу над тевтонами! — торжествен-но провозгласил Костырев-Карачинский. — Надежда Сергеевна, не забыли наш уговор? Вечером, после дежурства, приглашаю вас в ресторан.

В последнее время отношение прапорщика к санитарке изменилось. Он заигрывал с девушкой более настойчиво, в интонациях голоса появилась развязность. Неужто пустили корни слова его матери? Но сейчас он был сама галантность.

— Да как же я такая неприбранная? — охнула Надя. — Да я ни разу в жизни!..

— Не имеет никакого значения, — великодушно сказал Катя. — Вы во всяких нарядах прелестны. А мы, господа, давайте отметим расставание шампанским! — Он выстрелил пробкой в потолок.

Нынешнее дежурство Наденьки было первым после отъезда прапорщика.

Когда она вошла, Антон сразу уловил: что-то случилось.

— Вы не заболели?

— Нет... — голос ее звучал тускло.

— Как провели время в ресторане?

— Не надо об этом..; — попросила девушка и вышла из палаты.

Сейчас, очнувшись от кошмара, он снова вернулся к прежнему, настойчиво спросил:

— Что вчера стряслось?

— Зачем? — с горечью проговорила она. Помолчала. — Снова я полный день, до дежурства, в хвостах за хлебом стояла... Мороз. Так и не выстояла. А дома братишка болеет. И сахару по карточкам другую неделю не дают... — Помолчала. — А вчера, в ресторане, нагляделась: мужчин полным-полно, все молодые, краснорожие. Мясные блюда, рыбные, конфеты, шоколад, пирожные! Музыка! Будто и нет вовсе войны. Здесь каждый день покойников выносят в морг, а там... Как же так?

«Вот почему она так расстроена», — подумал он.

— Возьмите у меня в тумбочке — там и сахар и колбаса, от матери осталось. Все берите, мне не надо, буду очень рад, Надюша.

— Спасибо, миленький... И право, не откажусь: голодные мои сидят! — простодушная санитарка даже хлопнула в ладоши.

— А ваш отец где работает?

— На «Айвазе» мастером был... Еще в прошлом году похоронку получили. Вот я и пошла в санитарки.

«Третий месяц ходит за мной, обмывает, кормит, поит, душу отдает, а я как дубина бездушная», — с досадой на себя подумал Антон и попросил:

— Расскажите о себе.

— О чем? — удивилась она.

— О своей жизни.

— Какая у меня жизнь, миленький? Училась. Прошлый год кончила. Как батьку убили, мама все болеет... Я пошла работать. Тянем вместе со старшим братом, с Сашкой, чтобы концы свести... Вот и вся моя жизнь, кому это интересно?

— Поверьте, мне интересно. — Он нашел ее маленькую теплую ладошку. Что-то шевельнулось в душе. Санитарка не отняла руки.

Он вспомнил давнее-давнее. Бежали они с рудника вдвоем, в кандалах, без еды. Однажды в лесу он поймал, накрыл ладонью пушистого птенца — хоть такая пища. Но тельце птенца оказалось под перышками тощим, с острыми хребтинками-спичками. Он разжал тогда пальцы и выпустил птицу...

Его жизнь, жизнь арестанта и солдата, проходит без женщин. Ольга? Где она?.. Может быть, оттого он и испытывал всегда чувство преклонения и благодарности просто за внимание, за звук женского голоса, ласковое прикосновение руки. Но при чем тут Наденька, еще донашивающая детские платьица?.. Он разжал ладони.

— А что в городе делается?

Уже давно Надя была, не зиая того, исправным его информатором. На каждое дежурство она приносила новости.

На следующий день после девятого января рассказывала: по многим заводам бастовали и даже выходили на улицы. В память о Кровавом воскресенье. А в середине нынешнего февраля появились с красными флагами и песнями даже на Невском. «Почему бастуют?» — допытывался Антон. «Сказывают: в память суда над какими-то депутатами, а я не взяла на ум...» Путко понял: так отметили двухлетие расправы над большевистской фракцией четвертой Думы. Значит, забастовки и демонстрации — политические, организованные товарищами из Питерского комитета. Спустя несколько дней снова забастовали. Начали путиловцы. Их поддержали на заводах Нарвского района, потом перекинулось на другие — и на их Выборгскую сторону.

То, о чем рассказывала девушка, то, что угадывалось дадаз по тону газет, которые читал Катя, подсказывало: неотвратимо надвигается пебывалое. Угрожающие карами приказы и распоряжения командующего войсками Петроградского военного округа, градоначальника и других предержащих власть лиц; лихорадка со смещением и назначением генералов и сановников; сообщения о перебоях с подвозом продовольствия в столицу... Напряжение сказывалось даже в поведении персонала лазарета: все носились, говорили громко, раздраженно, будто чего-то ждали и страшились. Он вспомнил последние дни перед Новым годом, финальные дни распутинианы. Спустя неделю имя Старца само по себе истерлось, потеряло всякий интерес: и без Распутина все катилось по-прежнему. Ныне же надвигалось неотвратимое, решающее... А он — на койке...

Надя рассказывала: в городе стало совсем худо с хлебом. Бьют камнями витрины. Брат сказал: «Будет им новый пятый год!..»

А двадцать третьего февраля, в Международный день работницы, санитарка прибежала на дежурство позже, чем обычно, с порога выпалила:

— Почитай, по всей Выборгской митингуют! Требуют надбавок и чтобы рабочий день короче. И чтобы войну кончить. Все улицы запрудили, трамваи остановили, а где и набок повалили. И всюду — флаги! Домой пешком добиралась. Чуть под лошадей не попала — казаки наскакали. И полицейских — тьма. Говорят, и на Петроградскую сторону перекинулось: сосед на минном заводе работает, так у них то же самое!..

На следующий день:

— Еще больше ходуном ходит! Заводские с Полюст-рова и Охты хотели через мосты на эту сторону перейти, да на мостах солдаты и полиция, изготовлены стрелять. Меня-то по пропуску пропустили. Да разве слободских остановишь? Они шасть на лед — и через Неву. И на Суворовском, и на Литейном тоже трамваи набок. За солдат теперь взялись. Да так хитро! У казарм одни женщины: «Заарестовывай меня, родненький! Стреляй в меня, сынок кровный!» Ну, они ружья и опускают.

— Казаков! Где казаки?! — с недоумением воскликнул есаул. — В такое время бунтовать?! Дали б мне мою сотню — разом бы успокоил!

— Ездят они туда-сюда с нагайками, да разве за всеми поспеют? Они — здесь, а те — там, они — туда, а те — сюда. И все с флагами, с песнями! Одна такая красивая, дух захватывает:

Вставай, подымайся, рабочий парод! Вставай на врагов, люд голодный! Раздайся клич мести народной! Вперед, вперед, вперед!..

— Это «Марсельеза», — сказал Антон. — Гимн французов. Сто тридцать лет назад, когда они короля свергли, эту песню сочинили.

— Как понимать вас, поручик? — в голосе есаула была угроза.

«Вот ты каков, дружок», — подумал Путко, но ответил ровно:

— Я объяснил Надежде Сергеевне, что это за песня. С утра двадцать пятого февраля началась, как понял

Антон, уже всеобщая забастовка: санитарка не увидела ни одного дымка над заводскими трубами. На улицах с самого раннего утра было полно студентов и гимназистов. Не вышли и газеты.

— Вот только листки какие-то раздают в народе, я тоже захватила.

— Прочти, что там? — попросил Антон.

—  «До... долой царскую монархию! Да... да здравствует демократическая республика! Вся земля — народу! Долой войну! Да здравствует Социалистических! Интернационал!..»

Шалый вернулся в палату, когда Наденька дочитывала листок.

— Как смеешь! — Путко услышал, как листок хрустнул в его руках. — Прокламация! «Бюро Центрального Комитета партии большевиков». Откуда у тебя? Да за это знаешь, что тебе полагается?

— Я просто... Просто взяла... — оробела девушка.

—  «Просто взяла»! — передразнил есаул. — Дура ты, вот кто!

— Попрошу вас, господин офицер! — приподнялся Антон.

— Извините, поручик. Но это немыслимо! Где же казаки?

— Они, я слыхала, тоже с фабричными... — пролепетала испуганная девушка. — Я сама видела: на Казанской городовые стерегли арестованных, которые с красными флагами были, а казаки — на них с шашками и освободили...

— Не может быть! Не заметила, какие у них лампасы на шароварах?

— Голубые.

— Мои? Донцы? Врешь, дура! — снова взревел он. Со свистом взмахнул рукой, будто клинком рассекая воздух. — Эх, стерва, все нет замаха — тянет!

— А вот и не вру вовсе! — вдруг подняла голос Наденька. — Что вы все: «Дура, дура, врешь!» Я хоть выношу за вами и подтираю, а тоже свое понятие имею. Хотите знать, и на Знаменской площади ваши, с голубыми лампасами, как наскочпли на конных жандармов, так те по всему Невскому шпарили от них наутек!

Есаул заметался по комнате:

— Невозможно! Чего они хотят? В такое время! — Зашуршал бумагой. — «Долой царскую монархию!» Нет! Без царя нам невозможно! Мы поставили Михаила Федоровича на царство и извечно служили царям верой и правдой!.. «Землю народу...» Какому еще народу? У меня земли вдосталь. Может, пришлым, орловским-тамбовским, которые на наш чернозем зарятся? Вот им, на-кась, выкуси, ёшь-мышь двадцать!..

Вчера девушка принесла тревожную весть: повсюду на улицах войска и полиция. С винтовками и пулеметами. Через мосты без пропусков — никого. Хлеба в городе нет уже третий день.

Потом сквозь заклеенные окна донеслось: та-та-та-та!.. Антон определил: «максим». По коридору забегали. Послышались громкие голоса, стоны.

— Что там, Наденька?

— Раненых привезли. Весь приемный покой в носилках. Больше, чем когда поезд с фронта. И солдаты, офицеры и фабричные. Даже женщины есть.

Через час в их палату ввезли каталку, на бывшую Катину кровать уложили мужчину, стонущего сквозь зубы.

— Грязная рвань!.. Сброд! В христа бога душу!.. — ве обращая внимания на девушку, он выматерился. — У-у, ненавижу!

Шалый подсел к нему:

— Успокойтесь. Хотите выпить? Забулькало, потянуло спиртом.

— Что там? Я есаул Четвертого Донского. Всю душу мне извели.

— Тишкин, штабс-капитан лейб-гвардии Волынского... У меня в казармах на Знаменской учебная команда... Две роты при двух пулеметах... Пулеметы мы поставили на каланчу Александро-Невской части... Сектор обстрела что надо. Они потекли, как черная река. Я приказал: «Ружейно-пулеметным!..» О-о!.. — он застонал сквозь стиснутые зубы. — В пулеметных расчетах старослужащие, а нижние чины... о-о!.. необстрелянные, сволочи... Повел их... Предупредил: «За неповиновение!..» Кто-то саданул: уличная пьянь или... солдаты... В пах... о-о!..

Он затих, провалившись, наверное, в обморок.

Под вечер санитарка передала последнюю новость: взбунтовался запасной батальон лейб-гвардии Павловского полка. Солдаты выломали двери цейхгауза, разобрали винтовки и вышли на Невский, крича, что не желают проливать безвинную народную кровь. Против них бросили городовых. Началась перестрелка. В лазарет привезли новых раненых.

— У нас на Выборгской снова бастовать начинают. Сашка сказывает: бомбы они у себя на «Айвазе» тайно делают.

— Тише! — Антон прислушался к храпу Шалого и стонам лейб-гвардейца. — Рассказывай, но тише.

— Чего еще? Больше я ничего не знаю... Бредящий офицер-волынец. Приглушенные двойными рамами выстрелы. Раздерганные новости. Но события соответствуют тактике, которая была разработана большевиками и применялась в дни революции пятого года: митинги по заводам... экономические требования сменяются политическими... демонстрации под красными флагами, боевые лозунги... Всеобщая забастовка. Борьба за привлечение на сторону солдат. Да, товарищи работают! В самой гуще — на заводах, на улицах, под пулями!.. А он валяется на койке. Рядом с есаулом, у которого чешутся руки по нагайке, и с лейб-гвардейцем, несколько часов назад стрелявшим по демонстрантам.

Будь проклята эта темница! Если слеп — пулю себе в лоб! Если зряч — туда!..

— Вам надо отдохнуть, Наденька. Прилягте. Я спать больше не буду. Если что — окликну.

Храпел казак. Бредил штабс-капитан. Пробило четыре. Он принял решение. Надо только подождать утра, когда начнет светать...

За дверью началось движение. Санитарка вышла из палаты.

Антон присел на кровати. Ощупал бинты на голове. Нашел узелок, потянул. Руки налились тяжестью, и пальцы словно бы онемели. Он перевел дыхание и начал сматывать бинт. Кольцо за кольцом. Последний виток. Остались лишь марлевые подушечки.

Отлепил и их. «Раз. Два... — И с промедлением:

— Три!»

В глаза ударило. Ослепительное. Оранжевое. Оглушающее. Он зажмурился от боли. Почувствовал — по щекам потекли слезы. Посидел, успокаиваясь. Потом осторожно-осторожно, через силу, будто давило тысячепудовым прессом, начал снова размежать веки.

Сквозь завесу ресниц просочилась серебряная полоска. Заструился свет. Сначала размыто, потом все четче начали обозначаться предметы: переплет окна, никелирован-ный шар кровати, спинка стула... Видит!

Антон рассмеялся. Дверь скрипнула. Он обернулся. На пороге стояла девушка с тазом в руках. Посмотрела на него:

— Батюшки!

Таз дрогнул в ее руках, плеснуло водой на пол.

— Что вы наделали, Антон Владимирович! Поставила таз, подбежала к нему, опустилась на колени:

— Разве можно? Вы видите? Видите?

— Вижу! — не узнавая, смотрел он на нее. Протянул к ее лицу пальцы. — Это ты, Наденька?

Она заглянула ему в лицо:

— Ой! Серые! Обмерла в испуге.

— Что? Что-то не так?

— Нет... Ничего... — она попыталась улыбнуться. — Попадет от доктора...

— Какое это теперь имеет значение? Я вижу! Ты не представляешь, какое это счастье!

Теперь он разглядывал девушку.

Курносая. Скуластая. С двумя ямочками на щеках. Волосы уложены косой-кокошником. В ушах камушки-сережки. Темноволосая и темнобровая. Он вспомнил: «бледно-зеленый стебелек». Нет, совсем не то! Не прибавили Катя и есаул: красавица. Вот только глаза такие, как представлялись: круглые, как лепестками, опушенные ресницами. Ромашки.

А есаул? Антон встал с койки. Впервые сам подошел к окну. Утро за окном было совсем неяркое, серое. На кровати, громко всхрапывая, лежал рыжий, с проплешиной, с ухарски закрученными в кольца усами огромный детина. Правая рука его свесилась к полу. На ней набухли веревками синие вены. «Такой рубанет!..» Грудь его от левой подмышки до правого плеча была забинтована.

— Наденька... — привыкая к новому облику девушки, проговорил Антон. — У меня к вам просьба. Секретное поручение.

— Да? — согласно отозвалась она.

— Раздобудьте где-нибудь одежду. Обмундирование. Хоть какое. Мне обязательно нужно в город.

— Ни боже мой! — замахала она руками. — Что вы!

— Все равно пойду. Хоть в халате.

По его тону она поняла: пойдет. Представила его на снежной улице в бумазейном халате, в шлепанцах и кальсонах с подвязками на щиколотках. Прыснула.

— Хорошо, попытаюсь. Ох и влетит же мне! Через четверть часа принесла большой узел:

— Тут шинель и все прочее.

— Спасибо тебе, дорогая!

— Куда вы собрались?

— Еще не знаю. Посмотрю.

— Тогда я с вами, хорошо? Только сдам дежурство Дарье, она скоро придет, если не задержат на улице.

— Ну что ж... — согласился он.

Девушка начала прибирать палату, мыть пол. Антон с интересом наблюдал за ней. Какое счастье — вот так глядеть. Глаза...

Надя будто уловила его мысли.

— Давайте, чтобы не было переполоху, я вас забинтую. А как выведу — сниму.

Он кивнул.

Из-за окна донесся надвигающийся смутный гул.

2

Четыре дня назад, в субботнее утро двадцать третьего февраля, когда пошли по заводам и фабрикам Петрограда митинги, побужденные Международным днем работницы, но час от часу приобретавшие все более острую антиправительственную направленность, за подавление беспорядков взялся градоначальник. К полудню стало ясно, что это ему не по силам. Тогда главнокомандующий войсками столичного округа генерал Хабалов вызвал из Красного Села запасной кавалерийский полк, из Павловска — сотню лейб-гвардии сводноканачьего полка. Казалось, конниками можно и ограничиться: нигде, кроме Выборгской стороны, забастовок и демонстраций отмечено не было, да и там с наступлением ранних февральских сумерок порядок был восстановлен. Как доложил обер-полицмейстер, забастовки охватили пятьдесят фабрик и заводов с девяноста тысячами рабочих. Наступало воскресенье. Большинство предприятий в этот день закрыты. Можно было не беспокоиться за дальнейшее. Но в воскресенье накатила новая волна демонстраций, захлестнувшая и другие районы столицы. Итог дня по сводке полиции поднялся до цифры двести тысяч. Кавалеристов, в том числе и конно-жандармов, уже не хватало, хотя для устрашения они обнажали шашки и на галопе врезались в толпу. Хабалов распорядился занять пехотными частями позиции у правительственных учреждений и наиболее важных зданий — телефонного узла, телеграфа, электростанции, — в помощь кавалеристам, жандармам и городовым придать солдат Финляндского, Московского и Третьего стрелкового полков. С темнотой демонстранты разошлись по домам, а войска вернулись в свои казармы. На улицах Петрограда были оставлены лишь конные разъезды и усиленные патрули.

Ни военные, ни гражданские власти не могли понять причины волнений, двое суток лихорадивших столицу. Объяснили единственно нехваткой черного хлеба, ибо никаких эксцессов, кроме разгрома нескольких булочных, отмечено не было.

Хабалов приказал расклеить по городу объявление:

«За последние дни отпуск муки в пекарни для выпечки хлеба в Петрограде производится в том же количестве, как и прежде. Недостатка хлеба в продаже не должно быть. Если же в некоторых лавках хлеба иным не хватало, то потому, что многие, опасаясь недостатка хлеба, покупали его в запас на сухари. Ржаная мука имеется в Петрограде в достаточном количестве. Подвоз этой муки идет непрерывно».

Конечно, он-то знал, что это было не так: в трескучие морозы, обрушившиеся на столицу и окрестности, в снежные заносы график подвоза муки был нарушен. Да и хозяева булочных по только припрятывали часть муки, но даже вывозили ее в уезд, где продавали втрое дороже, чем в столице.

Утвердив текст объявления, Хабалов вызвал к себе на квартиру начальника окружного штаба, начальника войсковой охраны, начальника охранного отделения, чтобы обсудить, какие меры надлежит принять для пресечения в корне самой возможности дальнейших беспорядков.

Прикинули: в Питере примерно полмиллиона рабочих, треть — женщины. Военный же гарнизон — сто шестьдесят тысяч солдат в основном лейб-гвардейских и казачьих частей. Неужто по одной винтовке на трех безоружных недостаточно? К винтовкам есть и пушки, и бронеавтомобили, и пулеметы. На крышах многих зданий — дворцов, министерств, штабов, заводов — установлены пулеметные противоаэропланные батареи. В прорези их прицелов превосходно просматриваются площади и проспекты столицы. Кроме того — силы полиции, три с половиной тысячи городовых, а также унтер-офицерские жандармские эскадроны и дивизионы. В общем и целом против булыжников и в крайнем случае — револьверов неорганизованной толпы власти могли выставить дисциплинированную силу, подкрепленную богатым арсеналом — от нагайки до шрапнели. Поэтому собравшиеся у генерала чины не испытывали беспокойства. Решили арестовать революционеров-подстрекателей, усилить надзор за пекарнями и все же вызвать еще из Новгорода гвардейский запасной кавалерийский полк.

Но двадцать пятого с утра началась всеобщая забастовка, втянувшая в водоворот уже четверть миллиона петроградцев — от рабочих и мастеровых до учащихся и прислуги. Оказалось, что нижние чины — новобранцы и выписанные из лазаретов солдаты, основной состав запасных полков, — не очень-то симпатизируют городовым и жандармам, да и казаки не проявляют прыти. Хабалов мешкал: отдать приказ войскам стрелять или не отдавать? В растерянности был и военный министр Беляев. Только три недели, как назначен при содействии императрицы, как бы выполнявшей завещание Распутина, на сей пост — и ознаменует свое восхождение трупами в столице: что подумают во дворце, какое впечатление произведет на союзников?.. Генерал приказал расклеить по городу еще одно объявление: если со следующего дня, с двадцать шестого февраля, рабочие не вернутся в цехи, то все новобранцы досрочных призывов, с нынешнего по девятнадцатый год, будут мобилизованы и отправлены на фронт.

Вечером Хабалов послал в Ставку, генералу Алексееву, телеграмму. Сообщил о событиях трех минувших дней. Но текст донесения смягчил: не революционные волнения, а голодный бунт.

Тут же последовал ответ. Не от начальника штаба, а от самого царя:

«Повелеваю вам прекратить с завтрашнего дня всякие беспорядки на улицах столицы, недопустимые в то время, когда отечество ведет тяжелую войну с Германией».

Они, «отцы города», и сами понимали: недопустимо. И если действительно это голодный бунт, прекратить его возможно, стоит только выбросить на прилавки достаточно буханок. Но сбой с хлебом был лишь последней каплей, переполнившей сосуд отчаяния и ненависти. На красных полотнищах: «Долой самодержавие!»

Как с завтрашнего дня «прекратить»?

Хабалов собрал на совет начальников районов войсковой охраны. Огласил высочайшее повеление.

— Господа, должно быть применено последнее средство. Если толпа малая, не с флагами — разгоняйте ее кавалерией, приданной каждому участку. Если же толпа агрессивная и с флагами — после троекратного сигнала открывайте огонь.

На совещание приехал и министр внутренних дел Протопопов, «слепой слуга царя». Сказал, что надо молиться и надеяться на победу.

Ночью по спискам, составленным охранным отделением, были арестованы на квартирах около ста «зачинщиков», среди них пять членов Петроградского большевистского комитета.

В тот ночной час, когда шли аресты, Хабалов приехал в резиденцию председателя совета министров князя Голицына, где собрался весь кабинет. Топтались на одном и том же: как «прекратить»? Решение Хабалова одобрили — оружие применить. А заодно просить Родзянку, чтобы он и другие думцы употребили «свой престиж для успокоения толпы».

На рассвете двадцать шестого февраля войска заняли намеченные пункты. Городовые были вооружены винтовками и распределены по полицейским и жандармским отрядам. На стенах и рекламных тумбах появилось третье распоряжение главнокомандующего округом: в случае продолжения беспорядков они будут подавлены силою оружия.

Хабалов нервничал. Понимал, что в Ставке ждут донесения. Минул час, второй, третий... Генерал приказал отстучать на аппарате Юза: «Сегодня, 26 февраля, в городе все спокойно». Телеграмма едва успела уйти в Могилев, как с разных сторон Питера, из-за Невы, по мостам и по льду, двинулись в центр народные толпы.

Войска открыли стрельбу. Ударили пулеметы с чердаков и колоколен. Безоружные руки потянулись к оружию восстания — булыжникам мостовой. Росли баррикады. Защелкали револьверные выстрелы. Повеяло пятым годом.

Начались волнения и среди солдат запасных полков. Взбунтовалась, захватила оружие и примкнула к демонстрантам одна из рот лейб-гвардии Павловского полка. К вечеру роту удалось водворить в казарму и обезоружить. Но едва командир батальона вышел из усмиренной казармы, как был убит. Военный министр потребовал, чтобы состоялся полевой суд и виновные тотчас были расстреляны. Приказал всю роту до суда заточить в Петропавловскую крепость. Министру позвонил Родзянко:

— Советую разгонять толпы при помощи пожарных. Брандспойтами. Зимой, в мороз, это, знаете ли, отрезвляет.

Беляев тут же передал рекомендацию председателя Думы Хабалову.

— Пули подействуют лучше, — возразил генерал. — Обливание водой вызовет лишь раздражение толпы.

— Действуйте, как считаете нужным. Но помните: государь повелел, и срок уже истек.

Занималось позднее, ледяное утро двадцать седьмого февраля.

3

Двадцать второго февраля Николай II, дав последние указания председателю совета министров князю Голицыну, министру иностранных дел Покровскому и военному министру Беляеву, отбыл в Ставку, решив, что вернется в Царское Село в начале марта.

Через день Александра Федоровна отправила в Могилев письмо. В конце его, как бы между прочим, отметила: «Вчера были беспорядки на Васильевском острове и на Невском, потому что бедняки брали приступом булочные. Они вдребезги разнесли Филиппова, и против них вызвали казаков. Я надеюсь, что Кедринского (в эти дни она впервые услышала, но не запомнила точно фамилию Керенского) из Думы повесят за его ужасную речь — это необходимо (военный закон, военное время), и это будет примером. Все жаждут и умоляют, чтобы ты показал свою твердость». И в конце успокоительно: «Беспорядки хуже в 10 часов, в час — меньше, теперь это в руках Хабалова».

Николай, взирая из своего кабинета в губернаторском дворце на заднепровские дали, не испытывал ни малейшего беспокойства. Какие-то слободские фабричные появились на Невском? А на что его казаки и верные лейб-гвардейцы?.. Небось уже образумили. Настроению царя соответствовали донесения, поступившие от Беляева. В первом из них военный министр сообщил, что меры к прекращению беспорядков уже приняты, а во втором пообещал: к двадцать шестому покой будет полностью восстановлен.

Алике со своей стороны в очередном послании описывала: «Хулиганское движение, мальчишки и девчонки бегают и кричат, что у них нет хлеба, — просто для того, чтобы создать возбуждение, — и рабочие, которые мешают другим работать. Если бы погода была очень холодная, они все, вероятно, сидели бы по домам». И продолжала настаивать, долбя в одну точку: «Но это все пройдет и успокоится, если только Дума будет хорошо вести себя. Худших речей не печатают, но я думаю, что за антидинастические речи необходимо немедленно и очень строго наказывать, тем более, что теперь военное время».

Да, против Думы надо принимать меры. Вот и Алике. Еще минувшей осенью Николай по ее же совету приказал подготовить три варианта высочайшего указа, направленного против покорной, но все равно ненавистной ему Думы. Первым вариантом указа повелевал распустить ее и назначить новые выборы. В прежние времена он проделывал подобное — и с первой и со второй Думами, пока, казалось, не добился самого низкопоклонного состава «народных представителей». По второму варианту Думе надлежало заткнуть глотку до конца войны. По третьему — она распускалась временно, однако же на неопределенный срок. На всех трех листах указа царь проставил свою подпись. Эти листы хранились в сейфе у князя Голицына. Николай сказал председателю совета министров: «Держите у себя, а когда нужно будет, используйте». Какой из трех — на собственное усмотрение премьер-министра.

Письмо Алике было тревожней, чем донесения генералов. «Наш народ — идиоты. Такие испорченные типы... У меня было чувство, когда ты уезжал, что дела пойдут плохо, — продолжала она. — Завтра будет еще хуже. Я не могу понять, почему не ввели карточной системы и почему не сделать все фабрики военными, тогда там не будет беспорядков. Рабочим прямо надо сказать, чтобы они не устраивали стачек, а если будут, то посылать их в наказание на фронт... Нужен только порядок, и не допускать их переходить мосты, как они это делают».

Но и она не хотела поверить в худшее: «Мне кажется, все будет хорошо. Солнце светит так ярко. Я чувствовала такое спокойствие и мир на Его дорогой могиле. Он умер, чтобы спасти нас». Уже все забыли, и Николай вздохнул с облегчением, а она — о нем и о нем... »Конечно, — заключала царица, — извозчики и вагоновожатые бастуют. Но они говорят, что это не похоже на 1905 г., потому что все обожают тебя и только хотят хлеба».

Обожаемый — вот это правильно. Из всех бесчисленных своих официальных титулов Николай II более всего любил этот, не утвержденный никакими статутами, однако же не подлежащий оспариванию. Верноподданные должны обожать своего монарха. А что до бунтовщиков — этой кучки отщепенцев, нехристей, выродков — в кандалы их пли на фронт, под германские пули!..

Военный министр успокаивал. Главнокомандующий округом обещал. Царица терпеливо советовала. Право же, все идет своим чередом, и нет повода для тревог.

И вдруг телеграмма, полученная в Ставке двадцать шестого февраля и всеподданнейше адресованная Родзянкой Николаю:

«Положение серьезное. В столице анархия. Правительство парализовано. Транспорт продовольствия и топлива пришел в полное расстройство. Растет общественное недовольство. На улицах происходит беспорядочная стрельба. Части войск стреляют друг в друга. Необходимо немедленно поручить лицу, пользующемуся доверием страны, составить новое правительство. Медлить нельзя. Всякое промедление смерти подобно. Молю бога, чтобы в этот час ответственность не пала на венценосца».

Прочитав телеграмму, Николай сказал министру двора графу Фредериксу:

— Опять этот толстяк Родзянко написал разный вздор, не буду даже отвечать.

Он погасил зевок и направился в опочивальню. Прежде чем приказать камердинеру раздеть себя, подвел итог дня в дневнике:

«В 10 час. пошел к обедне. Доклад кончился вовремя. Завтракало много народа и все наличные иностранцы. Написал Алике и поехал по Бобр, шоссе к часовне, где погулял. Погода была ясная и морозная. После чая читал. Вечером поиграл в домино».

Утром двадцать седьмого февраля, едва он поднялся с постели, принял холодную ванну и облачился в мундир, флигель-адъютант протянул новую, только что полученную от того же Родзянки срочную телеграмму: «Положение ухудшается. Надо принять немедленно меры, ибо завтра будет уже поздно. Настал последний час, когда решается судьба родины и династии».

Глава вторая.

27 февраля (продолжение)

1

Толпа несла Антона. Людской поток, напористый, возбужденный, сцепленный единым напряжением, способен был, казалось, сокрушить на своем пути все. В толпе — шинели и папахи, но меж ними — и черные куртки, и женские полушалки. Антону нетрудно было ковылять на своем костыле: его подпирали плечами, поддерживали, подталкивали сзади, несли. Он боялся только потерять в этой реке Наденьку — крепко ухватил ее мягкую вязаную варежку.

Крутил головой из стороны в сторону, впитывал:

— Как побег ли они с площади!.. Глянул я, сердце зашлось: легли и лежат, криком кричат! «Так нешто, — думаю, — ироды мы, в своих стрелять!..»

— Вернулись мы до казармы...

— Ентот, начальник команды, Леший...

— Дак не Леший — Лашкевич, штабс-капитан!..

— Хрен с ём, все одно уже на том свете апостолу Павлу представляется!..

— В геенну огненную его, антихриста!..

— А утром снова назначено выступление: на Знаменскую аль еще куда...

— Во-во, снова кровушку народную пить.. А он, может, брательник мой, а она — сестренка моя...

— Ночью не спится, гляжу: наши унтеры тайком поднимаются, крадутся в каптерку. «Ага, — кумекаю, — будет дело!»

— Во-во, как в семь подняли в ружье, патроны выдали, построили, так фельдфебель Кирпичников...

— Слыхал? Федя-т — соцьялист, оказывается! Разнюхали бы ране!

— Кирпичников: «Не пойдем супротив народа!» Штабс-капитан прибег: «Я вас, каторжные морды, рванина! Сгною, под трибунал!» Ему, вишь, сам Николка-дурак какую-то бумагу дал, он и вознесся. Выперли его во двор из казармы — и пулю вдогонку.

— Никита пальнул?

— Да не, Игнат из второго взвода.

— Брешет он, не Игнат — я стрелял, вот те крест.

— Ого-го, ерой! Небось в сортире сидел!..

— Дак вы волынцы?

— Не видишь, чо ль? А ты откель, лопух?

— Преображенский. И литовцы с нами. А кудыпрем?

— Куды-куды. На кудыкину гору!.. Нашу власть устанавливать!..

Толпа была вооружена. Винтовки на плечах. Волокут «максимы». Улицу заполнили из края в край. Навстречу еще поток. Сливаются, сворачивают на проспект, разметывая в стороны, круша, вдавливая в арки ворот, как щепки в половодье, экипажи, автомобили.

Над головами несется, будто множимое эхом:

— На Шпалерную! К Таврическому! К Думе!.. Наденька потянула за руку:

— Устали? Может быть, выберемся?

— Пойдем со всеми!

Боль в ногах была привычной, давней. Даже приятной. Так саднят мускулы после доброй работы. Эта боль была связана у него с памятью об одиннадцатом годе — с его случайным, неподготовленным побегом с каторги: их тогда засыпало в штольне, думали — погребены, потом вдруг нашли выход через заброшенную выработку. Вдвоем, он и Федор Карасев, брели по тайге в кандалах, которые нечем было сбить, до кости разодрали щиколотки. Потом, как ни залечивал, ноги ныли долгие месяцы. А в феврале двенадцатого, немало поработав на воле и даже приняв участие в подготовке Пражской конференции, он снова попал в лапы охранки, забренчал кандалами по каторжным трактам — и прежняя боль слилась с новой. Правда, он был уже научен: умел, как солдат портянки, ладно пригонять подкандальные сыромятные манжеты. Но коричневые, въевшиеся кольца-шрамы остались... И на фронте садануло по ногам.

Наденька раздобыла сапоги на два номера больше. Навернул бог весть сколько, и идти теперь было мягко. Шинель тоже сползала с плеч, папаха лезла на глаза. С богатыря какого-то. Солдатская. От сукна пахло дезинфекцией, вошебойкой.

Сверху зачастило:

Трах-тах-тах-тах!..

В толпе дико закричали. На Антона начал падать навзничь солдат. Люди заметались.

«С того слухового окна!..»

— К стенам! В подворотни! — Он потянул Надю к стене, навалился на нее. — Здесь мертвая зона!

Огляделся:

— Вы трое — ты, ты, ты — во двор и черным ходом на чердак! Пулемет вон там! Ты, ты, ты, все остальные — отвлекать ружейным огнем! Огонь!

Почувствовал себя как на позиции. Растерявшиеся в первое мгновение новобранцы подчинились его приказам. Начали бить из-за укрытий. Улица опустела: поток всосался неизвестно куда.

Пулемет сверху бил длинными очередями. Пули отщелкивало от булыжников, и Антон прикрывал собой девушку, боясь, как бы рикошетом не попало в нее.

— Огонь! Не цельтесь! Чаще! Чаще! Огонь!.. «Максим» поперхнулся. Брызнули стекла. Донеслись остервенелые голоса. Из черного проема слухового окна, с высоты пятого этажа, вывалился ком и шмякнулся на мостовую. За ним — еще один.

Антон прикрыл лицо девушки бортом шипели.

2

Депутаты Государственной думы, не покидавшие Таврического дворца со вчерашнего дня, собрались в Белом зале, поспешно созванные служителями из кулуаров, буфетных и комнат отдыха по распоряжению председателя Родзянко.

Поднявшись со своего кресла, с торжественностью в голосе Родзянко зачитал только что полученный от премьер-министра князя Голицына высочайший указ:

—  «...Повелеваем: занятия Государственной Думы и Государственного Совета прервать 26 сего февраля и назначить срок их возобновления не позднее апреля 1917 года, в зависимости от чрезвычайных обстоятельств. Правительствующий Сенат не оставит к исполнению сего учинить надлежащее распоряжение». На подлинном собственною его императорского величества рукою написано «Николай...»

Это был третий вариант давно заготовленной бумаги.

Депутаты были в замешательстве: они оказались не у дел. Дума закрывается. Занавес опускается, как после конца представления — и артистам и зрителям надобно расходиться по домам. Остаться? У депутатов, и самых правых, и крайних левых, такой мысли и не возникло: возможно ли воспротивиться высочайшей воле? Поспешили очистить официальный зал заседаний, перешли в соседний и уже частным образом стали обсуждать создавшееся положение. У каждого было собственное мнение. Никто никого не слушал. Согласились лишь на одном: из Петрограда не разъезжаться, ждать дальнейшего развития событий.

Между тем в Таврический уже звонили со всех концов города; спешили посыльные: «В Питере начинается вооруженное восстание! Солдаты громят полицейские участки! Соединяются с фабричным людом, захватывают мосты!..»

Отдельные подразделения лейб-гвардейцев, занимавшие по боевому расписанию наиболее важные пункты, попытались оказать сопротивление восставшим и были сметены. С Выборгской стороны, из других пролетарских районов двигались все новые и новые колонны. Они были вооружены: запаслись боеприпасами на патронном заводе, захватили арсеналы, взяли штурмом казармы самокатного батальона, начали открывать ворота тюрем. В Думу сообщали: освобождены заключенные «Крестов», предварилки, женской тюрьмы на Арсенальной, пересыльной тюрьмы и Арестного дома. Подожжены окружной суд, губернское жандармское управление, полицейские участки, охранное отделение на Мойке.

«Толпа приближается к Таврическому!..»

Родзянко заперся в своем председательском кабинете, торопливо набросал текст телеграммы на имя Николая II:

«Занятия Государственной Думы указом Вашего Величества прерваны до апреля. Последний оплот порядка устранен. Правительство совершенно бессильно подавить беспорядок. На войска гарнизона надежды нет. Запасные батальоны гвардейских полков охвачены бунтом. Убивают офицеров. Примкнув к толпе и народному движению, они направляются к дому министерства внутренних дел и к Государственной Думе. Гражданская война началась и разгорается. Повелите немедленно призвать новую власть на началах, доложенных мною Вашему Величеству во вчерашней телеграмме. Повелите в отмену Вашего Высочайшего указа вновь созвать законодательные палаты. Возвестите безотлагательно эти меры Высочайшим Манифестом. Государь, не медлите. Если движение перекинется в армию, восторжествует немец, и крушение России, а с нею и династии, неминуемо. От имени всей России прошу Ваше Величество об исполнении изложенного. Час, решающий судьбу Вашу и родины, настал. Завтра может быть уже поздно».

Стекла в окнах дребезжали. Надвигался гул.

«Если этот болван послушается и примет мои предложения, может быть, еще удастся их остановить...» — с тревогой, стискивающей сердце, подумал Родзянко.

— Срочно, немедленно, сию же секунду отправьте в Ставку! — протянул он листок курьеру.

3

Сообщение о бунте в запасном батальоне лейб-гвардии волынцев подняло генерала Хабалова с постели, когда он только прилег после бурных ночных заседаний с воинскими и полицейскими начальниками и министрами.

Выслушав рапорт командира батальона, главнокомандующий распорядился:

— Верните бунтовщиков в казармы и постарайтесь их обезоружить. Постарайтесь, чтобы они не выходили в город. Постарайтесь, чтобы это не пошло дальше!

Сам он поспешил в штаб округа. Приказал вызвать из Ораниенбаума две команды с пулеметами, сформировать из надежных частей сборный конно-пехотный отряд под командованием полковника Кутепова и двинуть его против смутьянов.

Отряд быстро сформировали. Но ему удалось одолеть лишь полтора квартала. На Кирочной пехотинцев и конников встретила густая толпа и поглотила, растворила в себе. Полковник остался с горсткой офицеров.

Хабалову доложили: солдаты едва сдерживают напор толпы в районе центральной телефонной станции. В руках восставших уже вокзалы, электрическая станция. Главнокомандующий решил стянуть все части, на которые можно положиться, к Дворцовой площади. Набралось всего две роты преображенцев, три роты егерей, запасной батальон павловцев, одна рота пулеметчиков и две артиллерийские батареи, однако же без снарядов и с некомплектом прислуги — и это без малого из двухсот тысяч войск в столице, лейб-гвардейцев, гренадер, гусар, уланов, драгун, казаков, еще совсем недавно блиставших на смотрах и парадах, печатавших шаг, рысивших в строю, издававших громоподобные клики перед шатрами под императорским гербом!

На квартире князя Голицына собрались все члены кабинета министров. Белые лица. Отечные мешки под глазами. Ни одного, кто мог предложить хоть что-нибудь дельное.

Приехал и Хабалов. Доложил обстановку. Его лихорадило, голос пресекался, руки тряслись. Князь Голицын назначил официальное заседание совета министров на вторую половину дня в Мариинском дворце. Члены кабинета многозначительно переглянулись: не будет ли то заседание последним?..

Оставив резиденцию Голицына, генерал начал метаться по городу в поисках надежных войск. Телефону он уже не доверял: у аппаратов в казармах отзывались какие-то наглые прапорщики.

Кое-что наскреб. Разрозненные подразделения из курсантов кадетских училищ; из резерва, состоящего исключительно из отпрысков знати и уклонявшихся в этом резерве от фронта. Хабалов всех направлял на Дворцовую площадь, к Зимнему дворцу и Адмиралтейству. Две роты матросов учебной команды прислал великий князь Кирилл, командующий гвардейским экипажем. Прискакали унтер-офицеры жандармского эскадрона и конные городовые.

Где держать оборону? На площади войска были как на ладони. К тому же пехотные подразделения как-то странно таяли прямо на глазах — солдаты по одному, по двое, а потом и группками растворялись в наступающих сумерках. «Куда?» — «До ветру!..» Ищи ветра...

Офицеры, сбившись у Александровского столпа, обсуждали, что делать. Переходить в атаку против массы, окружившей небольшое пространство и оставившей им лишь здание градоначальства на углу Гороховой, Адмиралтейство, Зимний дворец и Петропавловскую крепость на противоположном берегу Невы, за Троицким мостом?.. Абсурдно. Кто-то предложил пробиваться в Царское Село и там ожидать подхода с фронта верных войск. Хабалов представил решетку питерских улиц, забитых черной массой. Понял, что на первых же кварталах растеряет и этих солдат, останется один на один с толпой.

— Нет, решительно нет!

Кто-то из молодых, свитских, предложил запять оборону в Зимнем и погибнуть под императорским штандартом. Но такое предложение остальных не прельстило. С военной точки зрения наиболее разумно было расположиться в Адмиралтействе. По своему месторасположению оно давало возможность вести обстрел трех улиц — Невского проспекта, Гороховой и Вознесенского проезда. Это были подступы от трех вокзалов. Из здания Адмиралтейства простреливались и площади.

К офицерам подъехал великий князь Михаил, брат царя.

— Зимний занимать войсками не следует, — сказал он. Великий князь был озабочен тем, чтобы нижние чины не повредили сапожищами инкрустированные полы в залах.

Пехотинцы и спешившиеся кавалеристы заполнили коридоры Адмиралтейства. На верхнем этаже, у окон, установили пулеметы, в воротах — орудия. Во внутренних дворах расположились артиллерийские запряжки и были устроены коновязи.

В здании Адмиралтейства имелась типография. Хабалов составил текст нового объявления:

«По Высочайшему Повелению г. Петроград с 27 сего февраля объявляется на осадном положении».

Объявление напечатали. Хватились — нет клея. Пришлось снарядить солдат, чтобы они разбросали листки по ближним улицам. Посланные для выполнения задания не вернулись. Чем ближе к вечеру, тем становилось все меньше и меньше защитников последней цитадели, хотя ни с той, ни с другой стороны в районе Дворцовой площади не было ни единого выстрела. Оставшиеся без обеда и в перспективе — без ужина, несколько подразделений построились и организованно, держа равнение, промаршировали и сторону своих казарм.

— После ужина прибудем назад.

Хабалов не строил надежд. Подсчитал наличный состав: пять рот, две батареи, пулеметчики да городовые и жандармы. Не более двух тысяч штыков. У многих в подсумках нет патронов.

Нет, такими силами не то что вести обстрел улиц — не защитить и Адмиралтейства. Может, перебраться в Петропавловку?

Комендант крепости ответил по телефону: пробиться можно лишь с боем — перед крепостью, на Троицкой площади, заняли позиции повстанцы с бронеавтомобилями и пушками. На мосту — баррикады.

Главнокомандующий войсками столичного округа обреченно глядел из окна кабинета на пустынную Дворцовую площадь. За ней в темноте вспыхивали багровые отблески. Костры на улицах. Как разверстые огнедышащие пасти стоглавого чудища, в нетерпении скребущего когтями камень мостовых перед последним прыжком...

4

Телеграмма Родзяпки поступила в Ставку в час после полудня. Начальник штаба генерал Алексеев тотчас, нарушив предобеденный отдых царя, доложил о ней.

Крик отчаяния, вырвавшийся из самого сердца Михаила Владимировича, не произвел впечатления на Николая.

— Этот хитрый Родзянко хочет меня запугать, чтобы я уступил, — сказал он. — Ничего у него не получится.

Непреклонность Николая была подкреплена депешей, поступившей следом за родзянковской телеграммой, от Беляева. Энергичный, схватывавший на лету высочайшие желания, военный министр с полной определенностью уведомлял, что волнения, начавшиеся с утра двадцать седьмого февраля в некоторых частях, успешно подавляются и вскорости спокойствие будет полностью восстановлено.

Бее же генерал Алексеев осторожно посоветовал царю предпринять кое-какие меры.

— Какие же? — без интереса полюбопытствовал Николай. Хотя, впрочем, образумить столичных смутьянов надлежало. И построже.

— Нескольких полков с Северного и Западного фронтов, а также Георгиевского батальона отсюда, из Ставки, будет вполне достаточно, — перечислил начальник штаба.

— Под чьим командованием направить нам карательную экспедицию? — явно оживился император.

— Вполне подходящая кандидатура, ваше величество, генерал-адъютант Николай Иудович Иванов.

Это был тот самый генерал, который не столь давно исходатайствовал у царя милость — возложить на себя орден «Георгия». Желанный крест! Николай, отвергнув все другие, куда более высокие награды, постоянно носил его, приказав перевинчивать с мундира на мундир. У Иванова была и другая, не менее славная заслуга — в шестом году он так удачно усмирил взбунтовавшийся Кронштадт!.. Нынче, правда, Николай Иудович совсем одряхлел. Но поход на Питер будет лишь прогулкой. Зато прямой повод достойно, с царской щедростью отблагодарить преданного солдата!..

— Согласен, — сказал он. — Отдайте нужные распоряжения.

На том обсуждение положения в Питере можно было посчитать законченным. Но как раз в этот момент свитский офицер доложил о весьма срочной депеше, которая получена из Мариинского дворца.

Николай взял бланк, пробежал — и глазам своим не поверил: князь Голицын от имени всего совета министров, собравшегося на заседание, нижайше доносил, что правительство не в силах справиться с бунтовщиками и посему просит о своем увольнении. Кроме того, князь рекомендовал объявить столицу на осадном положении и назначить главнокомандующим войсками округа другого генерала взамен Хабалова, проявляющего нерешительность и растерянность.

Следом поступила телеграмма от военного министра. В полном противоречии с предыдущим донесением Беляев теперь докладывал, что положение весьма серьезное и необходима присылка «действительно надежных частей».

Царь решил прибегнуть к совету единственного человека, которого слушался, не прекословя: позвонил в Царское Село.

— Дети разболелись корью, приезжай, — ответила Алике.

Когда выехать? Завтра утром? Нет, этой же ночью. Генерал-адъютант Иванов уже ждал аудиенции.

— Поздравляю с назначением главнокомандующим войсками Петроградского военного округа, Николай Иудо-вич! — с милостивой улыбкой принял старика император. — В столице брожение среди фабричных и в запасных батальонах. Наведите порядок. Не миндальничайте. Как тогда, с морячками. Даю вам неограниченные полномочия. На усиление гарнизона вам, генерал, будут присланы части с фронта.

Пока царь беседовал с Ивановым, начальник штаба передавал в штаб Северного фронта:

«Государь император повелел: генерал-адъютанта Иванова назначить главнокомандующим Петроградским военным округом; в его распоряжение отправить от войск Северного фронта в Петроград два кавалерийских полка, по возможности из находящихся в резерве 15-й дивизии, два пехотных полка из самых прочных, надежных, одну пулеметную команду Кольта для Георгиевского батальона, который едет из Ставки... Войска нужно отправить с ограниченным обозом и организовать подвоз хлеба и припасов распоряжением фронта, так как трудно сказать, что творится сейчас в Петрограде и возможно ли там обеспечить войска заботами местного гарнизона. Обстоятельства требуют скорого прибытия войск. Такой же силы наряд после-дует с Западного фронта. Минута грозная, и нужно сделать все для ускорения прибытия прочных войск. В этом заключается вопрос нашего дальнейшего будущего».

Между тем Николай II приказал обер-гофмейстеру графу Бенкендорфу распорядиться о подготовке императорского поезда к отбытию в Царское Село.

Около полуночи он покинул тихий губернаторский дом в вековом парке над Днепром.

За несколько минут до отправления поезда царь снова, уже в вагоне, принял генерал-адъютанта Иванова.

— Нижайше прошу, ваше величество, во избежание возможных трений, подчинить мне также полицию, жандармские части... и министров.

Царь искоса с удивлением взглянул на генерала. «И министров». Диктаторские замашки. Посягательство на прерогативы самого государя... Успокоил себя: «Стар. Немощен. Куда ему в диктаторы. Просьба пе чрезмерна — во время карательных операций власть должна находиться в одних руках».

— Михаил Васильевич, передайте соответствующее повеление наше князю Голицыну: министрам беспрекословно исполнять все требования генерала Иванова.

И, уже прощаясь, напутствовал нового главнокомандующего войсками округа:

— До встречи в Царском Селе, Николай Иудович! Бог в помощь!

5

В Таврическом дворце все было, как обычно: поблескивали в полумраке переходы; швейцары, умудренные бородачи в ливреях с позументом, почтительно-достойно принимали шубы. Светились белые колонны в Екатерининском зале. Но гул нарастал. И казалось, вздрагивают колонны, мельтешат по стенам и по паркету тени. И в привычной полутьме, в запахе паркетной мастики завсегдатаи Таврического невольно втягивали шеи в плечи, будто ожидая удара. В их глазах было смятение.

Депутаты, принявшие решение не покидать стен дворца, слонялись по коридорам, собирались группками, шептались, обращая взоры к массивным дверям председательского кабинета.

За этими дверями шло заседание старейшин, представителей всех фракций Думы.

— Как быть?

Этот извечный вопрос, прежде столь часто требовавший лишь неопределенного, абстрактного ответа, теперь наполнился жуткой реальностью, превратился в грозно-тоскливый гамлетовский: «Быть иль не быть?»

Старейшины ломали головы: с одной стороны — высочайший указ о роспуске Думы; с другой — надвигающаяся стихия.

Керенский посмотрел на свое отражение в огромном, во всю стену председательского кабинета, зеркале, вздрагивающими пальцами пригладил короткий ежик:

— Не подчиняться? Повелению царя?!

— Значит, стать на революционный путь? — возвысил голос Родзянко. — Оказав неповиновение монарху, Государственная дума тем самым поднимает знамя восстания и становится во главе его со всеми вытекающими из этого последствиями. Вы готовы к этому?

Солдатня. Черные толпы. А с фронтов уже идут, конечно, войска, посланные императором на бунтовщиков... Но э т и приближаются...

— Надлежит установить военную диктатуру! — изрек депутат Некрасов. — Вручить власть популярному генералу.

— Кому?

— На выбор: Брусилов. Деникин. Адмирал Колчак. Начальник главного артиллерийского управления генерал Маниковский.

— Где они, эти генералы? Кто на фронте, кто — неизвестно где... И что значит: «вручить?» Как понимает сие господин Некрасов?.. Абсурд.

Предложение о назначении диктатора отвергли.

Продолжали тереть лбы, массировать щеки, хмурить брови, хрустеть суставами пальцев. Выдавливать нереальные предложения. Пока депутат Коваленко не нашел спасительное:

— Передать власть совету старейшин!

Согласились на компромиссную формулу: «Императорскому указу о роспуске подчиниться, считать Государственную думу не функционирующей, но членам Думы не разъезжаться и немедленно собраться на «частное совещание».

Не разъехались и не разошлись. Забежали в буфетную, выпили по стакану чаю, проглотили по бутерброду — и назад. Но чтобы даже внешне их собрание не выглядело афронтом государю, заседали уже пе в Белом зале, а рядом, в Полуциркульном, где никогда никаких официальных заседаний не проводилось: Дума-де на каникулах, а это просто приватные собеседования. Но присутствовали почти все. Открыл, как и обычно, Родзянко. Те же вопросы: «Что делать и как быть?»

— Мы не знаем еще истинного положения дел. Но каждый должен определить свое отношение к происходящему.

Попросил слова депутат Шульгин — правый и правоверный:

— Рекомендую принять одно из двух предложений: или о назначении диктатора, или о передаче власти совету старейшин.

— А почему бы всей Думе не объявить себя властью?

— Значит, не подчиниться царскому указу!,,

Страсти начали накаляться. Профессор Милюков внес некоторое умиротворение:

— Не следует принимать слишком поспешных решений. Будем осторожней и осмотрительней. Мы еще не знаем, что происходит там, — он сделал мягкий широкий жест в сторону окон, — мы не разобрались в обстановке. Насколько серьезно, насколько прочно начавшееся движение? А если волна отхлынет и мы... окажемся...

Он оборвал, не окончив фразы. В неожиданно повисшей паузе каждый мог представить обнаженный остров Думы в море штыков пятнадцатимиллионного царского войска.

Наконец, раздались голоса: в такой обстановке избранники народа должны сплотиться. Все — без различия взглядов, поступившись интересами групп и партий, кои они представляют.

— Сплотиться во имя или против чего? Шульгин стоял на своем:

— Если они идут сюда, чтобы еще раз с новой силой провозгласить наш девиз: «Все для войны!» — то они наши друзья. Но если они идут с другими мыслями, то они друзья немцев. И нам нужно сказать и м прямо и твердо: «Вы — враги, мы пе только не с вами, мы против вас!»

Шульгину не возразил никто — все здесь были «за войну до победного конца». И когда в недрах смятенного зала неизвестно кем высказанное возникло предложение выбрать Временный комитет Государственной думы, которому сейчас же и вручить «диктаторскую власть», согласились все.

В комитет вошли те же лица: Шульгин — от правого крыла; социал-демократ меньшевик, усердный «оборонец» Чхеидзе — от левого; вождь октябристов Родзянко; глава конституционных демократов Милюков; некий, мало кому известный Владимир Львов — от центра (знали лишь, что он весьма религиозный человек, воспитанник Московской духовной академии, готовивший себя к поступлению в монастырь); а остальные — по двое-трое от других фракций, и среди них лидер трудовиков Керенский.

Едва закончилось избрание и миновала опасность, что его обойдут или забаллотируют, Керенский вскочил:

— Медлить нельзя! Я сейчас поеду по полкам! Могу ли я сказать войскам, что Государственная дума с ними?..

Ах какой он был в эту минуту! Как он жаждал этой минуты! Оп словно бы предчувствовал. Всего три дия назад, на заседании в Белом зале, он произнес речь, в которой были такие слова: «Подумайте, господа, подумайте — и по придете ли вы со мною к одному выводу, что иногда гангренозного больного, который умрет через две недели, нужно, как меня недавно, вылечить хирургическим лечением немедленно, — и тогда он воскреснет с новыми силами к новой жизни...» Привнесение личного — испытанный ораторский прием: ему действительно недавно вырезали почку, и в Думе это знали. Его речь цензура запретила печатать в газетах. Кое-кто презрительно отозвался: набор выспренних фраз. О нет, наитие! Предощущение, коим обладают только избранные!.. Он вскинул руку:

— Могу я сказать войскам, что Дума берет на себя ответственность?

В зале зашумели.

И тут, будто разыгрывался спектакль, вбежал офицер охраны Таврического:

— Они уже здесь! Керенского с трибуны сдуло.

К ограде Таврического дворца приближалась первая группа — солдаты, рабочие с красными бантами на шинелях и куртках. Керенский, обогнав офицера охраны, выбежал к ним навстречу. Лицо его горело от возбуждения. Глаза сияли:

— Солдаты! Ко мне!

Он смутился: еще никогда не доводилось ему отдавать приказы. Дерзко вскинул голову:

— Объявляю вас первым! Почетным! Караулом революции!

Поразился, как бы услышав со стороны, свой отрывистый, громкий, командно-повелительный голос. Выбрал саженных красавцев с бантами:

— Вы! Вы! И вы!.. За мной! Пост первый!.. Пост второй!.. Пост третий!.. На вашу долю выпала великая честь — охранять Государственную думу!

Волна накатывала.

Керенский едва успел расставить посты, как услышал:

— Толпа уже в сквере! Внутри ограды! На подъезде! Он выбежал на ступени. Море голов. Мерлушковые папахи. Фуражки. Штыки. Флаги.

— Товарищи солдаты, офицеры и граждане!.. Я призываю вас к полному единению и доверию друг к другу!

Пусть офицер будет старшим товарищем солдата! Да здравствует свободный гражданин свободной России!

Все потонуло в возбужденных криках.

Он почувствовал: слова льются — великолепные, сверкающие, брызжущие яркими цветами. Изумленные, никогда ничего подобного не слышавшие, солдаты и рабочие отвечали громовым «ура!». Вот оно, сладостное чувство власти над толпой, которое испытывали, наверное, трибуны Рима!..

Но едва он кончил, как рядом, тут же на ступенях, — откуда успел взяться? — шумно вобрал в легкие воздух огромный Родзянко:

— Я вас приветствую, господа офицеры, юнкера, солдаты и рабочие! Я приветствую вас, пришедших сюда и тем доказавших ваше желание помочь усилиям Государственной думы водворить порядок в том разбушевавшемся море беспорядков, к которому нас привело несовершенство правления. Я приветствую вас еще и потому, что вы, молодежь, — основа и будущее счастье великой России!.. Полпое единение армии, народа и Государственной думы обеспечит нашу мощь и нашу силу!..

Войска и горожане подходили и подходили. Так получилось, что выступали они только вдвоем — друг за другом, по очереди: Керенский и Родзянко, Родзянко и Керепский. Остальные устранились. Ретировались. Иногда говорили одновременно — с разных концов парадной лестницы. И голоса их звучали дуэтом: рокочущий бас и высокий баритон. Скоро оба осипли. Это не имело значения. В шуме их слова все равно невозможно было разобрать. Люди кричали «ура!» и поднимали шапки, винтовки и флаги просто потому, что были опьянены свободой и такой быстрой, как им казалось, победой.

В три часа дня Временпый комитет Думы собрался в том же председательском кабинете.

— Нужно выпустить воззвание.

Родзянко погрузился в кресло, налег на стол. Начал энергично писать. Остальные терпеливо ждали. Накопец он отбросил ручку на синее сукно:

— Разрешите прочесть, господа. Прокашлялся:

— Итак, «Воззвание. «Временный комитет членов Государственной думы при тяжелых условиях внутренней разрухи, вызванной методами старого правительства, нашел себя вынужденным взять в свои руки восстановление государственного и общественного порядка. Сознавая всю ответственность принятого им решения, Комитет выражает уверенность, что население и армия помогут ему в трудной задаче создания нового правительства, соответствующего желаниям населения и могущего пользоваться его доверием...» Как,господа?

Севший голос Михаила Владимировича вибрировал, выдавая волнение. Все-таки втравили его в смуту!.. Правда, об устоях — о самодержавии и о государе — в воззвании нет ни слова, а все же супротивно царской воле... Он, Родзян-ко, не хотел бунта. Он пытался предотвратить восстапие. Но государь не изволил прислушаться к его советам. Михаил Владимирович и теперь не желает идти против государя. Но где же те, кому по должности надлежит взять бразды правления и обуздать бунтовщиков? Где премьер-министр? Где военный министр, где главнокомандующий войсками округа? Где верные полки, пушки, пулеметы? Где, наконец, казаки и лейб-гвардейцы?.. Продержаться. Только бы продержаться. Иначе... Яснее других он представляет, что случится, если восторжествует толпа. Ему есть из-за чего испытывать тревогу. Он очень много имеет. И может потерять больше, чем все эти «пародные избранники», вместе взятые.

Да, как несвоевременно оказалось событие, которое два месяца назад всполошило всех. Поторопились его племянник с великим князем и Пуришкевичем. Гришку Распутина надо было отправить в преисподнюю теперь. И не Юсупову со своими приятелями, а этим — из толпы. Вина за все неурядицы в государстве легла бы на тобольского конокрада. Получили бы его голову на выданье — и успокоились. А теперь на кого ляжет?.. Тяжкий крест...

— Что добавить желаете, господа?

Никто ничего добавить к воззванию не пожелал. Он с ожесточением ткнул перо в чернильницу и размашисто вывел: «Председатель Государственной думы Михаил Родзянко. 27 февраля 1917 года». Вызвал служителя:

— Распубликовать и распространить по городу. Служитель кинулся в типографию.

Тут же и вернулся — с новым известием:

— Фабричные... студенты... солдаты... привели под ружьем их превосходительство... Ивана Григорьевича Щег-ловитова!

Как понимать: под ружьем? И кого! Бывшего министра юстиции, председателя Государственного совета, сенатора — одного из высших сановников государя!.. По чьему распоряжению привели? Зачем?

Родзянко тяжело выбрался из-за стола. Но, опережая его, уже выскочил из комнаты Керенский.

Александр Федорович подбежал к группе, ведшей через Екатерининский зал белого как лунь и смертельно бледного экс-министра, недавнего вершителя судеб. Вот какие сальто-мортале выкидывает судьба.

— Господин Щегловитов! От имени народа!..

Но тут подоспел Родзянко. Гостеприимно повел рукой:

— Иван Григорьевич, пожалуйте ко мне в кабинет.

Между председателем Думы и министром вдруг протиснулся тощий небритый юноша в студенческой куртке с петлицами:

— Бывший министр Щегловитов арестован от имени народа!

Родзянко поверх головы студента гневно уставился в лицо Керенского.

— Господин Щегловитов арестован! — с пафосом воскликнул тот. — Но ваша жизнь, Иван Григорьевич, в безопасности — Дума не проливает крови!

С его губ так и слетали слова-афоризмы. Какая удача: он, он совершил первый арест революции!..

— Куда отконвоировать арестованного? — не обращая внимания на багрового Родзяпку, обратился студент к Керенскому.

Действительно, куда?.. Не в полицейскую же камеру... Нашелся:

— В министерский павильон.

И в этом был остроумный парадокс: министерский павильон пристроил в свое время к крылу Таврического дворца Столыпин. Меж думскими заседаниями там отдыхали члены правительства, не желавшие вне службы якшаться с «народными избранниками».

Керенский обернулся к солдату, вместе со студентом приведшему Щегловитова:

— Какого полка?

— Четвертой роты Преображенского унтер-офицер Федор Кругл ов!

— Поручаю вам охрану арестованных.

Почему: «поручаю»? Какими полномочиями?.. Александра Федоровича несло.

А люди все прибывали. Они заполонили Таврический, набились в залы, толклись в коридорах.

В вестибюле и на лестнице стояли, обращенные рыльцами на Шпалерную, «максимы», «гочкинсы», «кольты». Сменяли друг друга на постах часовые.

Никто не знает, что делать дальше. Где же верные войска с фронта?.. Только бы продержаться... Родзянке сообщили:

— В левом крыле... в комнате бюджетной комиссии... Собрался еще какой-то комитет. Исполнительного Совета. Рабочих депутатов!

Каких еще депутатов? Какой комитет, когда уже есть Временный, думский? Какого совета, когда совет — они?

Керенский, на этот раз без Родзянки, метнулся в левый флигель.

Оказалось, явочным порядком здесь же, в Таврическом, уже образован Временный исполнительный комитет Совета рабочих депутатов — как прямой преемник того самого Совета, который возник в октябрьские дни пятого года и просуществовал тогда 52 дня. И этот Временный исполнительный комитет разослал по всем питерским заводам и фабрикам телефонограммы с предложением прислать в Таврический дворец своих представителей на первое заседание, а кроме того, уже образовал и штаб восстания из нескольких фронтовиков, оказавшихся в столице в отпуске или в командировке. Этот штаб выставил команды для охраны вокзалов и послал разведчиков на дороги, ведущие в столицу.

Дело принимало неожиданный оборот. Дума распущена царем на каникулы и как бы не существует. Ее Временный комитет — учреждение, не установленное никакими законами и не располагающее никакими правами. А Совет рабочих депутатов хоть и самочинный, зато опирается на рабочую толпу и солдат... Как бы не просчитаться! Керенский сновал между кабинетом Родзянки и комнатой в левом флигеле. Он должен быть и здесь и там. Депутат Думы, а в то же время и лидер трудовиков. Иными словами, представитель трудовых масс.

В девять вечера в Таврическом собралось несколько десятков рабочих — посланцев заводов и фабрик. Тут же оказались и Чхеидзе, и Скобелев — еще один эсдек-меньшевик, тоже депутат Думы. Александр Федорович ревниво поглядывал на них. Шустры. Тоже быстро сориентировались!..

Рабочие, делегаты от разных предприятий Питера, не знали друг друга. Но они знали по газетам и Чхеидзе, и Скобелева, и Керенского. Когда начались выборы Исполнительного комитета, их троих и выбрали: Чхеидзе — председателем, Скобелева и Керенского — товарищами председателя.

Посланцев пролетарских районов заботила нехватка продовольствия — уже какой день не было хлеба. Тут же и решили: реквизировать запасы муки в казенных, интендантских, общественных и иных складах и снабдить ею хлебопекарни. Кроме продовольственной комиссии образовали военную — руководить революционной работой в армии; литературную — чтобы наладить издание газет, листков и воззваний. Выбрали десять временных комиссаров для организации районных Советов депутатов.

— Как относится Совет депутатов к Временному комитету Думы? — будто бы между прочим-спросил Керенский.

Ни Родзянке, ни Шульгину, ни Милюкову — никому из правых думцев и представителей центра рабочие не верили: буржуи, капиталисты, царские лизоблюды!..

— Я и Чхеидзе тоже входим во Временный комитет, — сказал Керенский. — Вы все знаете: своих фабрик или банков у нас нет. И Николай Степанович и я в тюрьмах за народное дело сиживали...

— Вас обоих и делегируем от Исполкома Совета в их-ний комитет.

Керенскому этого и надо было. «Младенцы. Как легко обвести вас вокруг пальца».

Совет решил: заседания будут непрерывными. Спать по очереди. Как солдаты в карауле.

От имени рабочих депутатов составили свое «Воззвание», совершенно отличное от родзянковского:

«Солдаты! Народ и вся Россия благодарят вас, восставших за правое дело свободы.

Вечная память погибшим борцам.

Солдаты! Некоторые из вас еще колеблются присоединиться к восставшим вашим и нашим товарищам.

Солдаты! Помните все ваше тяжелое житье в деревне, на фабриках, на заводах, где всегда душило и давило вас правительство. Присоединяйтесь к народу, и народ даст вам и вашим семьям новую, свободную жизнь и счастье...

Будьте тверды и непоколебимы в своем решении бороться за свободу до смерти.

Поклянемся лучше умереть, но не отдать врагу свободы. Жертвы, службы и чести вашей никогда не забудет Россия. Да здравствует свобода!»

Из комнаты Совета Керенский вернулся в кабинет Родзянки. Представился как делегат Исполкома, доверительно рассказал о том, что творится в левом крыле Таврического дворца.

Родзянко сразу же оценил обстановку. Растормошил дремавших членов Временного комитета.

Перед тем, отлучившись из дворца, он навестил князя Голицына. Премьер сообщил, что государь решительно не согласен на преобразование кабинета министров. Уже по дороге от князя у Родзянки созрел план действий. Рассказ Керенского укрепил его решимость.

— Мы должны, пока не поздно, взять правительственную власть в свои руки! — твердо заявил он теперь. — Не возьмем мы — ее захватит этот, как его... Совет рабочих депутатов!.. Мы должны в противовес их штабу восстания создать свою военную комиссию и немедленно назначить военного коменданта Петрограда. Какие будут предложения по составу кабинета министров?

Начались дебаты. Пока думцы раскладывали пасьянс, Михаил Владимирович увлек Керенского в коридор. Охватил за талию, прижал к мягкому боку:

— Как вы полагаете: кто более всего подходит в премьеры?

Керенский не ожидал, что Родзянко снизойдет до того, чтобы по-приятельски советоваться с ним. Смутился. Пробормотал:

— По-моему, лучшей кандидатуры, чем вы, нет.

— Не пройду! — хохотнул Родзянко. — Для всех я — буржуй, вы же сами говорили, как они обо мне... Нет. Я буду помогать со стороны. Что до меня, то для преемственности власти наилучшим в министры-председатели смотрится князь Львов, как думаете?

Еще два дня назад председатель Думы чурался Александра Федоровича. Едва терпел, как надоедную жужжащую муху. А нынче такое расположение... С чего бы? Керенский почувствовал себя как бы прихлопнутым его огромной ладонью. Тем более неожиданным явилось последующее:

— А как вы сами, уважаемый коллега, отнесетесь к предложению войти в правительство? Скажем, министром юстиции? У вас по части арестов получается! — Родзянко снова засмеялся. — К тому же вы — присяжный поверенный. Законник.

Керенский воззрился на него с изумлением: «Министром?..» Но тут же захлестнуло горячее, горделивое: министр-социалист! Каково? Действительно: не он ли первый обратился к восставшим солдатам? Не он ли поставил первые революционные посты? Как приветствовали его народные толпы!.. Юстиции? Именно юстиции. Разве он не выдающийся юрист? Не он ли произвел первый револю-ционпый арест? Символично. Предначертано свыше!.. Только вот как отнесутся к этому в Совете рабочих депутатов?..

Его бросило в озноб. Окатило жаром. Ему почудилось: стоит взмахнуть руками — и он полетит. «Министр! Министр!..» — ликовало в его душе.

Родзянко отошел. Оценивающе оглядел со стороны: «Фигляр. Актер. Но самый деятельный. Красиво говорит. Его слушают. На первых порах это главное. И левым нужно бросить кость... Как раз то, что нам надо».

Через какое-то время все кандидаты в министры были подобраны. Министром иностранных дел — для сношений с союзниками и поддержания престижа во всем внешнем мире — конечно же вполне подходил полиглот и эрудит, профессор-либерал, осторожный Павел Николаевич Милюков. Военный министр? Гучков Александр Иванович. Масса заслуг и личное геройство: во время англо-бурской войны сражался в рядах буров, был ранен и взят в плен англичанами. В русско-японскую был уполномоченным Красного Креста, выезжал на театр действий. Октябрист. Председатель военно-промышленного комитета. В Думе изобличал бывшего военного министра Сухомлинова и раскрыл козни шпиона Мясоедова. Ко всему прочему еще и дуэлянт. Прокурором святейшего синода — безусловно, Владимир Николаевич Львов, церковник, почти монах. Чтобы не путали с выдвинутым в премьеры князем, будет называться «Львов-2». Министром земледелия — кадет Шингарев. Министром финансов... Кого же министром финансов? Шульгина? Чересчур одиозен. Духовный брат Пуришкевича, один из идеологов «черной сотни».

— А почему бы не вам, Михаил Иванович? — Родзянко обратил свой взор к Терещенко, самому молодому из собравшихся, даже и сегодня безукоризненно выбритому, гладко причесанному, с франтоватым галстуком-бабочкой, подпирающим крахмальный ворот батистовой сорочки. — Вы — финансист. Цифры с шестью нулями вас не испугают.

Тридцатилетний Терещенко был одним из крупнейших в России сахарозаводчиков. С помощью Гучкова и Родзянки приобщился и к поставкам для армии. Керенский слышал: по тысяче рубликов дерет за каждый пулемет. Сейчас промолчал — до обсуждения его собственной кандидатуры очередь еще не дошла. Терещенко утвердили...

У Родзянки уже был подготовлен и текст телеграммы, которую он предложил без промедления отстучать в Ставку, на имя генерала Алексеева, а также всем главнокомандующим фронтами и командующим флотами. В телеграмме предлагалось действующей армии и флоту сохранять полное спокойствие и выражалась уверенность, что «общее дело борьбы против внешнего врага ни на минуту не будет прервано или ослаблено», «Временный комитет, при содействии столичных войск и частей и при сочувствии населения, в ближайшее время водворит спокойствие в тылу и восстановит правильную деятельность правительственных установлений. Пусть и со своей стороны каждый офицер, солдат и матрос исполнит свой долг и твердо помнит, что дисциплина и порядок есть лучший залог верного и быстрого окончания вызванной старым правительством разрухи и создания новой правительственной власти».

И в этом документе Родзянко ни словом не упомянул о Николае II и монархии. Пусть армия думает, что питерские события исчерпаны: прежнее правительство устранено и заменено новым. Цель достигнута, и теперь главное — дисциплина и порядок. Самодержавный строй остается незыблемым.

Текст телеграммы одобрили. Михаил Владимирович поднял с синего сукна еще один лист:

— Необходимо также от нашего имени отдать приказ по войскам Петроградского гарнизона. Суть его в следующем: всем воинским частям и одиночным нижним чинам немедленно возвратиться в свои казармы; всем офицерам прибыть к своим частям и принять все меры к водворению порядка; начальникам отдельных частей явиться к нам, в Таврический, для получения дальнейших расиоряжений. Скажем, к одиннадцати утра завтра, двадцать восьмого. Есть возражения?

Все почувствовали: вот это хватка! Наверное, председатель — единственный из всех них знает, чего хочет и как нужно добиться желаемого.

Часы отбили полночь. Наступало двадцать восьмое февраля. Шли вторые сутки бдений. Многих депутатов уже оставляли силы. Но у Родзянки не было сна ни в одном глазу.

— Господин Энгельгардт, прошу со мной! — поднялся он из-за стола.

Полковник генерального штаба, член Думы Энгельгардт час назад был назначен в этом кабинете председателем военной комиссии.

— Куда мы идем? — спросил он.

— В их штаб восстания. Восстание закончено. Мы идем объявить им, что Временный комитет Думы принял на себя восстановление порядка в столице и что вы назначены военным комендантом Петрограда. У власти мы, а не они. А двоевластия мы не потерпим!..

Глава третья.

28 февраля

1

— Наденька! — Антон заговорщицки поманил пальцем санитарку. — Где та одежда?

— Ни за что... — девушка покачала головой. Короткие широкие ее брови забавно встопорщились ежиком.

— Мне очень нужно! — он провел ребром ладони по горлу.

— Закончу прибираться, дождусь Дарью... — уступила она.

Вчера он так и не смог найти тех, кто был ему нужен, — своих. Незадолго до ранения Путко встретился на фронте с товарищем-большевиком, приехавшим из столицы. Тот рассказал: воссоздано новое, третье по счету за время войны, Русское бюро ЦК, действует в Питере и городской комитет. Хоть охранка и зверствует — аресты за арестами, — но партийные ряды пополняются, в каждом районе есть свои комитеты, а на заводах — ячейки. Антон явки у товарища не взял. Да тот бы и не дал. Понятно —

конспирация. Как бы теперь пригодился адрес! Где искать? Не спрашивать же каждого встречного-поперечного: «Ты большевик?..» Может быть, даже наверняка кто-то из них был в колонне... Нет, искать связь в толпе бессмысленно. И сил идти уже нет — рухнет наземь. И девушке снова в ночь на дежурство.

Они вернулись в лазарет. В палате зверем метался Шалый:

— Где — тра-та-та — мои казаки?

На кровати у стены все еще бредил волынец. На его губах пузырилась розовая пена. Штабс-капитан доживал последние часы.

— Ни за понюшку жизню отдал! — рычал в бешенстве есаул, с посвистом разрубая рукой воздух. — У-у!.. Ёшь-мышь двадцать!..

«Вот и определилось, с кем вы и против кого», — подумал Антон. Вчерашняя его вылазка в город была рекогносцировкой. Но теперь он знает, где надо искать своих: на Выборгской, на Металлическом заводе!

— Я как раз живу рядом! — обрадовалась Наденька. — На Полюстровском проспекте!

Испугалась:

— Как же вы доберетесь — ни трамваев, ни извозчиков!

— Ноги в руки — доковыляю.

Девушка принесла вчерашний узел. Сдала дежурство сменщице, и тем же путем, с черного хода, они выскользнули во двор.

Утро, как и вчера, было хрусткое и солнечное, сияющее. Улицы заполнял народ. Проносились рычащие автомобили: и роскошные «клеман-байяры» с великокняжескими штандартами, и грузовики с вооруженными рабочими и солдатами.

Дорога на Выборгскую была для Антона полна воспоминаний. В пятом году здесь, у моста Александра II, в том вон доме, где жил его однокурсник, Путко сбрасывал студенческую куртку, переодевался в старое, еще дедово пальтецо, напяливал его же картуз, натягивал яловые сапоги и вышагивал через мост уже не Антоном, а Мироном. Под этим именем его знали рабочие с Металлического, члены кружка.

Давненько не перебирался он на ту сторону... Сейчас Неву припорошил снег. Ветер сдувал его, обнажая сверкающий лед. Наденька зябко куталась в кацавейку, а ему и в подбитой рыбьим мехом шинели почему-то не было холодно.

Вот и Выборгская сторона. Арсенальная. Высокий забор дровяного склада. Того самого. В сумерках они находили лаз в заборе, — вот и он, доска так и висит на одном гвозде, Антон попробовал, сдвинул и поставил на место, — пробирались по одному на склад, располагались на бревнах меж башен поленниц, и начинались их долгие беседы. Он запомнил запах этих бесед — запах свежераспиленно-го и разрубленного дерева, сосновых досок и березовых поленниц. Живой, душистый запах!.. Только сейчас впервые подумал: а его разговоры с Петром, Цвиркой и другими солдатами на батарее как бы продолжение тех бесед с металлистами за этим забором. Те же главные вопросы. Те же ответы. Только с коррективами, которые внесло время. Будто тянется неразрывная нить через годы...

Здесь же, на Арсенальной — вон в том скособочившемся домишке, — жил дед Захар, слесарь с Металлического, секретарь подрайонного комитета партии. В его доме, за теми подслеповатыми окнами, в горнице, Леонид Борисович Красин и сказал Антону, что комитет утвердил его членство в Российской социал-демократической рабочей партии. Это было уже в седьмом году, после истории с Камо и после освобождения Ольги. А вскоре, перед отъездом за границу, он опять побывал на этой улице и услышал, проходя мимо вон той скамьи, что накануне фараоны схватили деда Захара. Уже в Париже узнал: старый слесарь погиб на каторге. А дом стоит. И те же заклеенные цо трещине стекла в окнах...

Как далеко ковылять с костылем!.. Вот уж не представлял, что такие расстояния он когда-то одолевал за считанные минуты. Наконец они добрались до Металлического. Но заводские ворота и двери проходной оказались запертыми. Этого Путко не ожидал. Остановил парня, на вид заводского:

— Послушай, почему все заперто?

— Ты чего, чудо-юдо, с луны свалился? Бастуем!

— А где все?

— Тама! — парень махнул рукой в сторону Невы.

— Послушай, может, знаешь ты Ваню Горюнова из котельной?

— Не-е, я из механического.

— Тогда Степана Севастьянова — длинный такой, рябой.

— Степан? Рябой? — вытаращил глаза рабочий. — Так ого ж еще перед войной заковали в кандалы — и по Владимирке!

— А Виталия Караваева? Он тоже из вашего цеха.

— Откель ты взялся? С четырнадцатого года он на фронте.

С последней надеждой Антон спросил:

— Где тут у вас комитет? Партийный, эсдековский. Или ячейка.

— Какой ишо комитет? — настороженно поглядел парень. — Все тама! — И снова неопределенно махнул в направлении мостов.

— Кого вы ищете? — Наденька притопнула замерзшими ногами. — Может, я пособлю?

«Откуда тебе знать? Ты тогда еще под стол пешком ходила...» И вдруг вспомнил:

— Твой брат, старший, он не на этом заводе работает?

— Сашка? Нет, на «Айвазе».

— Он дома?

— Не знаю. Они тоже бастуют, и все там, на Невском. А может, и дома.

— Сведи меня к нему.

— Вот хорошо-то! — обрадовалась она. — Мы тут рядом живем!

Антон не мог понять, чему она так обрадовалась. Наверно, замерзла. Он почему-то думал, что Надя живет в городском доме, в одной из тех многооконных краснокир-пичных казарм, которые тесно обступили прямые улицы рабочих районов. Оказалось, изба, да еще мазаная, беле-пая, с резными карнизами и наличниками на окнах, с редкими для Питера ставнями.

— Прямо украинская хата!

— Так моя ж мамо хохлушка, — отозвалась девушка. Изба была просторная, комнаты чисты, ни соринки.

Иконы и зажженная лампада в горнице, в красном углу; расшитые петухами рушники. Но тут же и буфет, какая-то литография в золоченом багете, фото усачей разных возрастов и женщин в подвенечных платьях — за стеклом, в одной рамке. Самовар. Пяльцы в углу. Выпирающий бок русской печи... Странное смешение украинского и севернорусского, деревенского и городского.

Вышла женщина. Молодая, однако ж лицо ее все мелко иссечено морщинками. За этой паутиной угадывалась былая красота. Женщина была очень похожа на Наденьку.

— Познакомься, мамо! Это... — девушка запнулась. — Антон Владимирович, раненый из нашего лазарета.

Женщина жалостливо глянула на его костыль:

— Заходь, солдатик, будь ласка! Ты с якого фронту?

— Антон Владимирович — офицер, поручик. Георгиевский кавалер! — выделила Наденька.

Мать смутилась, ссутулилась:

— Проходьте... Извиняйте...

Из соседней комнаты выглянул мальчуган. Уши торчком, глаза вытаращены. Те же ямочки на щеках.

— Мой младший братишка, Женька, — ласково сказала девушка. Порылась в кармане, достала кусок сахару. — Держи гостинец!

Скинула кацавейку, помогла Антону снять шинель, начала хлопотать:

— Сейчас самовар раздую!

— А где старший, Александр? — напомнил он.

— Як з утра усвистев... — мать подперла рукой щеку, горестно разглядывала гостя. — Гутарил, к пив дню звернется...

После чаю Надя сказала:

— Мамо все хворает... Ты иди, мамо, я сама! Прибрала, помыла. Вернулась. Села на диван, сложив ладошки меж колен. Замолкла, не зная, чем занять гостя. А его и не надо было занимать. Ему было хорошо. В этом тепле. В этом уюте, в ухоженности жилища, где во всем чувствовались женские руки. Сверчок цвиркал за печкой. И вышел, потянулся на все четыре лапы, зевнул во всю пасть и разлегся на половике пушистый дымчато-рыжий кот.

— Хотите, я вам сыграю? Я умею на гитаре. Девушка выбежала в соседнюю комнату, вернулась с гитарой, повязанной синим бантом. Перебрала струны. Запела:

Мы дети мгновенья... Вся жизнь коротка. Год новый, год старый — Не все ли равно?..

— Не надо, Наденька, это не ваше.

Она грустно посмотрела на него. СИвела глаза:

— Могу и другую:

Бушевали волны в море, Ели гнулись на земле, Мы летели на просторе На воздушном корабле...

Путко не ожидал, что у нее в песне такой голос — глубокий, наполненный чувством, куда более зрелый, чем ее бесхитростная, простенькая душа. Залюбовался ею. Так любуются картиной неизвестного, не удостоенного славы художника, вдруг приметив ее в зале среди огромных полотен и обнаружив очарование, открывшееся только тебе.

— Что вы так смотрите, Антон?.. — она робко отбросила его отчество.

Он не успел ответить. В сенях затопали. В комнату вошел, подперев потолок, парень. Не надо было и спрашивать — кто: одно лицо с девушкой и ее матерью.

— А мы как раз тебя ждем-ждем! — с облегчением сказала Наденька. — Это и есть мой Сашка!

— Ну, братцы! — парень отшвырнул на скамью рукавицы. — В городе такая кутерьма! Меня послали в комитет за листовками — и назад!..

Он запнулся. Оглядел Антона:

— А ты, солдат, кто такой будешь? Но свататься пришел случаем?

Звонко рассмеялся.

— Дурак! — оборвала, даже притопнула ногой Наденька.

— Мы зараз одного ва-ажного такого заарестовывали, — не обращая внимания на гнев сестры, продолжал он. — Сенатор аль министр какой бывший, не знаю, из комитета указали. Старый хрыч, плешивый. Мы с морячками к нему: так, мол, и так, извольте бриться! А он трубку к уху приставил: «Что слышно у вас новенького? Не хотите ли покурить? Рекомендую вот енти сигары!..» Мы решили: «Чокнутый!» Оказывается, он думал, что мы пришли звать его на заседание сената.

Парень снова засмеялся.

«Кажется, он-то мне и нужен», — радостно подумал Путко.

2

С почина, сделанного Щегловитовым, министерский павильон Таврического дворца, тут же метко окрещенный «павильон арестованных министров», стал быстро заполняться: привели бывшего премьера Штюрмера, затем жандармского генерала Курлова, градоначальника Балка, отца-учредителя черносотенного «Союза русского народа» доктора Дубровина, бывшего министра внутренних дел Макарова, бывшего военного министра, оскандалившегося Сухомлинова. Посланный к нему на квартиру наряд рассказывал потом, что генерала нашли в спальне под периной. Последний из предводителей охранной службы, министр внутренних дел Протопопов, пришел арестовываться сам: не вынес страха ожидания. Тщедушный, искривленный от паралича и ужаса, он впрыгнул на ступени дворца, обратился к первому встречному:

— Вы — студент? А я — Протопопов. Я желаю блага родине и потому явился добровольно. Препроводите... куда нужно.

При обыске дома у Протопопова обнаружили целый склад съестных припасов — более тридцати окороков, штабели консервов, мешки крупчатки. Продовольствие передали в распоряжение Совета депутатов.

Между тем, хотя новое правительство и было составлено, намеченного в премьеры князя Львова в Питере не оказалось. Поэтому Родзянко, впредь до его приезда и до официального вступления новых министров в свои права, решил послать в государственные учреждения своих представителей из числа наиболее преданных ему думцев.

— Чтобы овладеть государственным аппаратом, не дать опередить нас Совдепу, — объяснил он в узком кругу членов Временного комитета.

Слово «Совдеп», неизвестно кем произнесенное впервые, моментально распространилось по Таврическому дворцу, а затем и по городу.

В министерство иностранных дел Михаил Владимирович направил графа Капниста, в министерство земледелия — князя Васильчикова, в министерство юстиции — Маклакова, старого думского волка с манерами придворного. Министерство торговли и промышленности взял под надзор сам председатель. Он же и подписывал назначения. В духе момента они именовались мандатами, а уполномоченные Думы — комиссарами.

Для того чтобы действовать дальше, Родзяике нужно было узнать, как относятся к происходящему союзники по Антанте. Лучше всего выяснить это у посла Франции Мориса Палеолога.

Самому ехать в посольство не было времени, да и не следовало. Михаил Владимирович послал доверенного человека:

— Подробно информируйте о происходящем и принимаемых нами мерах. Выясните, как Франция относится к сохранению императорского режима.

Палеолог принял визитера. Выслушал. Ответил:

— В качестве посла Франции меня больше всего озабочивает война. Нам желательно по возможности ограничить влияние революции и поскорей восстановить порядок. Не забывайте, что французская армия готовится к большому наступлению и честь обязывает русскую армию сыграть при этом свою роль. Что же касается сохранения режима... Да. Но в конституционной, а не в самодержавной форме. Вполне допустимо, чтобы вы переменили царя, но сохранили царизм.

— Родзянко, Гучков и Милюков такого же мнения, — уверил посла визитер. — Временный комитет энергично работает в этом направлении.

Можно было не сомневаться, что Морис Палеолог выразил мнение и других союзников. Итак, взаимопонимание установлено. Теперь не мешкать с официальным утверждением нового правительства. Кто его должен утверждать?.. По российским законам — не кто иной, как царь.

Надо спешить. Солдаты и фабричные все на улицах. И Совдеп не бездействует.

Утром двадцать восьмого февраля на заводах и фабриках Питера уже начались выборы в Совет рабочих депутатов — по одному депутату от тысячи рабочих. Тем часом вышел и первый номер газеты «Известия Петроградского Совета рабочих депутатов». Он открывался воззванием «К населению Петрограда и России»:

«Борьба еще продолжается; она должна быть доведена до конца. Старая власть должна быть окончательно низвергнута и уступить место народному правлению. В этом спасение России...»

На заседании Исполкома было выдвинуто предложение: включить в Совет депутатов и представителей от солдат.

За истекшие сутки уже начал проявляться характер самого Совета. Он оказался далеко не цельным. В тот час, когда Совет стихийно формировался в левом флигеле Таврического дворца, в комнате бюджетной комиссии собрались главным образом представители и сторонники социалистов-революционеров и эсдеков-меньшевиков. Они и определили характер Совдепа — что ни новая, выплескиваемая напором событий проблема, то разноголосица во мнениях. В первый раз она проявилась уже минувшей ночью, когда в штаб восстания заявились Родзянко и полковник Энгельгардт. Сначала члены Совета решительно воспротивились тому, чтобы Временный комитет Думы взял на себя восстановление порядка в Питере да еще и назначил своего военного коменданта столицы. Но тут же, уступив нажиму грозного председателя Думы, согласились, пошли на попятную.

Вот и теперь: казалось, бесспорное предложение — привлечь на свою сторону солдат — вызвало шумные дебаты. Прежде всего потому, что предложение исходило от большевиков. Каждую их рекомендацию остальные совде-повцы встречали в штыки. «Солдат — депутатами? Да ведь это заразит армию агитацией, разложит ее и сделает небоеспособной! А нам предстоит воевать до полной победы!»

Но Таврический был битком набит солдатами, и они сказали свое слово: «Мы — такие же пролетарии и крестьяне, почему же вы лишаете нас революционных прав?»

Большевики одержали верх. Исполком вынужден был постановить: организовать при Совете рабочих депутатов солдатскую секцию с нормой представительства по одному человеку от каждой роты.

Острый, важнейший вопрос: входить представителям Совета в правительство, подбираемое Родзянкой, или не входить?.. Уже знали, кого туда прочат: тузов промышленности, буржуев и их подпевал. Подавляющим большинством постановили: в октябристско-кадетское правительство совдеповцев не посылать.

Керенского охватило беспокойство. Он — товарищ председателя Исполкома Совдепа. Он же — член Временного комитета Думы. Ему предложен портфель министра... Три кресла. И теперь нужно выбрать: какое отвергнуть, в какое сесть. Только бы не просчитаться.

В калейдоскопе событий обозначилось: восставшие, солдаты и рабочие, слушают Совдеп. Понятно: Совет рожден революцией. Он как бы восстановил связь, перекинул мост между пятым годом и нынешним. Думские же депутаты — те же самые, что сидели в Таврическом и неделю назад. Но правительство есть правительство, и министр — это министр!.. Александр Федорович пытался убедить членов Исполкома по-одному, кулуарно. «Нет, решительно нет! Как можно отменить постановление, принятое час назад? Тем более что тут есть принципиальная сторона». Возгоревшаяся было вожделенная мечта гасла. Откажется от портфеля — никогда себе не простит. «Товарищ председателя самозванного Исполкома»... Сегодня Совдеп существует, завтра он может оказаться мифом. А министр... Он станет министром!

— Ваше предложение принимаю, — ответил Керенский Родзянке.

Нет, он не отверг Совдеп: в голове его уже созрел план, как обыграть своих непримиримых сотоварищей. Александр Федорович знал, что с часу на час должно начаться заседание Исполкома совместно с представителями от заводов и полков — теми самыми, перед кем он почти непрерывно выступал все эти шальные сутки.

Дождался, когда все собрались и заседание началось, и ворвался в зал, оборвав на полуслове чье-то выступление.

— Товарищи! Я должен вам сделать сообщение чрезвычайной важности! Товарищи, доверяете ли вы мне?

Голос его, достигнув звенящих высот, сорвался. Из разных концов послышалось:

— Доверяем! Доверяем!

— Я говорю, товарищи, от всей глубины моего сердца, я готов... — он уронил голос до трагического шепота, — я готов умереть, если это будет нужно...

Уловил движение на скамьях, будто те, сидящие, хотят броситься ему на помощь:

— Товарищи, в настоящий момент образовано Временное правительство, в котором я... — он сделал паузу, — ванял пост министра!

Нервное напряжение в зале разрядилось хлопками. Это уже кое-что. Он снова взвинтил голос:

— Товарищи, я должен был дать ответ в течение пяти минут и поэтому не имел возможности получить ваш мандат для вступления в состав Временного правительства.

В рядах зашептались. Члены Исполкома начали что-то объяснять сидящим с ними рядом делегатам. Но Керенский не Дал разрастись опасной заминке:

— Товарищи, в моих руках находились представители старой власти, и я не мог пе воспользоваться этим обстоятельством. Ввиду того, товарищи, что я принял на себя обязанности министра юстиции до получения от вас на это полномочий, — он опять перешел на драматический шепот, — я слагаю с себя звание товарища председателя Совета... — опустил голову, как бы не в силах говорить далее. — Но для меня жизнь без народа немыслима, и я вновь готов принять на себя это звание, если вы признаете это нужным...

Расчет его оказался точным: подобного представления никто из них еще по видывал. Из зала отозвались — кто аплодисментами, кто выкриками: «Признаем!»

— Товарищи, войдя в состав Временного правительства, я остался тем же, кем был, — республиканцем. В своей деятельности я должен опираться на волю народа, я должен иметь в нем могучую поддержку. Могу ли я верить вам, как самому себе?

— Можешь! Можешь! Верь!

Подстегнутый восклицаниями и аплодисментами, он возвысил голос до истерических нот:

— Я не могу жить без народа! И в тот момент, когда вы усомнитесь во мне, убейте меня! — Слезы готовы были брызнуть из его глаз. — Товарищи! Позвольте мне вернуться к Временному правительству и объявить ему, что я вхожу в его состав с вашего согласия, как ваш представитель!

И, не дав никому опомниться, он выбежал из зала. Дело было сделано. Все три кресла — его!..

3

На рассвете 28 февраля, покинув салон-вагон императорского поезда, генерал Иванов из губернаторского дворца вызвал к прямому проводу Хабалова.

Дежуривший у аппарата офицер передал:

— Генерал Хабалов находится в здании Адмиралтейства и полагает, что выход его оттуда неизбежно связан с арестом его на улице революционерами.

— Передайте: генерал-адъютант Иванов будет у аппарата в девять часов утра; если генерал Хабалов не может подойти сам, пусть пришлет доверенное лицо.

В Адмиралтействе аппарат Юза был. Точно в девять часов разговор между двумя главнокомандующими войсками Петроградского округа — только что смещенным и только что назначенным — состоялся:

— Здравия желаю, ваше высокопревосходительство, я Хабалов,

— Ответьте: какие части в порядке и какие безобразят?

— В моем распоряжении в здании Главного Адмиралтейства четыре гвардейских роты, пять эскадронов и сотен и две батареи. Прочие войска перешли на сторону революционеров или остаются, по соглашению с ними, нейтральными. Отдельные солдаты и шайки бродят по городу, стреляя прохожих, обезоруживая офицеров.

— Какие вокзалы охраняются?

— Все вокзалы во власти бунтовщиков, строго ими охраняются.

— В каких частях города поддерживается порядок?

— Телефон не действует, связи с частями города нет. Министры арестованы.

— Какие полицейские власти находятся в данное время в вашем распоряжении?

— Не находятся вовсе.

— Какое количество продовольствия в вашем распоряжении?

— Продовольствия в моем распоряжении нет.

— Много ли оружия, артиллерии и боевых припасов попало в руки бастующих?

— Все артиллерийские заведения во власти повстанцев.

— Какие военные власти и штабы в вашем распоряжении?

— В моем распоряжении лично начальник штаба округа, с прочими окружными управлениями связи не имею...

Еще дочитывая ленту с аппарата, генерал-адъютант Иванов понял, что в столице произошло нечто совсем иное, чем представлял себе царь, и что его самого ожидает отнюдь не легкая, лишь за почестями и орденами, прогулка. Но мешкать нельзя. Хотя бы Адмиралтейство нужно использовать как плацдарм.

В час дня в штаб-вагоне передового эшелона, в который был погружен Георгиевский батальон, Иванов покинул Могилев.

Тем же часом от его имени была отправлена телеграмма, адресованная коменданту Царского Села:

«Прошу сделать распоряжения о подготовке помещений для расквартирования в г. Царское Село и его окрестностях 13 батальонов, 16 эскадронов и 4 батарей».

Иванов был уже в пути, когда его догнало донесение, отправленное в Ставку Беляевым и теперь пересланное начальником штаба Алексеевым авангарду карательной экспедиции: «Военный министр сообщает, что около 12 часов 28-го сего февраля остатки оставшихся еще верными частей по требованию морского министра были выведены из Адмиралтейства, чтобы не подвергнуть разгрому здание. Части разведены по казармам, причем, во избежание отнятия оружия по пути следования, ружья и пулеметы, а также замки орудий сданы морскому министерству».

Значит, плацдарма больше нет. И его захлестнуло... Однако повеление императора нужпо выполнять.

Затребовав у штабов Северного и Западного фронтов казачьи и пехотные полки, пулеметные команды и артиллерию, Иванов уведомил, что по прибытии утром первого марта в Царское Село он до выяснения обстановки остановится на вокзале, откуда установит связь со штабами фронтов и продвигающимися к столице частями. По всей вероятности, на полных парах идут на взбунтовавшийся Питер и войска, расквартированные в первопрестольной.

Не ведал Николай Иудович, что как раз в этот момент генерал Алексеев читал депешу, только что поступившую от командующего Московским военным округом Мрозов-ского. В сей депеше говорилось: «К 12 часам дня 28 февраля почти все заводы забастовали, рабочие прекращали работу и обезоруживали одиночных городовых, собирались толпы с красными флагами, но рассеивались полицией и казаками. Толпа в несколько тысяч собралась у городской думы, но без активных действий. Одна толпа ворвалась в Спасские казармы, но была вытеснена. Гражданская власть на некоторых площадях передала охранение порядка военным властям. Считаю необходимым немедленное сообщение о петроградских событиях. Дальнейшее умолчание угрожает эксцессами».

Донесение Мрозовского чрезвычайно встревожило начальника штаба. Он реально представил последствия присоединения Москвы к взбунтовавшейся столице. Это — как бак керосина в костер. Алексеев тотчас уведомил военного министра: «Беспорядки в Москве, без всякого сомнения, перекинутся в другие большие центры России». Особо выделил, что присоединение Москвы к восстанию гибельно скажется на армии, в которой тоже станут возможны беспорядки. Если не принять самые срочные меры, «Россия переживет все ужасы революции». Но царю докладывать донесение Мрозовского ои не стал — какой толк? Высказал лишь свое пожелание: чтобы с завтрашнего дня, с первого марта, Москва высочайшим повелением была объявлена на осадном положении с запрещением «всякого рода сходбищ и собраний и всякого рода уличных демонстраций».

4

Что-то происходит.

Дзержинский увидел это по выражению лиц надзирателей, вставших перед строем заключенных на утренней поверке. Будто все с перепоя: бледны, глаза суетятся. Перешептываются, наклоняясь один к другому. Ухо его улавливало: «...и у нас в Рогожском!..», «Пехом пер из Лефортова: трамваи поперек пути...», «Газеты не вышли...»

Почему не выдали утренние газеты? Феликс подписывался на «Правительственный вестник» и «Русского инвалида».

— Прекратить!..

Тот же грубый голос — но и в нем что-то надломилось.

Даже из тех обрывков, которые разными путями просачивались и сквозь двухсаженные стены «Бутырок», он чувствовал: в Москве беспокойно. Началось, пожалуй, с конца декабря. Привели «свеженьких» — из мастерских Александровской железной дороги, из трамвайных парков, с механического завода братьев Бромлей, с завода Михель-сона. Один, в кровоподтеках, сказал: «С «Варшавянкой» мы вышли! С красными флагами!..» Потом, в январе, им всем в тюрьме урезали хлебную пайку: мол, вся Москва на голодном пайке.

Сегодня с утра, поело поверки, повели, как обычно, в мастерскую. По работа ие клеилась. Будто и швейной машине передалась тревога: игла клевала невпопад, нитка то и дело рвалась.

А на прогулке, когда вывели во двор и пустили по кругу вдоль кирпичной стены — в затылок друг другу, руки за спину, не оборачиваться, не разговаривать! — из-за ограды, приближаясь, донеслось. Сначала стеснившей сердце мелодией, а потом уже и различимая словами:

Отречемся от старого ми-ира, Отряхнем его прах с наших йог!..

Цепочка нарушилась, будто споткнувшись о невидимую преграду.

— Слышите?

— Слышите, товарищи? Чей-то, с сомнением, голос:

— Может, просто с получки? И другой, взвившийся:

— С получки под шомпола? Нет! Дружпо-то как поют! Надзиратели ринулись со всех сторон:

— Замолчать! Марш по камерам! В карцер захотели?!. Но и в их надсадных окриках не было прежней ярости.

Что же там происходит, на воле?..

Снова приступили к работе за заваленными сукном и холстиной столами. Один из каторжников, чахоточный, запоздал, был у врача.

— Дохтур сказывал: в Питере чой-то заварилось! Дворцовый переворот аль новые министеры.

Оживились.

— Вот те крест, амнистия будет! — возликовал один из мастеровых.

— Ну, уж нам, сидельцам, от Сибири не отвертеться!

— А чего? На поселение — благодать! Хочь в кандалах пехом бы погнали! Я Сибирь люблю — вольготный край!..

Что же произошло? Всего лишь дворцовый переворот? Или наконец-то долгожданная?..

5

Императорский поезд, вышедший на рассвете из Могилева, катил, опережая эшелоны карательной экспедиции, в Царское Село, держа путь через Оршу, Смоленск, Вязьму, Ржев... Все было привычно: пустынные перроны с ожидающими, встречающими и провожающими чинами администрации, армии и полиции, распорядок дня, сама скорость движения.

Ходатайство, полученное от генерала Алексеева уже в дороге, Николай близко к сердцу не принял: уж на кого, на кого, а на лояльность первопрестольной он мог заведомо положиться. Москва — истинно преданное сердце империи. Но повеление об осадном положении дал охотно (он вообще любил вводить по России осадные, чрезвычайные, военные и иные положения), даже присовокупив, что власти должны запретить хождение по улицам после восьми часов вечера и до семи часов утра, «кроме служебной необходимости». Вспомнил: завтра, первого марта, в белокаменной положено быть панихиде по деду, «в бозе почившему» от бомбы смутьянов, и посему дополнительно повелел «в барабаны по Москве не бить и музыке не играть».

Уже из Вязьмы, после обеда, царь передал по телеграфу Аликс: «Мыслями всегда вместе. Великолепная погода. Надеюсь, чувствуете себя хорошо и спокойно. Много войск послано с фронта». А заключая впечатления дня, подвел его итог в неизменном своем дневнике:

«28-го февраля. Вторник.

Лег спать в 3¼ , т. к. долго говорили с Н. И. Ивановым, кот. посылаю в Петроград с войсками водворить порядок. Спал до 10 час. Ушли из Могилева в 5 час. утра. Погода была морозная солнечная. Днем проехали Вязьму, Ржев, а Лихославль в 9 час».

А в этот час царскосельский дворец окружили революционные солдаты. Дворцовые караулы никакого сопротивления не оказали. Лейб-гвардейцы стрелкового полка сами, едва узнав о восстании в столице, надели на шапки красные банты. За ними последовали и другие царскосельские части. В государевом конвое, собственном его императорского величества сводном полку, в дворцовой полиции, гвардейском экипаже не оказалось ни одного, кто бы сделал хоть один выстрел. Наоборот, все устремились навстречу повстанцам.

Солдаты с красными бантами вошли во дворец. В дверях покоев им преградила путь Александра Федоровна. Бледно-зеленое лицо ее было искажено гримасой ненависти.

Никто не знал, что же делать дальше. Ограничились тем, что у всех выходов из дворца выставили часовых.

Но в это же время по линиям железных дорог неслись донесения — из Двинска, Минска, Синявки, Креславки, Луцка: грузятся пехотные полки, батареи, кавалерия, гвардейские части... Головные эшелоны уже прошли Псков. Начальник кавалерийской дивизии князь Трубецкой доносил флигель-адъютанту Иванову: «В 16 часов выбыл со станции Минск с эшелонами».

Глава четвертая.

1 марта

1

Антон не напрасно понадеялся на брата Наденьки. Правда, днем нпкого разыскать не удалось — все были на том берегу, в центре Питера, да и сам Сашка, наспех перекусив, умчался выполнять поручение, добывать какие-то листовки.

Вечером вернулся ошалело возбужденный, с сияющими глазами и повел. Девушка отправилась с ними. Как ни уговаривал Антон, она не прилегла поспать после дежурства: хлопот по дому с уборкой, стиркой и готовкой хватило до самых сумерек. Лицо ее осунулось, под глазами синие круги.

— Куда же ты с нами?

— Вы еще слабый, за вами нужно ухаживать, — упрямо ответила она.

Каково же было удивление Путко, когда Сашка от первого ко второму, от второго к третьему, по известной, давно испытанной самим Антоном цепочке, в конце концов, уже ближе к полуночи, привел его в дом на Кушелев-ке, где жил Иван Горюнов — тот самый рабочий с Металлического, которого утром спрашивал Антон у заводских ворот и который был одним из учеников его кружка еще в пятом году!.. В первое мгновение Путко даже не поверил: из тощего, тонкорукого подростка Горюнов вымахал в широкоплечего детину-усача. И Ваня не признал своего учителя. Да, если посмотреть его глазами, то как мог и он сразу слить воедино облик вихрастого, восторженного и робеющего перед фабричными агитатора-студента с хромоногим мужчиной, чья борода была уже проморожена сединой?..

И все же:

— Ванька!

— Неужто Мирон?.. Обнялись.

— Вот ты какой стал!

— А тебя, слыхивал, тю-тю, куда Макар телят не гонял. Беглый? Шинель и костыль для маскировки?

Нет, с фронта, из лазарета. Можешь теперь не Мироном, а по-настоящему, Антоном... Рассказывай!

Но поговорить по душам не удалось: в дом Горюнова

врывались без стука, без «здравствуй-прощай» люди. Требовали, спрашивали, вызывали.

— Шарики-ролики в башке ходуном ходят, — оправдывался, возвращаясь к гостю, Иван. — Хлеб выпекать надо, на голодуху долго не протянешь. Оружие добывать надо. Трамвай пускать надо. Ухо востро держать надо!.. Вчера-позавчера меньшевиков да эсеров у нас на Выборгской слыхать не слыхивали, ни гу-гу, как мыши в подполе сидели, когда сверху кот Николашка ходил. А нонче расхрабрились, кричат-агитируют на каждом углу! Но у нас на Выборгской ихний номер не выгорит!..

Снова его требовали куда-то.

— На, прочти, чтоб знать нашу большевистскую линию! — он сунул в руки Путко листок, а сам вышел из комнаты.

Это было воззвание Выборгского комитета партии к рабочим и солдатам.

«Товарищи! Настал желанный час. Народ берет власть в свои руки. Революция началась, — читал Антон. — Не теряйте ни минуты времени, создайте сегодня же Временное революционное правительство. Только организация может укрепить нашу силу. Прежде всего выбирайте депутатов, пусть они свяжутся между собой. Пусть под защитой войска создастся Совет депутатов. Крепкой связью вы присоедините к себе остальных солдат. Идите к казармам, зовите остальных. Пусть Финляндский вокзал будет центром, куда соберется революционный штаб. Захватывайте все здания, которые могут послужить опорой для вашей борьбы. Товарищи солдаты и рабочие! Выбирайте депутатов, связывайтесь между собой. К организации для победы над самодержавием. Организуйте Совет рабочих депутатов!..»

— Ясна линия, — сказал Антон, когда Горюнов снова появился в комнате. — А ты-то сам теперь кто?

— Вот те на! — удивился Иван. — Член Выборгского районного комитета! Еще в седьмом деда Захара заменил, как схватили его и заковали. Чудом продержался. Считай, двое-трое на весь район, чтоб без ареста и отсидки.

— Повезло. Ну так вот, член комитета, давай и мне дело. К солдатам. Или рабочих военной хватке обучать — я как-никак поручик, фронтовой офицер. Опыт имею.

— Ого! — по-новому, с заинтересованностью посмотрел на него Горюнов. — Подходящая личность. Только вот куда тебя, это обмозговать надо... Знаешь, давай завтра утром решим. Зараз меня ждут: под общую лавочку нз предварилки и пересылки всякую шпану, бандюг-уголовников выпустили, они и начали шарашить. Мы пролетарский отряд организовали.

— И это по мне! — Антон вспомнил, как измывались над ним по тюрьмам и на каторге уголовники. — Но душа больше тянется к партийному делу.

— Приходи завтра пораньше на Финляндский вокзал, там мы общее собрание болыневиков-выборжцев созываем. Там и решим.

Возвращаться в лазарет Путко не стал: Сашка и Надя предложили переночевать у них.

Девушка постелила ему на своей кровати в маленькой комнате за печью, а сама ушла в соседнюю, к матери и младшему братишке. Сашка лег на матраце на полу в горнице.

Одеяло и вся комната хранили чистый полынно-горь-коватый запах Наденьки. От выпирающего бока печи веяло теплом. Пел свою добродушную песню сверчок. Натру-женно-сладко ныли ноги. Почему-то почувствовав себя бесконечно счастливым, Антон погрузился в сон.

Пробудившись на рассвете, Сашку он уже не застал. Надя хотела и весь этот день быть вместе со своим подопечным: Дарья отдежурит ее смену. Но Антон не согласился: сейчас в лазарете столько работы, с улиц поступают раненые. Он теперь управится сам. Все равно она довела его до Финляндского вокзала.

— Коль надумаете, приходите снова ночевать к нам, — дрогнувшим голосом сказала она. — Если, конечно, не гнушаетесь.

— Что ты, Наденька! Мне было у вас так хорошо! Она просияла.

Вокзал колготился народом. По перрону, на мешках и чемоданах, маялись пассажиры. Поезда уже какие сутки не ходили, все пути были заставлены вагонами. И в залах не протолкнуться, не продохнуть.

Путко с трудом разыскал помещение на втором этаже, где собрались большевики. Заседание было уже в разгаре.

— ...Мы начали с того, на чем остановились в пятом. Но тогда — от девятого января, от челобитной к Николаш-ке, от Кровавого воскресенья — год ушел, прежде чем взялись за оружие. А нопче набрались ума: в первый же день наши стачки и демонстрации обернулись всенародным восстанием. Но у нас мало оружия. Вспомним, товарищи, пятый год. Тогда армию двинули против нас. А нон-че и солдаты сразу присоединились к пролетариям — вот в чем красота момента! Но решающая схватка еще впереди, и нечего ублажать себя успокоенной мыслью. Действовать решительно! Просветлять мозги отсталым! Вооружать дружины! Поднимать всю Россию! Вот если не только Питер, а и Москва, вся Россия, все войска пойдут вместе с нами — тогда полная победа!.. — это говорил пожилой рабочий с обожженной щекой. Коричневый шрам пленкой морщился при каждом движении губ. Чувствовалась в рабочем закалка старого партийца. — Для вершения нашего великого дела надо немедленно образовать Временное революционное правительство! Этим правительством должен стать Совдеп, а Временный комитет думцев должен полностью ему подчиниться!

Рабочего сменил солдат — с бантом и двумя «Георгиями» на шинели. От волнения и от духоты в комнате он обливался потом:

— Мы, армия, значит, так считаем: нам нужно, значит, организовать себя заново. Не как, значит, при царе было. А вот как?.. Не знаем.

Выступил и Горюнов:

— Будем требовать, чтоб Думу вместе с Родзянкой и ихним комитетом Совдеп не только подчинил себе, а вообще распустил к чертовой бабке. Кого они нынче представляют, если выбраны были по царскому закону и всю жизнь верой-правдой служили Николашке? Долой — и весь сказ! Давайте, товарищи, составим такую резолюцию, пошлем ее в Совдеп и распубликуем по всему Питеру!

После собрания Антон протиснулся к Горюнову:

— Ну, что со мной будем решать?

— Уже был о тебе разговор. Еще вчерась. Очень ты, Мирон, нам пригодился бы, да есть тут у нас один товарищ, в Совдеп его депутатом мы определили. Он говорит: офицер-большевик позарез нужен в штаб восстания. Отдаем. От сердца отрываем. Чеши-ковыляй в Таврический. Найдешь там товарища Василия — в штабе его каждый знает!

2

Родзянко не покидал Таврического дворца. Спал урывками, отвалившись на мягкую спинку своего огромного кресла и пугая заглядывавших в председательский кабинет львиным храпом. Минуты сна взбадривали его, и он снова брался за дела с прежним рвением. Правительства еще не было, думцы обмирали перед каждой возникавшей проблемой — будь то дело государственной важности или ничтожный вопрос. Он один чувствовал себя властелином: кабинет министров в собственном лице. Вести, поступавшие с разных сторон, укрепляли это его чувство. Депутации от новых и новых частей заверяли о своей поддержке Временного комитета, а следовательно, и проводимой им, Родзянкой, линии.

Утром первого марта Михаил Владимирович получил записку на листе с золотой короной — от великого князя Кирилла, командира гвардейского экипажа. Еще позавчера великий князь посылал своих лейб-моряков на Дворцовую площадь, Хабалову. Сегодня он писал: «Я и вверенный мне гвардейский экипаж вполне присоединились к новому правительству. Командир гвардейского экипажа свиты его величества контр-адмирал Кирилл».

Вскоре он сам, в сопровождении гвардейского конвоя, прибыл на Шпалерную, пригласил Михаила Владимировича в Таврический зал и на глазах у всех собравшихся, вытянувшись, отрапортовал:

— Честь имею явиться вашему высокопревосходительству! Я могу заявить, что весь гвардейский экипаж в полном распоряжении Государственной думы!

А затем вывел Родзянку из дворца и, став во главе колонны моряков-гвардейцев, провел ее церемониальным маршем мимо председателя Временного комитета. Это было весьма впечатляюще!..

Михаил Владимирович любезно пригласил великого князя на стакан чаю.

Следом подошла команда собственного его императорского величества конвоя — также под красным флагом. И даже прискакал жандармский дивизион. Оркестранты — унтер-офицеры в синих шинелях — исполняли «Марсельезу», а командир дивизиона, лощеный полковник отдельного корпуса жандармов, доложил:

— Дивизион встал на службу народу!

В противовес неорганизованной «серой скотинке» — вышколенный офицерский корпус. Вот на кого следует опереться в противоборстве с Совдепом!..

Керенский куда-то улетучился. Может быть, действительно отправился по полкам. Оно и к лучшему. Хоть и нужен, весьма полезен, но видеть его актерскую льстиво-наглую рожу противно. Теперь прибывающие к Таврическому войска Родзянко приветствовал вместе с профессором Милюковым. У них противомыслия не было: благодарили солдат за поддержку, предлагали им возвращаться в казармы, блюсти строгий порядок и слушаться своих офицеров, к коим Временный комитет питает полное доверие.

Что же касается офицеров, то Михаил Владимирович надоумил коменданта Петрограда полковника Энгельгард-та организовать по собственной инициативе митинг, собрав на него как можно больше золотых погон. Тотчас такой митинг состоялся в Собрании армии и флота. По окончании его делегация доставила в Таврический резолюцию. В ней говорилось: «Офицеры, находящиеся в Петрограде, идя об руку с народом, и собравшиеся по предложению Временного комитета Государственной Думы, признавая, что для победоносного окончания войны необходимы скорейшая организация народа и дружные работы в тылу, единогласно постановили: признать власть Временного комитета Государственной Думы впредь до созыва Учредительного Собрания». И юные прапорщики, и седоголовые полковники группами и поодиночке шли в Таврический, разыскивали комнату военной комиссии или председательский кабинет и предлагали Родзянке или Энгельгардту свои услуги.

И вдруг — осечка.

Михаил Владимирович не успел закончить речь со ступеней Таврического перед очередной воинской частью, как рядом невесть откуда объявился верзила в замусоленной куртке.

— Вот председатель Государственной думы все требует от вас, товарищи, чтобы вы русскую землю спасали! — воскликнул он. Родзянко еще не понял, куда тот клонит, но уже резануло: «товарищи». А самозваный оратор, взметнув к солдатам руку, продолжал:

— Так ведь, товарищи, это понятно. У господина Родзянко есть что спасать!

«Сейчас понесет про рубль на ружейпое ложе!..» — похолодел председатель.

— Есть что спасать! Немалый кусочек у него этой самой русской земли в Екатеринославской губернии, да какой земли! Л может быть, еще в какой-нибудь есть? Например, в Новгородской. Там, сам слыхал, едешь лесом, что ни спросишь: «Чей лес?» — отвечают: «Родзянковский». Так вот, товарищи, родзянкам и другим помещикам Государственной думы есть что спасать. Эти свои владения — княжеские, графские и баронские — они и называют русской землей. Ее и предлагают вам спасать, товарищи! А вот вы спросите председателя Государственной думы, будет ли он так же заботиться о спасении русской земли, если эта земля из помещичьей станет вашей, товарищи?..

Михаил Владимирович пришел в себя:

— Мы!.. Кого вы слушаете, братья-солдаты? Это ж пораженец, христопродавец, большевик из Совдепа! Мы!.. А они!.. — он задохнулся, чуть не выкрикнул: «Хамье, сволочь, рвань солдатская». — Они думают, что мы земли пожалеем! Хоть рубашку снимите, а Россию спасите!..

Но снизу неслось — на разные голоса, невпопад, а потом сливаясь в общее, дружное:

— Долой Родзянку! Долой!..

Он повернулся к ним спиной, шагнул в парадное, грохнул дверью: «Пьяная чернь!.. Приберу к рукам, покажу!.. — Но по пути к кабинету совладал с собой. — Быдло... Пусть орут. Перебесятся. Сегодня одно орут, завтра другое... На каждый чох не наздравствуешься... Есть заботы поважней!..»

Первая забота — формально утвердить новое правительство, вторая — решить вопрос с верховной властью. Эти заботы были взаимосвязаны.

Сам строй — монархия — должен остаться незыблемым. Такова воля Родзянки, таково пожелание союзников. Но кому быть монархом? Еще вчера Михаилу Владимировичу представлялось очевидным: замена царствующего императора вызовет осложнения. Но истекали уже третьи сутки, а Николай не предпринимал никаких реальных мер для водворения порядка. Где преданные войска?.. Да, нынешний государь оказался недостойным венца... Совдепу мало головы Протопопова и других царедворцев. Подавай им самого Николая. Республики захотели. Нет уж, кукиш вам!.. Монархический строй необходим для предотвращения новых потрясений. Однако Николаем придется пожертвовать. Пусть отречется в пользу сына, цесаревича Алексея. Алексей — сопляк, тринадцати еще нет, к тому же гемофилик. Пусть регентом при нем будет младший Романов, великий князь Михаил.

Родзянко посоветовался с профессором Милюковым.

— Комбинация Алексей — Михаил для нас весьма выгодна, — одобрил лидер конституционных демократов. — Один — больной, еще ребенок, другой — глупый. Реальная власть будет в наших руках. Но решение об отречении должно исходить от самого царя. Необходимо побудить его к этому шагу.

— Кто сможет взять на себя такую миссию?

— Придется исполнить ее вам, уважаемый Михаил Владимирович...

Родзянко согласился. Вызвал комиссара, прикомандированного им к министерству путей сообщения, инженера Бубликова:

— Подготовьте для меня специальный поезд.

Составил текст телеграммы: «Станция Дно. Его Императорскому Величеству. Сейчас экстренным поездом выезжаю на ст. Дно для доклада Вам, государь, о положении дел и необходимых мерах для спасения России. Убедительно прошу дождаться моего приезда, ибо дорога каждая минута». Только отправил, позвонил Бубликов:

— Поезд готов, но Совдеп не разрешает его отправку.

— Мне? Не разрешает? — рассвирепел Родзянко. — Разыскать, позвать сюда Керенского!

Нашли.

— Что там ваши, из флигеля, воду мутят, Александр Федорович?

— Сейчас узнаю, — выскользнул из кабинета товарищ председателя Совета.

Вскоре вернулся:

— Они согласны дать вам разрешение на выезд. Но только в сопровождении батальона революционных солдат — и с представителем Совдепа.

— Зачем такой эскорт?

— Они располагают копией вашей телеграммы, только что отправленной царю, и опасаются, что вы решили сговориться с Николаем... В распоряжении Исполкома — все приказы о переброске войск с фронта на Питер, сделанные генералом Ивановым. Очевидно, и здесь, на телеграфе Таврического, и на телеграфе по железным дорогам, у Совдепа имеются свои люди...

Родзянко пригнул голову, гневно поглядел исподлобья:

— Вы что — пешка у них?

— Попытаюсь уговорить...

Нет, под наблюдением «товарищей» вести переговоры с государем он не будет... Придется поручить эту миссию другим. Кому?..

Он пригласил и спой кабинет Гучкова и Шульпша.

Спустя час оба тайно покинули Таврический.

В комнату председателя влетел Александр Федорович:

— Я их уговорил! — Он театрально вскинул руки. — Это было так трудно!.. Можете ехать: поезд на парах.

— Благодарю. Не требуется. Я передумал, — отрезал Родзянко. Набросал на листке несколько слов. — Не потрудитесь ли занести на телеграф? По дороге можете ознакомить и своих в Совдепе.

Протянул листок. Керенский прочел:

«Псков. Его Императорскому Величеству. Чрезвычайные обстоятельства не позволяют мне выехать, о чем доношу Вашему Величеству».

Родзянку все больше беспокоило: а как там, во второй столице? Свое положение в Петрограде надо было подкрепить Москвой. Поэтому следующим в ряду дел было предписание командующему Московским военным округом Мрозовскому: «Правительственная власть временно принята Комитетом членов Государственной Думы под моим председательством. Предлагаю Вашему Превосходительству подчиниться Комитету. За допущение кровопролития будете отвечать головой».

На предписание тотчас откликнулся не командующий, а московский городской голова Челноков: «В наших руках Кремль, Арсенал, телефон, телеграф, дом градоначальника. Воинские части не повинуются Мрозовскому. Место коменданта по нашему назначению занял Грузинов. Мро-зовский формально отказывается признать новое правительство без приказа Его Императорского Величества. Необходимо спешить с Высочайшим Указом о признании правительства. Москва с энтузиазмом приветствует Государственную думу. Все обошлось без кровопролития, но надо спешить с формальным окончанием дел».

Превосходно! Городской голова Челноков — кадет, подопечный Милюкова. С ним можно будет быстро договориться. Следует направить надежного человека — опыт последних часов показывает, что нельзя медлить ни минуты. А то и там, чего доброго, чернь додумается до своего Совдепа.

Михаил Владимирович вызвал думца Новикова:

Без промедления поезжайте, уважаемый, в белокаменную. Проинформируйте местных деятелей о здешних событиях, установите связь с городской думой. Именно она должна стать регулирующим центром. Надлежит принять все меры, чтобы Москва не последовала примеру Петрограда. Если революционная анархия распространится на Москву, а потом и на всю Россию, нас ожидают неисчислимые гибельные последствия. И напротив, предотвратив выступления фабричных и солдат в Москве, можно будет опереться на нее для борьбы со смутьянами в Питере. Даю вам широкие полномочия. Держите меня в курсе дел по телефону.

3

Было примерно три часа дня, когда за воротами, за стенами «Бутырок» налился гул толпы, прорезаемый сигналами автомобилей.

Арестанты, работавшие в коридоре, бросили свои машины и припали к окнам. Феликс увидел: двор заполняют фигуры в шинелях, в черных пальто и куртках. А над шинелями и куртками — красное. Флаги!

Тюрьма огласилась радостными криками. Из окон брызнули под ударами стекла. Внизу грохочут двери, шаги.

— Товарищи! Вы свободны!

Но тут, в коридоре, — тюремные надзиратели. Лица белы. Пытаются вдавить свои дюжие фигуры в проемы стен.

— Отдавай ключи!.. Отдавай револьвер!..

И уже все несутся по коридору, крича что-то нечленораздельное. Отворяются одна за другой камеры. На волю! На волю!.. Кто бежит. А кто едва тащится, придерживаясь руками за шероховатую стену. Один ползет, падая на грудь и снова приподнимая тело на бессильных руках. На волю!..

В тюремной кузне выстраивается длинная очередь:

— Расковывай! Скорей!

Кузнец взмок. Непривычная работа. На потном, грязном лице хмельная улыбка. Те, кто не может дождаться, бьют по кандалам чем попало, сбивая цепи, раня ноги.

Феликс пробегает мимо кузни в цейхгауз. Найти свои вещи и переодеться.

Но уже пошла «гулять» уголовная братия: взяли цейхгауз штурмом, набились, рвут друг у друга чье попало, напяливают на себя по десять одежд, тащат узлы... Тьфу, пропади пропадом!

Он направляется к воротам. Посреди центрального двора — того, где еще вчера: «В затылок друг другу! Руки за спину!..» — полыхает костер. Из административного здания тащат охапками папки дел. В костер! В огонь проклятые «статейные списки»!.. Но среди тех, кто бежит с тюремными бумагами к костру, Дзержинский узнает и одного из офицеров администрации. Ишь старается!.. Или... Или концы в воду? Пытаются замести следы: кто был слухачом в общих камерах, какие сведения получены от секретных сотрудников... Надо бы остановить. Да разве затушишь огонь ненависти?.. Там, среди этих тысяч папок, и объемистое его дело. А в нем и письма Зоей, и фотографии Ясика. Но все равно этот костер — торжествующее зарево. Заря свободы! И не письма « фотографии — скоро он увидит своих родных!..

У распахнутых ворот — море людей. Их, каторжников, узнают по одежде — по бубновым тузам, нашитым на серые робы.

— Сюда, товарищи!

К ним тянутся руки. Охватывают. Поднимают. Несут. Несколько минут — и Феликс уже в кузове грузового автомобиля, заполненного вооруженными людьми. Не солдаты — рабочие.

— Скажите же, прошу, что произошло?

— Николашку спихнули! Революция!

Машина катит, пробиваясь сквозь толпы. Улицы полны народа. Всюду — красное. Всюду — митинги. Кто говорит с балкона, кто — с тумбы объявлений или забравшись на ограду. Автомобиль сворачивает. Феликс ловит табличку: «Лесная». Поворот. «Тверская». Главная улица Москвы. Она тоже запружена людьми. Застряли трамваи. И машина едва движется вниз по Тверской. Они стиснуты в кузове. Рядом с Феликсом изможденный мужчина тоже с «бубновым тузом».

— Политический?

— Да. А вы какой партии?

— Большевик.

— Вот так!.. — протягивает руку. — Социал-демократия Польши. Феликс Дзержинский.

— Ян Рудзутак.

Какая-то площадь. Посреди нее — скульптура всадника со шпагой. Генерал. К шпаге привязан огромный красный бант. На постаменте, держась за бронзовую шпору, выступает оратор.

— Это — Скобелевская площадь, а вон — дом губернатора. Будете выступать?

— Не останавливай! Едем к Совету! Освобожденных товарищей ждут там!..

Автомобиль спускается к самому истоку Тверской, пересекает широкую, застроенную торговыми рядами Воскресенскую площадь. За нею возвышается Кремль. В просвете между Кремлем и темно-красным, с зеленой крышей зданием проглядывается Красная площадь и купола Василия Блаженного. Феликс узнает.

Машина останавливается у здания. Вход в него похож на боярское крыльцо.

— Приехали, товарищи! Это Московская дума. Сейчас здесь заседает Совет рабочих депутатов. Рабочие хотят, чтобы вы выступили!..

Дзержинского, Рудзутака, других снимают на руках, как детей, с кузова. И вот они идут. Толпа расступается. Лица повернуты к ним. В глазах, обращенных на их полосатые одежды, на их лица, — сострадание и радость.

Широкая лестница. Феликс с трудом, собирая силы, поднимается по ней. Бешено колотится сердце. Он пытается собраться с мыслями. Что он скажет освободившим его людям — им, свершившим революцию?..

Люди словно бы почувствовали их состояние. Снова протягивают руки. Поднимают. Несут.

Вносят в Большой думский зал. Сколько народу! Какие прекрасные, одухотворенные лица!..

Он знает, о чем будет сейчас говорить!..

4

От Могилева до Царского Села по прямой немногим более семисот верст. Генерал-адъютант Иванов рассчитал — с учетом всех возможных по зимнему времени задержек в пути, — что он прибудет на станцию назначения не позднее чем на рассвете первого марта.

Но едва его головной эшелон с георгиевцами одолел первый отрезок пути, до Витебска, как на железной дороге начался полный беспорядок: то не оказывалось воды для заправки паровозного котла, то угля; кто-то неправильно переключил стрелки, и поезд загнали в тупик, а на главный путь выполз товарняк... Пока разбирались, маневрировали, время шло... Утром первого марта Николай Иудович со своим карательным отрядом был еще в двух сотнях верст от Царского, на станции Дно.

Старый генерал выходил из себя: сам государь следит за ходом экспедиции! Под суд! Покарать!..

Неясно было, кого судить и карать: железнодорожные чиновники сваливали вину на морозы, снежные заносы, на давнее запустение всего хозяйства. Он разберется потом, на обратной дороге. Наведет порядок! Сейчас же некогда вести расследование: вперед и только вперед!..

Однако и к вечеру он все еще не достиг цели: эшелон застрял в Вырице. До Царского Села оставалось всего сорок верст — час пути. Однако паровозная бригада исчезла, а начальник станции уведомил: из Питера получено указание эшелон дальше не пропускать.

Разгневанный генерал готов был бросить своих георгп-евцев напролом. Однако же что проламывать? Пустоту? Идти по шпалам пешком?..

— Кто посмел приказать, чтобы меня не пускали дальше? Да я по самому государеву указу! — топал он ногами перед готовым упасть в обморок маленьким чиновником, пытаясь влить громовые раскаты в свой немощный голос. — Соединить немедля по телефону!

— С-сей минут, ваше сиятельство! С-сей минут!.. Комиссар путей сообщения господин Бубликов самолично на проводе!

Бубликов пообещал, что свяжется для получения дальнейших инструкций с Временным комитетом Думы.

В Питере шли переговоры. Время тянулось. В вагонах роптали голодные георгиевцы. Наконец по распоряжению самого Родзянки генерал-адъютанту было предложено компромиссное решение: в Царское Село он проедет, но выгружать своих солдат из эшелона не будет; для переговоров к нему из столицы выезжает член военной комиссии.

Иванов принял предложение. Оно ни к чему его не обязывало. Он выполняет повеление императора, а соглашателей, если будет надо, повесит на первом суку. Поздним вечером его поезд встал у перрона Царского. Николай Иудович вызвал на станцию военного коменданта и начальника гарнизона. Те доложили: Царское Село занято восставшими войсками. У всех выходов из императорского дворца — посты солдат с красными бантами, на площади перед дворцом — бронеавтомобили.

Тем временем прибыл и посланец военной комиссии. Его доклад был удручающим:

— В гарнизоне столицы все до единого на стороне восставших. Начинать активные действия силами одного батальона абсурдно. Однако среди самих восставших определилось два течения: одни, солдаты и фабричные, поддерживают Совдеп, который стремится к ниспровержению монархии; другие — офицерство, цензовые сословия, деятели промышленности — поддерживают Временный комитет Думы. Сам же комитет жаждет, чтобы прежний строй сохранился, но волею верховной власти были дарованы некоторые реформы.

Иванов не был искушен в тонкостях политики. Из витийств эмиссара он понял лишь одно: без собранного в монолитный кулак карательного войска обрушиваться на взбунтовавшийся Питер нельзя. И окончательно убедился, что предстоит не увеселительная прогулка и даже не быстрая расправа, «кровавая баня», какую устроил он Кронштадту под наведенными на остров с моря главными калибрами крейсеров и береговых батарей, а изнурительная осада.

— Надеюсь, к государыне меня пропустят безо всяких козней? — с сарказмом обратился оп к коменданту Царского.

— Предоставляю вам свой автомобиль. Александра Федоровна была вне себя:

— Что происходит, генерал? Кощунственно! Немыслимо! Варварская страна!.. Когда вы покончите с этим сбродом?

— Императорская гвардия и верные трону войска на подходе, ваше величество, — церемонно склонил он голову.

— О-о! — она стиснула кулаки так, что они побелели. Лицо ее было искажено ненавистью. — Так поспешите же, генерал!

На станции Иванова ждало только что полученное от царя предписание: до прибытия его самого никаких мер не предпринимать. А по линии железной дороги поступило донесение: от Питера в направлении Царского продвигается революционный батальон, усиленный батареями тяжелых орудий.

Генерал распорядился, чтобы его доставили назад, на станцию Вырица. Он решил там, на исходном рубеже, ждать прибытия главных сил карательной экспедиции и дальнейших указаний императора.

Глава пятая.

2 марта

1

Покинув Финляндский вокзал, Путко вышел к Неве, одолел мост и заковылял по набережной. Путь был далек, но идти оказалось весело. Чопорная, с гранитными чугунноковаными парапетами набережная жила непривычной жизнью. Заводы, судя по чистому небу над Выборгской и Петроградской стороной, над Васильевским островом, и сегодня не работали. Народу на набережной полным-полно. Жгли костры из всякого хлама. С карниза правительственного здания под одобрительные выкрики два солдата прикладами сбивали орла. Одно крыло и когтистая лапа со скипетром уже отлетели. Теперь вошедшие в азарт солдаты гулко, словно в набат, били по черным орлиным головам с хищно изогнутыми клювами. Увидеть такое! Но еще поразительней было зрелище красного, полыхавшего на ледяном ветру флага над дворцом. А трехцветное, затоптанное сапогами грязное полотнище скомкалось на тротуаре.

Матросы в лихо заломленных бескозырках с гвардейскими ленточками, с красными от мороза ушами вели под конвоем сановного, в генеральской шинели, с вензелями на погонах, старика туда, в сторону Шпалерной. Антон покостылял за ними.

Площадь перед Таврическим бурлила. Шел митинг. Всюду и здесь — красные флаги. У входа во дворец хотя часовые и стояли, но никто никаких пропусков не требовал. Вслед за моряками-конвоирами Путко вошел под своды Думы. Помещение штаба восстания он разыскал быстро. Но «товарища Василия» на месте не оказалось.

— В полках, — бросила ему девушка, по виду курсистка, в углу комнаты стучавшая двумя пальцами на «ун-дервуде».

Оставалось единственное — ждать. Во дворце было тепло, а в полуподвале бесплатно поили чаем и давали галеты. В каждом же зале шли митинги. Все говорят... Но ведь где-то, под спудом, идет работа. Страну нужно кормить, одевать. Революцию — направлять.

Наконец Василий появился. Он был в штатском пальто, бородатый, русый, едва ли старше Антона. Опухшие от бессонницы глаза — как у Ивана Горюнова. Антон назвал себя. Добавил:

— Горюнов меня прислал.

— А-а, это он о вас говорил! Ну что ж, ценный кадр. Чего душа жаждет?

— Работы. Хоть какой.

— Ее вон сколько! — Василий показал рукой выше головы. — Только успевай поворачиваться! — Оглядел Пут-ко. — Вы, кажется, поручик? А почему в солдатском? Замаскировался, чтобы не побили?

— Из лазарета ушел в чем раздобыл. А я уже итак битый-перебитый.

— Офицер — это хорошо... — протянул Василий. — С офицерами у нас особенно туго. В обстановке сориентировались?

— Не совсем. Всюду только речи говорят. А где дело?

— Тоже понимать надо: дорвались до вольного слова — не надышатся.

— Оно-то так. Только одни говорят от сердца, а другие — для маскировки. Каждый: «народ!», «свобода!», «революция!», «демократия!» Все нацепили красные банты! А кто же тогда еще вчера в красный цвет стрелял, как в мишень? Для кого наш флаг был что для разъяренного быка? А нынче — банты, кокарды, бутончики! И все голосят: «Товарищ, товарищ!» Кто кому товарищ? Боюсь, могут так задурить голову словами, что потом не скоро этот мусор из нее вытрясешь.

— Точно! — согласился Василий. — Все стали р-рево-люционерами. Родзянко оказался, вишь, первым борцом за свободу. А вот потрясем его мошну, покажет он нам, где раки зимуют!.. Ну ладно, еще поглядим, кто кому... — Пригладил растрепанную бороду. — Ты прав: каждый гнет свою линию. Мы в подполье еще с конца прошлого года понимали: развязка приближается. Знали, что события начнутся здесь, в Питере. Оно и понятно: полмиллиона пролетариата... Ты с какого года в партии?

— Начинал в пятом, приняли в седьмом.

— Ноздря в ноздрю, — удовлетворенно гмыкнул Василий. — Тогда установку нашу знаешь. Она прежняя: расшевелить, раскачать, взбудоражить народ лозунгами борьбы против войны, дороговизны, монархии. Вовлечь массы. Царь бросит против народа армию. Это разложит войско. Привлечение армии на сторону народа — вот один из важнейших вопросов. Кое-кто думает, что сможем обойтись боевыми дружинами. Нет, кишка тонка. Пятый год показал, что на данный момент самое главное — за кем пойдет армия. За нами или за ними.

— Знаю. Ленинская установка. Но ты думаешь, они этого не понимают? Одни говорят речи, а другие, я уверен...

— Ну что мы друг друга убеждаем: брито-стрижено? — рассмеялся Василий. — Все верно! Сегодня с утра в Совдеп и к нам в штаб восстания прибежали ребятишки из разных частей: офицеры вернулись в казармы, водворяют прежние порядки, требуют сдать оружие.. И не самочинно требуют — по распоряжению Временного комитета Думы. Уже и в город выходить — с особого разрешения. Родзян-ко полагает, что все закончено: вывеску сменили, а лавочка осталась та же.

— Вот видишь! — снова начал злиться Антон. — А мы...

— Слышал? — оборвал его, рассмеялся Василий. — Вчера даже жандармский эскадрон прискакал с «Марсельезой» ! Тоже стали защитничками революции. Родзянко и с ними лобызался. Правда, думцы — великие храбрецы. Вчера же кто-то поднял крик: «Хабалов идет! Хабалов идет!..» Тут такая паника поднялась! Одни «избранники» под кресла залезли, другие прыснули бежать. Решили, что Хабалов свое воинство на Таврический ведет. А оказалось, что его самого арестовали и привели, сейчас в «министерском павильоне» сидит.

Посерьезнел. Прихлопнул ладонью по столу:

— Суть ситуации такая: у Родзянки в руках правительственный аппарат. На его стороне все — от Пуришкевича до кадетов. А главное — офицерство. На стороне Совдепа — солдаты и пролетариат.

— Так это же сила! — воскликнул Путко. — Решающая! Что может какой-то там ротмистр, если вся рота против него? А народ перед Таврическим? Одним духом сдует кого хочешь, если дыхнет.

— Ишь ты какой шустрый! — Василий склонил голову набок, словно бы стараясь получше разглядеть заявившегося к нему умника. — Я тоже до ранения на фронте был. Тоже, разрешите представиться, подпоручик саперного батальона. На передовой, сам знаешь, всегда кажется, что главный бой на твоем участке. Если ты идешь в атаку, значит, вся армия наступает; смазываешь пятки — ну конечно же вся армия драпает.

— Точно! — теперь уже улыбнулся Антон.

— Но по сей день фронты и вся действующая армия еще не сказали своего слова. Еще только начинает раскачиваться Москва. Слухи самые разные. А наиглавнейшее — сам наш Совдеп...

Василий резко махнул рукой:

— Мы ждали этих дней и, когда началось, покатилось, готовы были возглавить движение. На утро двадцать шестого назначили пленум Петроградского комитета, чтобы окончательно определить тактику и стратегию. А в ночь на двадцать шестое охранка почти всех членов комитета замела. И в «Кресты». Я тоже попал. Молодцы выборж-цы — взяли на себя обязанности комитета. Но по неопытности, а может, и наоборот, из-за верности принципам... — он в сомнении пожал плечами, — допустили оставшиеся на свободе братишки одну промашку. Когда восстание началось, они бросились на заводы, на фабрики, в казармы — к народу. А эсеры и меньшевики — сюда, в Таврический. И сразу давай создавать Совет! И давай захватывать в нем места! Сейчас во всем Совдепе наших товарищей-большевиков — всего двое-трое. А вся верхушка — их. Вот смотри: председатель Совета Чхеидзе — меньшевик, товарищ председателя Скобелев — меньшевик, второй товарищ председателя Керенский — трудовик, со вчерашнего дня примазавшийся к эсерам. И остальные — пальцев не хватит, той же масти шатия-братия. Не то чтобы воевать с Родзянкой — сами к нему лобызаться бегают. Керенский даже наплевал на решение Исполкома Совдепа и решил стать министром в новом правительстве, которое Родзянко сейчас хочет слепить. Говорят, что и для Чхеидзе кресло в Мариинском дворце подобрали. Но мы свою линию гнем. За каждую букву в решениях Совдепа грыземся.

Он достал часы:

— Сейчас снова будем заседать. Оч-чень важное будет заседание! Ты оставайся пока здесь за меня. Будут приходить солдаты из частей, давай им нашу литературу, пусть берут, сколько унесут, — Василий показал на стопки листков, уложенные на полу вдоль стены. — И сам почитай: это наш манифест «Ко всем гражданам России» и листовка «Настал час освобождения».

Взял со столика, за которым курсистка терзала «ундер-вуд», узкие полоски бумаги:

— Это мандаты штаба восстания на право входа в казармы гарнизона. Выдавай только нашим, большевикам.

По районам начали создавать отряды рабочей милиции. Вот мандаты на получение оружия в арсеналах. Тоже смотри в оба, кому даешь. С минуты на минуту начнут приходить делегаты от рот, всех направляй в Белый зал, на заседание. Действуй!

За ночь Антон не сомкнул глаз. Как опустился на стул, освобожденный Василием, так и не поднялся: со всех сторон наседали; принимать решения надо было немедленно.

Василий забежал — вечер это был или уже ночь? — радостный, осипший, словно еще больше похудевший:

— Сдвинули! Мы с первого дня требовали, чтобы в Совдепе были не только рабочие, но и солдатские депутаты. Оборонцы во главе с Чхеидзе артачились: мол, агитация распространится и на армию. А нам этого только и нужно. Добились! Солдатская секция создана и отныне Совдеп — Совет рабочих и солдатских депутатов!.. А теперь мы там такую пулю отливаем Родзянке! Бьет наповал! Не пуля — снаряд!..

И снова исчез.

Под утро пришел, качаясь от усталости, с еще влажным номером газеты «Известия Совета Рабочих и Солдатских Депутатов».

— Прочти. Вот это!

Типографская краска пачкала пальцы. На первой странице, сразу под заголовком, крупно выступало: «Приказ № 1».

Антон начал читать.

«По гарнизону Петроградского округа всем солдатам гвардии, армии, артиллерии и флота для немедленного и точного исполнения, а рабочим Петрограда для сведения.

Совет Рабочих и Солдатских Депутатов постановил:

1. Во всех ротах, батальонах, полках, парках, батареях, эскадронах и отдельных службах разного рода военных управлений и на судах военного флота немедленно выбрать комитеты из выборных представителей от нижних чинов вышеуказанных воинских частей.

2. Во всех воинских частях, которые еще не выбрали своих представителей в Совет Рабочих Депутатов, избрать по одному представителю от рот, которым и явиться с письменными удостоверениями в здание Государственной думы к 10 часам утра 2 сего марта.

3. Во всех своих политических выступлениях воинская часть подчиняется Совету Рабочих и Солдатских Депутатов и своим комитетам.

4. Приказы Военной комиссии Государственной думы следует исполнять, за исключением тех случаев, когда они противоречат приказам и постановлениям Совета Рабочих и Солдатских Депутатов...»

Василий ревниво следил за тем, как читал Антон.

— Пункт четвертый осилил? Мы настаивали на формулировке: «только в тех случаях», они, соглашатели: «за исключением тех случаев». Улавливаешь оттеночек? — В голосе его был сарказм. — Так и в пятом: и нашим и вашим!.. Одолели голосованием. Читай дальше — главное впереди.

—  «Пункт пятый. Всякого рода оружие, как-то: винтовки, пулеметы, бронированные автомобили и прочее должны находиться в распоряжении и под контролем ротных и батальонных комитетов...» — произнес вслух Путко и снова, с возрастающим волнением, углубился в текст:

«...и ни в коем случае не выдаваться офицерам даже по их требованиям.

6. В строю и при отправлении служебных обязанностей солдаты должны соблюдать строжайшую воинскую дисциплину, но вне службы и строя в своей политической, общегражданской и частной жизни солдаты ни в чем не могут быть умалены в тех правах, коими пользуются все граждане. В частности, вставание во фронт и обязательное отдание чести вне службы отменяется.

7. Равным образом отменяется титулование офицеров: ваше превосходительство, благородие и т. п., и заменяется обращением: господин генерал, господин полковник и т. д.

8. Грубое обращение с солдатами всяких воинских чинов и, в частности, обращение к ним на «ты» воспрещается и о всяком нарушении сего, равно как и о всех недоразумениях между офицерами и солдатами, последние обязаны доводить до сведения ротных комитетов.

Настоящий приказ прочесть во всех ротах, батальонах, полках, экипажах, батареях и прочих строевых и нестроевых командах».

Под приказом стояло: «Петроградский Совет Рабочих и Солдатских Депутатов».

Антон поднял на Василия заблестевшие глаза:

— Так это же!..

— Мы настаивали еще, чтобы солдаты получили право сами выбирать себе командиров, а неугодных — смещать. Меньшевики и эсеры провалили. Мы требовали, чтобы этот приказ был адресован не только войскам Петроградского округа, а всей армии. Они же: «Мы — Питерский Совдеп, а не Всероссийский...» Законники! Но все равно... — он выхватил у Путко из рук газету, потряс ею, — все равно армия теперь будет наша!

Антон поднялся со стула. От усталости, от резкого движения закружилась голова. Василий с удовольствием плюхнулся на свое место. Потянулся:

— Ну, что ты тут без меня наворотил? Докладывай. Путко протянул список: кому и с какой целью выданы

мандаты, кто и зачем приходил.

— Да ты тоже, гляжу, крючкотвор. Штабной, что ли?

— Самый что ни на есть строевой. Да только на батарее писанины не меньше, чем в интендантской части.

— Молодец, все правильно, — пробежал его записи Василий. Поднял голову:

— Ты с какого фронта?

— С Северного.

— Долго еще тебя в лазарете ремонтировать будут?

— Глаза видят, ноги ходят — пора и честь знать.

— Тогда вот что, друг: здесь мы людей найдем, как-нибудь управимся. Северный же фронт сейчас самый важный для революции — самый близкий к Питеру. А офицеров-большевиков по всему фронту по пальцам пересчитаешь. От того, за кем пойдет солдат, зависит наша победа или наше поражение. Ясно, Антон-Дантон? Так что вот какое тебе поручение от штаба восстания: сматывай лазаретные бинты и дуй на фронт! Доводи этот наш «Приказ № 1» до солдат, поворачивай на нашу сторону армию! Дня хватит, чтобы закончить все дела в Питере?

— О чем разговор?

— Перед отъездом заскочи сюда: получишь боекомплект!..

2

Родзянко с нетерпением ждал результатов миссии Шульгина и Гучкова. Днем первого марта объявился наконец в Петрограде князь Львов, и теперь новое правительство могло вступить в свои права. Оставалось выполнить единственную формальность: кандидатура премьер-министра должна быть утверждена императорским рескриптом.

Раньше утра ждать эмиссаров нечего...

Родзянко прошел из кабинета в расположенную рядом комнату отдыха, где была и просторная мягкая кровать. Через несколько минут он уже спал. Глубоко, каждой клеткой своего огромного утомленного тела добирая все то, что был должен ему за последние ночи бдений. Однако пробуждение не было спокойным: на синем сукне председательского стола ждал только что отпечатанный выпуск «Известий» с «Приказом № 1».

Едва бросив на него взгляд, Родзяпко засопел в усы, а кончив читать, задохнулся от ярости:

— Где Керенский? Позвать! Разыскать! Притащить! Александра Федоровича нашли.

— Откуда это?.. — Михаил Владимирович ткнул пальцем в страницу, продырявил и скомкал. — Откуда взялось? Как могло появиться?

— Исполком Совдепа... И тысяча делегатов от войск... В Белом зале... единогласно...

— Почему меня заранее не поставили в известность? Вы понимаете, что сие значит?

—  «Приказ» не от имени Временного комитета Думы, а от Совдепа... Исполком решил не согласовывать... Я не мог воспротивиться... Хотел доложить, но нигде не смог найти вас, — бормотал Александр Федорович. — Даже на квартире справлялся, можете проверить...

— А что такое: «рабочих и солдатских»?

— На том же заседании решили. Теперь Совет представляет и пролетариат и солдат, — объяснил Керенский и с тоской в голосе добавил:

— Я бы отдал десять лет жизни, чтобы этот «Приказ» не появился!

— Нужно уничтожить весь тираж газеты и заставить Совдеп пересмотреть свое решение.

— Это невозможно. «Известия» уже развезли по всему Питеру, на заводы и в казармы.

— Пусть дадут опровержение, что «Приказ» — злостная провокация!

— Постараюсь, — ответил Александр Федорович. — Хотя не уверен...

Родзянко и сам понял: не вернешь. «Слово не воробей...», «Что написано пером...» — в разгоряченный мозг лезли всякие дурацкие пословицы. Но он был человеком действия.

Немедленно, не ожидая царского указа, объявить сс-став Временного правительства.

Назначить главнокомандующим войсками Петроградского округа такого генерала, который своей властью мог бы нейтрализовать «Приказ».

Не допустить, чтобы этот номер «Известий» вышел за пределы столицы и, упаси боже, попал в действующую армию, на фронты!..

Новый главнокомандующий должен стать, по существу, военным диктатором. Как Галифе или Кавеньяк. Но под строгим контролем Временного правительства и самого Родзянки.

Слабохарактерный Хабалов — под арестом. Иванов — выжившая из ума развалина. Сидит со своими геор-гиевцами в Вырице и небось меняет подштанники. Кого же?..

Он мысленно вернулся к разговору о диктаторах на последнем собрании думцев, которое казалось таким давним, хотя произошло всего три дня назад. Три дня! А разделяет их вечность. Как будто две разные эпохи. Кого тогда предлагали? Брусилова? Этого не подчинишь. И замашки либерала. Деникина? Чересчур известен как правоверный монархист. Солдатня сразу встретит в штыки, а дразнить ее до поры до времени нет резона. Адмирала Колчака? Где он? Да и на флоте его не любят — жесток. А под боком восставший Кронштадт. Маниковский? Штабист. Интеллигент... И тут он вспомнил: Корнилов!

Вот, кажется, подходящая фигура! Толпа падка на легенды. А он — бежал из плена, не ведает страха, незнатного происхождения, ест с солдатами из одного котла, в бою всегда впереди — этакий Суворов. Родзянко имел удовольствие познакомиться с генералом, когда тот был представлен во дворе после своего прошлогоднего побега из австрийского лагеря. Даже побеседовал с ним. Как его?.. Лаврентий... Нет, Лавр... Лавр Георгиевич. Родзянко сразу тогда определил: железный. Ограниченный, каким и должно быть солдату. Зато без всяких сантиментов. Беспощадный. Именно такой и нужен для выполнения четких, строго очерченных, как на карте, заданий. Такого, направив по указанному пути, не придется подталкивать. Вот пусть-ка этот генерал и обуздает ненавистный Совдеп!..

Он снял со стопки на письменном приборе чистый бланк шифротелеграммы. Начал писать:

«Начальнику штаба Верховного главнокомандующего генералу Алексееву.

Необходимо для установления полного порядка, для спасения столицы от анархии командировать сюда на должность главнокомандующего Петроградским военным округом доблестного боевого генерала, имя которого было бы популярно и авторитетно в глазах населения. Комитет Государственной Думы признает таким лицом доблестного, известного всей России героя — командира двадцать пятого армейского корпуса генерал-лейтенанта Корнилова. Во имя спасения родины, во имя победы над врагом, во имя того, чтобы неисчислимые жертвы этой долгой войны не пропали даром накануне победы, необходимо срочно командировать генерала Корнилова в Петроград. Благоволите срочно снестись с ним и телеграфировать срок приезда генерала Корнилова в Петроград»...

И тут позвонил из Москвы его эмиссар Новиков:

— К великому огорчению, Михаил Владимирович, здесь, как и в столице, уже создан Совдеп. И тоже заседает в здании думы. К пролетариату присоединяются части Московского гарнизона...

3

Феликс Дзержинский только вчера поздним вечером, совершенно обессиленный, взяв в сопровождающие паренька-рабочего, добрался наконец до Кривого переулка, нашел дом под номером 8. С бешено бьющимся сердцем потянул кольцо звонка.

— Кто то?

— Отворжи... То я, Ядвися... — и упал в объятия сестры.

Хоть чувствовал себя смертельно усталым, не смог сомкнуть глаз всю ночь. Мысли перебрасывались с одного на другое. В его голове бушевал смерч, вобравший, казалось, все, что происходило в эти часы в целой Москве. Встал и начал ходить по комнате, как по камере: из угла в угол.

У Ядвиги ничего по его росту не нашлось. Она побежала по знакомым, в Польский комитет помощи беженцам. Раздобыла шинель, костюм. Он переоделся:

— Вот теперь чувствую себя по-настоящему свободным человеком!..

Глянул в зеркало. Сутулый старик с провалившимися щеками, глубокими морщинами. «Через полгода мне — сорок... А сколько отдал тюрьмам?.. Арестовывали в девяносто седьмом, в девятисотом, девятьсот пятом, шестом, восьмом, двенадцатом... По тюрьмам — одиннадцать лет, из них последние — каторжные, кандальные... Да...»

Физических сил нет. Последние дни, часы и минуты выжали до предела. И на пределе нервы: одиночная камера — и вдруг эта красная буря... Но он дождался! Все эти годы он держался только сознанием одного: приближается! И теперь, когда час этот пробил, он должен быть там, где может пригодиться его опыт, его жизнь!.. За бессонную ночь он убедил себя: найдет силы. Составил план. Первое — связаться с партийным комитетом. Второе — получить конкретное задание. Третье — немедленно приступить к его выполнению. Пусть это будет любое задание: хоть землю копать. Могилу для самодержавия.

Никогда, даже в давние времена, явок на Москву он не получал. Поэтому решил снова пойти в здание Московской думы. Скорей всего, большевики там, среди рабочих, в Совете депутатов.

Мальчишки шныряли в толпе, размахивая газетными листами. Он купил первую попавшуюся. «Утро России».

«Государственная Дума — это единственная, незыблемая скала, возвышающаяся над разбушевавшимся народным морем. Это — центр, маяк, к которому устремлены отныне все взоры, все сердца, все упования...»

Выхватил у газетчика другой лист.

«Известия Московского Совета». Номер первый! Молодцы, быстро организовали!.. Вчера он слышал в здании думы: городской голова Челноков потребовал от Совдепа «очистить помещение», потребовал каких-то документов. Тогда ему показали револьвер... Это документ! Что ж, авторитетный документ восстания. Все думцы — и сам голова, и члены управы, и служки — разбежались. Здание осталось в руках Совета и революционного комитета.

В газете было воззвание Московского комитета и Московского областного бюро ЦК РСДРП: «...Революция должна победить. Старая власть будет уничтожена... Дело за Москвой. Сегодня великий день... Поддержим наших петербургских братьев, не дадим послать на Питер царского палача! Все на улицу! Все за дело!..»

Вот это созвучно его мыслям! И главное — есть здесь, в Москве, и городской комитет, и даже Бюро ЦК партии!..

Он шел на Воскресенскую площадь. Как и вчера, у здания думы было полно людей. Казалось, митинг не прерывался и на ночь.

— ...Свергнуть династию Романовых! Смести этот мусор! В тюрьму — атамана разбойничьей шайки!..

— Товарищи! Только что Совет рабочих депутатов постановил: «Предложить Военному совету и исполкому «Комитета общественных организаций» немедленно произвести арест всех высших агентов прежней правительственной власти, не делая различия как при аресте, так и при заключении между низшими и высшими чинами, какие бы должности они ни занимали»!..

— П-рр-авильно! Ур-ра!.. — откликнулась толпа.

— Товарищи! Уже вчера вечером нами арестованы командующий округом генерал Мрозовский и московский градоначальник генерал Шебеко!

— Пр-равильно!..

Дзержинский начал протискиваться сквозь толпу к входу в думу.

4

Члены Временного правительства собрались в роскошном, белом с золотом, зале совета министров в Маршшском дворце — давней резиденции российского кабинета. Хрусталь. Бронза. Мрамор. Темно-красный бархат. Огромный овальный стол...

— Прошу, господа! — широким жестом хозяина, приглашающего гостей к трапезе, повел рукой Родзянко. — Пора нам приступать к более прочному устройству исполнительной власти. Передав вам бразды правления, Временный комитет Государственной думы с сей знаменательной минуты слагает с себя полномочия и превращается в организацию общественных деятелей, которые, забыв различия партий, классов и сословий, будут объединять вокруг вас всех граждан России во имя спасения родины!

От этих прочувствованных слов у многих на глазах навернулись слезы, да и сам Родзянко достал из кармана платок.

Все присутствующие знали, что минувшей ночью государь император доверил формирование кабинета Михаилу Владимировичу, как наиболее достойному, но тот скромно отказался, и это производило сейчас особенное впечатление.

5

Вечер застал Дзержинского все в том же здании Московской думы. В большом зале шло непрерывное заседание Исполкома Московского Совдепа. Вход в зал был открыт для каждого.

Сейчас на заседании обсуждали предложение, только что поступившее от так называемого «Комитета общественных организаций», приславшего сюда своих полномочных представителей. Что за «общественные организации»? Судя по осанистости, упитанности, крахмальным сорочкам и золотым перстням представителей, организации объединили городских воротил. Так и выявилось:

— Госп... Граждане! Командование войсками гарнизона отныне возложено на председателя Московской губернской земской управы подполковника Грузинова.

— Кем возложено?

— Нашим комитетом и санкционировано столицею. Разрешите ознакомить вас с воззванием нового командующего: «Граждане и солдаты! Дело сделано. Переворот совершен. Долг каждого вернуться к своей работе. Скорее по домам и казармам! Победа требует от нас порядка. Скопища на улицах мешают работе. Кто остается в толпе, тот сознательный враг родины». Госп... Граждане! Мы надеемся, что ваш Совет поддержит усилия нового командующего и нашего комитета: вам надлежит выступить со своим воззванием и призвать фабричных прекратить забастовку!

— У вас все?

— Есть еще короткое, радостное для всех нас сообщение, только что полученное комитетом из Петрограда: в столице образовано Временное правительство России. От Москвы в него вошли такие выдающиеся деятели, как Гучков и Коновалов! Первый — военным и морским министром, второй — министром торговли и промышленности! Это высокая честь для Москвы, госп... граждане!

— Очень вы нас обрадовали, господа хорошие! — поднялся из-за стола Исполкома плечистый пожилой мужчина в косоворотке. — Я — рабочий. Карасев моя фамилия... Вот вы здесь призываете нас, рабочих, к станкам... Но ответьте: может ли рабочий выходить на работу, может ли он быть спокоен и работать, когда военным министром назначен Гучков, тот самый, который был дружком Столыпина, подписывавшего направо и налево смертные приговоры?

— Теперь Гучков не тот! Он изменился!

— Как это он вдруг изменился? Иль он свои московские дома на Тверской и на Мясницкой отдал беднякам? Или этот ваш Коновалов отказался от своего банка и от мануфактуры «Коновалов и сын»?..

— Граждане! Это голая демагогия! Нам нужно становиться на работу, нужно сообща защищать свободу, иначе нас расстреляют немцы!

— Да? А нам все равно: если не немцы нас расстреляют, то вы нас расстреляете. Не думайте, господа хорошие, что мы забыли Пресню! Не забыли! И дети, и внуки наши не забудут! Вот вы решили, что все закончено и дальше идти некуда и незачем. А мы считаем так: революция не закончена, пока все требования пролетариата не выполнены!

— Ваши требования будут удовлетворены. По мере возможности. Нельзя же все сразу. Это создаст анархию, граждане!

Карасева сменил другой. Интеллигент. Аккуратно стриженая бородка. Превосходно сшитый костюм. «Тоже из этих...» — подумал Феликс.

— Имеем ли мы, члены Исполнительного комитета, право заставить рабочих прекратить забастовку? — задал он риторический вопрос.

Дзержинский увидел: представители «общественных организаций» оживились. Один из них одобрительно кивнул: мол, имеете право!

— Нет, не имеем! — неожиданно сам же и ответил тот. — Забастовка — важнейшее оружие пролетариата. О прекращении забастовки мы даже не будем говорить до тех пор, пока не будут выполнены наши требования. А именно: пока по примеру рабочего Совдепа не будет создан Совет солдатских депутатов, пока не будет вооружена милиция и пока оружие не будет передано в распоряжение Совдепа!

«Вот это требования!..» — воззрился на выступающего Феликс. Шепотом спросил у стоявшего рядом парня:

— Кто это выступает?

— Не знаю, как его зовут. Знаю — большевик.

— Мы согласны призвать к возобновлению работы только тех товарищей, которые заняты на предприятиях, связанных с обеспечением населения Москвы продовольствием, с обслуживанием городского водопровода, электростанций и транспорта, — решительно закончил оратор.

Посланцы «Комитета общественных организаций» удалились, как говорится, не солоно хлебавши. В перерыве Феликс подошел к выступавшему:

— Разрешите... Я — член Главного правления польской социал-демократической партии, был членом ЦК РСДРП. Я только что из тюрьмы. Ищу связи с комитетом.

— Как вас зовут, товарищ? — вгляделся в его лицо мужчина.

— Дзержинский.

— Как же, слышал! Очень рад. — Протянул узкую ладонь:

— Ногин Виктор Павлович...

6

Паровоз с прицепленным к нему одним-единственным салон-вагоном на всех парах мчался из Питера в Псков.

Гучкову и Шульгину удалось выехать лишь потому, что никто из солдат выставленной Совдепом охраны на Варшавском вокзале не знал думцев в лицо, а начальник станции, предупрежденный комиссаром Бубликовым, выполнил приказания Родзянки.

На полпути к Луге, с поста какого-то разъезда, Гучков по железнодорожному телефону связался с Вырицей, с генерал-адъютантом Ивановым. Командующий карательной экспедицией сообщил, что с часу на час ожидает прибытия верных дивизий, чтобы без промедления двинуть их на столицу. Однако по чьему-то приказу из Питера на пути к городу разобрано полотно, а в самом его Георгиевском батальоне объявились «пропагаторы», призывающие солдат не повиноваться офицерам. «Как только подойдут надежные части, я наведу порядок — всех пропагаторов развешу по телеграфным столбам!» — заверил Николай Иудович.

Эмиссары Родзянки двинулись дальше. Но в самой Луге подозрительный одновагонный поезд окружили вооруженные повстанцы.

— Граждане! Товарищи! Мы везем Николаю повеления народной власти! — собрал все свое красноречие и все новомодные слова педавпий представитель «черной сотни» Шульгип. — Если вы пас задержите, товарищи, это отразится на судьбе революции!

В подтверждение он потряс бумагами со штемпелями Временного комитета и Совдепа.

Удалось обмануть и этих.

В десять часов вечера паровоз остановился на перроне Псковского вокзала. Тут же, через две площадки пустынных платформ, стоял состав из пяти вагонов, поблескивающий в свете фонарей темно-синим лаком, бронзовыми царскими вензелями и латунными поручнями. Все окна его ярко светились. У каждого тамбура маячили часовые, а к одному, из вагонов была приставлена устланная ковром лестница.

— О вашем приезде уведомлены, — встретил их главнокомандующий Северным фронтом генерал Рузский. — Прошу, господа! — Он показал перчаткой в сторону императорского поезда.

— Предварительно нам хотелось бы обсудить положение с вами, генерал, — оттягивая неотвратимое, сказал Гучков.

— Государь уже ждет вас, — отрицательно качнул головой Рузский.

Им ничего не оставалось, как сразу же приступить к своей миссии, хотя оба они трепетали от мысли о предстоящем: они привезли проект составленного Родзянкой манифеста об отречении Николая II в пользу сына, цесаревича Алексея.

Вот и вагон-гостиная. Зеленый шелк по стенам. Канделябры. Мебель ампир. Ворсистый ковер. Высокомерный старик в свитском генеральском мундире — дряблые напудренные щеки, склеротические жилки, седой пушок на темени, министр двора и уделов граф Фредерике, — провозглашает:

— Государь император сейчас соизволят выйти.

В ту же секунду распахивается противоположная дверь. В проеме ее появляется невысокий мужчина в серой черкеске с Георгиевским крестом над гозырями. Холодный взгляд. Расчесанная борода, подстриженные усы. Оригинал миллионно размноженного изображения — на картинах, литографиях, лубках, серебряных рублях, золотых империалах. Царь.

У Шульгина и Гучкова подкашиваются ноги.

Николай молча, жестом приглашает их к маленькому будуарному столу с гнутыми резными ножками.

Первым за столик сел Николай. Рядом с ним — граф Фредерике, затем — генерал-адъютант Рузский и начальник военно-походной канцелярии генерал-майор Нарышкин.

Гучкову и Шульгину указали на стулья у стены. Будто за столиком воссел трибунал, а они подсудимые. Оба опустились на пружинящие сиденья. Но Гучков тут же встал:

— Ваше величество! Мы приехали, чтобы доложить о том, что произошло за эти дни в Петрограде и вместе с тем посоветоваться о тех мерах, которые могли бы спасти положение...

Всю дорогу они готовились к исполнению возложенного поручения. Решили начать издалека. Теперь Гучков нарочито обстоятельно и подробно живописал картины восстания и те опасности, которые угрожают России, если пожар перекинется на фронты.

Наконец, будто очертя голову бросился в омут:

— Спасти Россию, спасти монархический принцип, спасти династию можно! Если вы, ваше величество,, объявите, что передаете свою власть вашему маленькому сыну, если вы передадите регентство великому князю Михаилу Александровичу и если от вашего имени или от имени регента будет поручено образовать новое правительство... Вот что нам, мне и Шульгину, было поручено вам передать.

Николай обвел взглядом потолок вагона. «Значит, ничего иного не придумал и Родзянко...» В голове, в ритм ударам пульса, зазвучало: «Божиею поспешествующею мило-стию, Мы, Николай Вторый, император и самодержец Всероссийский, Московский, Киевский, Владимирский, Новгородский; царь Казанский, царь Астраханский, царь Польский, царь Сибирский...» Сейчас эта торжественная формула звучала язвящей насмешкой. Но необходимость разом отрешиться от всех этих титулов не вызвала у него особенного огорчения — они всегда существовали в его сознании отвлеченно. Большинство своих царств и княжеств он и не видал. Подумал: а что станется с его собственными владениями — Нерчинским горным округом, где в рудниках добывалось для него золото и серебро; с Екатеринбургской алмазной гранильной фабрикой; Шлиссельбургским фарфоровым заводом; охотничьими угодьями в Белой Веже и Гатчине; собственными его дворцами в Петрограде и окрест, в Москве, Киеве, Ливадии... От всего этого ему отказываться было жаль. Но тоже без остроты, без глубокого переживания, с привкусом равнодушия... Все от бога.

Он опустил взгляд с потолка и неторопливо повел его по стенам, не задерживаясь на предметах и лицах, пока не остановился на торчащей перстом фигуре Гучкова.

Все сидели замерев, затаив дыхание.

— Раньше вашего приезда и после разговора по прямому проводу генерал-адъютанта Рузского с председателем Государственной думы я думал в течение утра, — четко и негромко проговорил Николай. — Во имя блага, спокойствия и спасения России я был готов на отречение от престола в пользу своего сына, но теперь...

Все, кроме престарелого, так ничего и не понимающего графа Фредерикса, подались вперед.

— ...Теперь, еще раз обдумав положение, я пришел к заключению, что ввиду болезненности наследника мне следует отречься одновременно и за себя, и за него, так как разлучиться с ним я не могу.

Это решение было неожиданным для всех.

— Облик маленького Алексея Николаевича был бы смягчающим обстоятельством при передаче власти, — растерянно пробормотал Гучков.

Генерал Рузский нашелся:

— Его величество беспокоится, что если престол будет передан наследнику, то его величество будет с ним разлучен.

— Мы не можем дать на это ответа, — впервые подал голос Шульгин.

Все снова замолчали, словно бы не зная, что делать дальше.

— Давая свое согласие на отречение, — опять произнес Николай, — я должен быть уверенным, что вы подумали о том впечатлении, какое оно произведет на всю остальную Россию. Не отзовется ли это некоторою опасностью?

— Нет, ваше величество, опасность не здесь! — забыв о церемониале, воскликнул Гучков. — Мы опасаемся, что, если объявят республику, тогда возникнет междоусобие.

Ему на подмогу опять пришел Шульгин. Он тоже стал рассказывать об обстановке в столице:

— В Думе ад, это сумасшедший дом. Нам придется вступить в решительный бой с левыми элементами, а для этого нужна какая-нибудь почва. Относительно вашего проекта разрешите нам подумать хотя бы четверть часа.

— У всех рабочих и солдат, принимавших участие в беспорядках, есть уверенность, что водворение старой власти — это расправа с ними, — начал вторить Шульгину

Гучков. — Поэтому нужна полная перемена. Нужен такой удар хлыстом, который сразу переменил бы все.

— Хотите еще подумать? — не скрывая иронии, осведомился Николай.

— Нет, — решился Гучков. — Я думаю, что мы сможем сразу принять ваши предложения. Когда бы вы могли совершить самый акт?

Он расстегнул папку темной крокодиловой кожи:

— Вот проект, если бы вы пожелали...

— Проект нами уже составлен, — ответил, поднимаясь, Николай.

Все поспешно вскочили. Даже Шульгин и Гучков, подражая генералам, вытянулись.

Царь вышел из вагона.

Через несколько минут он вернулся. Протянул Гучкову листок размером в четвертушку писчей бумаги. Это был акт об отречении.

Отныне Николай II переставал быть «его величеством императором Всероссийским» и становился гражданином Николаем Александровичем Романовым.

— Надлежит решить еще несколько вопросов, менее значительных, — произнес с виноватым видом Шульгин. — Необходим ваш указ о назначении председателем совета министров князя Львова. Желательно, чтобы на указе была проставлена дата раньше часа отречения. Сие нужно, чтобы подчеркнуть преемственность власти.

— Хорошо. На два часа раньше? Оба думца согласно кивнули.

— Кого бы вы хотели видеть верховным главнокомандующим? — продолжил Гучков.

— Мною решено уже раньше: великого князя Николая Николаевича, — ответил Николай.

— Остается нерешенным вопрос о главнокомандующем войсками столичного округа... — начал Шульгин. — Генерал Иванов не...

Но его прервал Рузский:

— Когда вы были уже в пути, поступило ходатайство от Родзянки. Михаил Владимирович предложил кандидатуру генерала Корнилова. Государь одобрил и дал указ правительствующему сенату о назначении.

— В таком случае наша миссия исчерпана, — с облегчением проговорил Гучков.

Но его спутник не удержался:

— Разрешите узнать, ваше величество, о ваших лпч-ных планах. Вы прямо отсюда поедете в Царское Село?

Романов задумался.

— Нет... Я хочу сначала проехать в Ставку. Может быть, заеду в Киев, чтобы проститься с матушкой... Л затем и в Царское.

— Мы приложим все силы, чтобы облегчить вашему величеству выполнение ваших дальнейших намерений! — с жаром воскликнул Шульгин.

Спустя несколько минут, оставив вагон-гостиную, эмиссары отправили в Петроград телеграмму:

«Просим передать председателю Думы Родзянко: государь дал согласие на отречение от престола в пользу великого князя Михаила Александровича с обязательством для него принести присягу конституции. Поручение организовать новое правительство дается князю Львову. Одновременно верховным главнокомандующим назначается великий князь Николай Николаевич. Манифест последует немедленно в Пскове. Как положение в Петрограде. Гучков. Шульгин».

Через час, глубокой ночью, с дубликатом манифеста об отречении посланцы Родзянки отбыли в столицу.

Когда за окнами вагона потянулись пригороды Питера, уже вовсю занялось утро.

Утро пятого дня революции.

Глава шестая.

3 марта

1

В полупустом вагоне второго класса Путко ехал в направлении Риги. Чем ближе к линии фронта, тем пассажиров становилось все меньше. Лишь офицеры. В одном купе началось дорожное застолье, в другом — преферанс. Антон остался один.

Он был рад этому — возможности неторопливо, не прерываясь ничем, под ритмично-успокаивающее постукивание колес перебрать в памяти все случившееся, как бы взглянуть на события минувших дней и на самого себя со стороны.

Багажа у него с собой немного. В трофейном, обшитом рыжим собачьим мехом ранце — смена белья, полотенце, щетка, мыло, бритвенный прибор. — А под бельем — плотно уложенные, отяжелившие ранец стопки «Известий» с «Приказом № 1» и листовки с лаконичным обращением: «Товарищи!»

Антону нет надобности расстегивать ранец и доставать листовку, чтобы восстановить ее текст. Он запомнил его слово в слово. И сейчас, скользя невнимательным взглядом по заснеженным перелескам под низким серым небом, как бы читал заново:

«...Настал час освобождения порабощенного народа, настал час мести и расправы с царским правительством!..

Переполнилась чаша терпения!

Пролетариат выступил с голыми руками и открытой грудью — и он нашел братский отклик в революционной армии. Только продажная рука полицейских наемников не дрогнула, давая залпы в безоружный народ, рвущийся к свободе. Армия с вами, товарищи, и в этом залог победы второй российской революции».

Последние три слова были выделены крупно, черно и будто бы звучали торжественно и тревожно.

«...Вернуться назад нельзя, вернуться назад — это значит предать восставших солдат и обречь их к расстрелу. Мы должны завершить начатое дело... Готовьтесь к вооруженной борьбе. Для победы нам нужна организованность, нам нужен руководящий центр движения... Долой войну! Долой царскую монархию! Да здравствует Временное революционное правительство!..»

— В этом вся суть: Родзянко и компания состряпали Временное буржуазное правительство, а мы боремся — за Временное революционное, — сказал Василий, когда Антон за час до отъезда пришел на Шпалерную, чтобы взять с собой на фронт номера газеты. Василий же помог ему уложить в ранец листы, утрамбовал, чтобы влезло больше. — Полный боекомплект. Летят уже наши снаряды! В питерском гарнизоне началось, Москва — слышал небось? — поддержала. Теперь пойдет!

Предупредил:

— Но учти, имеем сведения, что кое-кого из наших, захваченных с этими листками, генералы приказали поставить к стенке. Еще не настало время забывать о конспирации.

Помог Антону водрузить ранец за спину. Обнял. Они троекратно ткнули друг друга в щеки усами. Как давние друзья. Знакомы они сутки, а как-то незаметно с «вы» перешли на «ты».

— Тоже душа в окопы тянет, — признался Василий. — Но здесь, сам знаешь, сколько дел. Вчера восстановили Петроградский партийный комитет. Пока — как временный. Теперь надо восстанавливать нашу «Правду». Надо решать с царем. Наша линия — немедленный арест. Ну, — повторил он, — дуй-ковыляй, а то опоздаешь. Как там сказал почти что твой тезка Дантон? «Мое имя вы найдете в Пантеоне истории!»... Связь с нами держи и через армейский комитет, и прямо сам.

Перед тем, сдав в штабе восстания свой «пост»-стул Василию, Антон возвратился, наконец, в лазарет. Там все было в расстройстве. Исчезнувшего раненого никто из персонала и не хватился. Он попросил выдать воинские документы, незнакомый врач тут же их и оформил. Путко поднялся к себе в палату. Она была пуста. Койки перестланы заново, только на его тумбочке все нетронуто. Он прилег на кровать, поверх одеяла, чтобы немного передохнуть перед дорогой, а проснулся, когда уже наступили сумерки.

— Ну вот, слава богу! — услышал он над собой голос Наденьки. — Я уж думала, полные сутки заберете.

— Ох, Надя-Надежда! — Он сел, чувствуя себя превосходно выспавшимся и как никогда бодрым. — Пожевать чего-нибудь найдется? Я, как из вашей хаты ушел... — И сам удивился:

— Надо же, так ничего и не ел!

— Сейчас, миленький! — всплеснула она руками. — Я все сберегла!

— А где мои... однопалатники? — огляделся он.

— Есаул к своим казакам убег. Ужас как матерился напоследок. А тот, в пах раненный, — преставился. Уже . почти весь лазарет опустел — кто куда. — Она запнулась. — А вы?

— И я, Наденька. Соберу свои вещички — и на фронт.

— И вы, значит... — санитарка запнулась. — Дежурство мое кончилось. На улице темно, фонари побили... Хулиганы шастают... Вы меня пе проводите?

— С великим удовольствием!

По дороге после десятка молчаливых шагов она спросила:

— А жена у вас есть?

Антон подумал: «Ольга?.. Жена, да не моя...» Усмехнулся:

— Есть. Пушка по имени «гаубица» — вот моя жена. — И сам спросил:

— А у тебя? Не муж, конечно, — молода! Парнишка-дружок?

— А-а, был, — она с досадой отмахнула варежкой. — Соседский. Губошлеп.

Они подходили уже к Александровскому мосту.

— Помните: Катя, как выписался из лазарета, в ресторан меня пригласил?

— Конечно, — улыбнулся Антон. — Шоколадом-пирож-ными потчевал.

— И вином поил, — глухо, полуотвернувшись, отозвалась она. — А потом сказал: «У меня для вас, Надежда Сергеевна, сюрприз есть. Я в этой гостинице остановился, давайте поднимемся в нумер на минутку». Я и пошла... Я ведь к нему как к брату, как к Сашке... Выходила. Два месяца обмывала, с ложки кормила-, утки выносила... А он, как привел в нумер, дверь на ключ и изнасильничать хотел.

— Не может быть! — схватил ее за руку Антон.

— Едва отбилась... Слабый он еще... Девушка ткнулась в отворот его шинели:

— Тогда он с колен: «Уступи! Я тебя обожаю!..» А мне так гадко стало... Тогда он вскочил, отпер дверь — и по щеке меня: «Убирайся вон, плебейка!» — Она всхлипнула.

— Подлец! Ух какой подлец!.. — Антона захлестнула ярость. — Попадись он мне, сукин сын! Выродок! — Он обнял, прижал к себе девушку. — Успокойся! Молодчага, что сумела за себя постоять!

Она отстранилась. Снова отвернулась:

— Я никому об этом не рассказывала. Ни Сашке, ни даже маме. Только вам...

Они были уже на мосту.

— Почему же мне? Облегчить душу?

Девушка остановилась у парапета, налегла на чугунный поручень грудью:

— Вы, Антон... Антон Владимирович, все обо мне должны знать... Потому что я люблю вас...

Перевела дыхапие. Но поворачивая к нему лицо, с решимостью, будто бросаясь с моста вниз, в Неву, не давая ему вставить ни слова, заспешила:

— Полюбила вас, почитай, с первого дня, как привезли, простертого. Отчего-почему — кто знает? Люблю и ничего не могу с этим поделать. Думала: хоть какой ни будет — слепой, безногий, — мой, мой!.. На рождество с девчатами-соседками гадали. Мне вышло: если серые у тебя глаза — сбудется. Снял ты повязку, я глянула: батюшки мои! Не карие, не рыжие — серые!.. Судьба!..

Она замолкла. Повернулась к нему спиной, подставив лицо ледяному ветру:

— Вот какие дела, миленький...

Антона как оглушило. Он и раньше — в тоне девчонки, в глазах — что-то улавливал. Но не придавал никакого значения: без малого в отцы ей годится. Ну, нравится девушке — какого мужчину это не тешит? Но чтобы так...

— Послушай, Наденька... Послушай, это по молодости... Ты совсем еще молода... Это ты из жалости... Вот увидишь: пройдет... — Он бормотал всякую чушь, первое, что приходило на ум. — Через несколько часов, рано утром, я уезжаю на фронт.

— Знаю, — ответила она. — И я с вами. С тобой, — твердо поправилась она.

— Ку-уда?! — удивился он. — С ума сошла? В карман я тебя посажу?

— Я уже все узнала: сестры милосердия и санитарки там ой как нужны!

— Не глупи. Фронт — это не в куклы играть. Нашел главное:

— И о больной матери с маленьким братишкой подумай! У Александра сейчас забот невпроворот, семью он не потянет. С голоду и холоду мать и братишка твои помрут!

Она промолчала. Всхлипнула.

— Давай так: я буду писать тебе с фронта, ты мне будешь писать. Проверишь свое чувство... С бухты-барахты нельзя такое решать...

Ему почему-то представился первый ее образ, возникший в слепоте и так не соответствовавший реальному, — тоненький бледно-зеленый стебелек, который так легко сломать.

— Хорошо, — после долгого молчания проговорила она. — Обязательно напиши мне. Первый, чтобы я знала адрес. Мой запомнить просто: Полюстровский, дом 10. Дол-гинова Надежда.

Повернулась, приблизила снизу лицо с широко открытыми, светящимися в снежных сумерках глазами:

— Ты меня полюбишь, Антон. Я буду тебе хорошей женой!

Он подивился твердости ее голоса.

— А сейчас возвращайся в лазарет, отдохни перед дорогой. Я совсем не боюсь одна — каждую ночь хожу. Иди!

И даже подтолкнула маленькими ладошками в вязаных варежках.

И вот теперь, сидя у окна вагона, торопливо несшего его на юго-запад, Антон, вспоминая бурные события последних дней, непроизвольно и подсознательно испытывал чувство благодарности к девушке — будто невидимый источник излучал на него свое тепло.

Ход мыслей прервал ввалившийся в купе багровый, как из пожарного брандспойта изрыгающий струю перегара, драгун:

— Здравия желаю, поручик! У тебя свободно? Мои все в стельку! Го-го!

Он бросил на соседнюю полку чемодан, водрузил на столик штоф смирновской:

— Опохмелимся?.. Из Питера тикаешь? Лучше под германские пули, чем красной сволоте кланяться, в христа-бога душу!..

Достал из кармана походные стопки, развинтил. Наполнил до краев:

— Ко мне бы их, на пики! Го-го!.. За здоровье его величества государя императора!..

2

Родзянко, казалось, прибирал к рукам бразды правления.

Накануне, второго марта, под председательством назначенного им комиссара состоялось совещание банковских тузов. Комиссар призвал их оказать содействие новому правительству. Финансисты ответили единодушным согласием. Заявили, что всецело подчиняются думскому комитету. Постановили с одиннадцати часов сего дня открыть все банки для производства операций. Со своей стороны комиссар заверил, что будут приняты необходимые меры для охраны денежных хранилищ. Еще ранее вооруженные посты встали у Монетного двора в Петропавловской крепости и у Арсенала. Возобновили работу главпочтамт, центральный телеграф. Частично, прежде всего для нужд фронта, началось движение на железных дорогах.

Вчера же собрался совет съездов представителей промышленности и торговли, который вот уже десять лет объединял предпринимателей и купцов для представительства перед правительством. Неделю назад совет внимал князю Голицыну. Теперь он изъявил готовность «отдать себя в полное распоряжение» князя Львова. К этому же он призвал все биржевые комитеты, купеческие общества, заводчиков и фабрикантов, одним словом — весь торгово-промышленный класс России: «Забудем о партийной и социальной розни, которая может быть сейчас только на пользу врагам народа, теснее сплотимся вокруг Временного комитета!..»

Все это являло собой реальную силу и двигалось в нужном Михаилу Владимировичу направлении. Однако вне влияния оставалась стихийная масса питерского плебса, крестьянство и не подала голоса самая грозная и решающая в разыгрываемой комбинации «фигура» — действующая армия: те же пролетарии и селяне, но с винтовками в руках.

Кое-что Родзянке удалось сделать и на этом фронте. Одновременно с банкирами и предпринимателями вчера же, второго марта, заседали и питерские социалисты-революционеры. На первой своей легальной конференции они провозгласили «настоятельную необходимость поддержки Временного правительства», хотя и оговорив эту поддержку некоторыми условиями, и в то же время признали «настоятельно нужной борьбу со всякими попытками, подрывающими организационную работу Временного правительства». Конференция эсеров приветствовала вступление Керенского в правительство в звании министра юстиции «как защитника интересов народа и его свободы» и выразила свое «полное сочувствие линии его поведения в дни революции, вызванной правильным пониманием условий момента».

Судя по сообщениям из штабов фронтов, весь генералитет стоит за сохранение монархии, хотя некоторые против прихода к власти думцев. Генерал Сахаров изволил даже выразиться: «Разбойная кучка людей, именуемая Государственной думой, предательски воспользовалась удобной минутой для проведения своих преступных целей», а сам-де Родзянко «гнусная личность». Бог с ним, время образумит. Но и все они — конус горы. Вулкана. Пока еще спящего. Если же начнется извержение?..

Эсеры имеют большое влияние на армию и Советы. Через того же Керенского удалось уломать Исполком. По крайней мере, Совдеп согласился не выступать против Временного правительства. Драгоценная находка этот милейший Александр Федорович! Жемчужина в навозной куче. А ведь мог не заметить, втоптать... Насколько бы трудней тогда все было. Михаил Владимирович превосходно понимает, что кружит голову присяжному честолюбцу. Но зато и Александр Федорович на лету схватывает пожелания председателя.

Чтобы проверить свое представление о кандидате в министры юстиции, Родзянко спросил мнение о Керенском у Шульгина. «Ломает комедию перед революционным сбродом!» — лаконично охарактеризовал тот.

Итак, положение стабилизировалось. Лишь глубоко засевшей занозой впился «Приказ № 1». Если не обезвредить, начнется вокруг укола воспаление, а там и нагноение... Шульгин и Гучков как раз и должны были привезти обезвреживающее средство: всем ненавистный Николай отречется, на его место заступит больной подросток. Армия принесет присягу на верность ему. Верность присяге для солдата свята, в какое сравнение с силой присяги может идти подметный «Приказ» самозванного Совдепа? Регентом будет Михаил. Метко определил профессор: «Один — больной, другой — глупый». Страстное увлечение Михаила — лошади. Вот и пусть себе скачет аллюром три креста... Есть кому управлять державой: свято место пусто не бывает.

И вдруг телеграмма от Гучкова и Шульгина из Пскова, перепутавшая все фигуры на доске и заведшая в цейтнот партию, которая казалась уже выигранной.

Первым, кому Родзянко показал бланк, был Милюков. Павел Николаевич оценил нелепый ход, сделанный Николаем II:

— Такая перемена делает защиту конституционной монархии еще более трудной, ибо отпадает расчет на малолетство нового государя, составляющее естественный переход к укреплению строгого конституционного строя.

Поразмыслил и с обычной профессорской витиеватостью добавил:

— Царь не хочет рисковать сыном, предпочитая рисковать братом и Россией в ожидании неизвестного будущего.

Думая, как всегда, прежде всего о себе даже и в эту критическую минуту, отказываясь от решения, до известной степени подготовленного, он вновь открывает вопрос о монархии. Такова его последняя услуга.

Услуга и впрямь оказалась медвежьей: кто такой Михаил? По какому праву он вдруг становится монархом? Сын, цесаревич — это законный наследник. Младший же брат — просто один из отпрысков императорской фамилии.

Но тут же в мозгу Родзянки пробуравилось: «А почему, собственно говоря, не Михаил? Кому в толпе известны тонкости династических установлений? Для черни что Алексей, что Михаил — одна сатана. Оба — великие князья. И тот и другой — самые близкие царю по крови».

Его нисколько не обескуражило, что минуту назад он думал совсем иначе. Настоящий политик должен уметь быстро менять решения. Важна цель. Если Михаил возложит на себя корону, монархия сохранится. Не возложит — рухнет. Нынче не 1613 год. Это в ту благословенную смуту, которая сейчас кажется детской игрой, решалось просто: не тот царь, так другой. Когда после смерти царя Федора оборвалась династия святого Владимира, взамен нее поставили представителя другого рода — Михаила Романова. Выбирай: не из Рюриковичей — так из Годуновых, не из Годуновых — так из захарьиных... Все одно царь. А нынче у монархического строя есть альтернатива — строй республиканский. Не доросла еще Россия до добропорядочной буржуазной республики. Такой, как, например, Франция. Если рухнет стена империи, за развалинами ее может оказаться не долина, а бездна...

Родзянко вызвал служителя:

— Наведите справки, где сейчас находится великий князь Михаил.

Служитель был из давних, многоопытных. Тотчас доложил:

— Их высочество пребывают на Миллионной, у князя Путятина.

Михаил Владимирович позвонил новому премьеру, Львову:

— Прошу вас, Григорий Евгеньевич, без промедления собрать сколько можно членов вашего кабинета в Мариин-ском дворце.

Здесь, в Таврическом, распорядился, чтобы Гучков и Шульгин, как только объявятся, поспешили на Миллионную.

Снова все чинно расположились за столом в форме полукольца, застланным темно-красным, ниспадающим до самого пола бархатом. Родзянко изложил суть дела. Профессор Милюков решительно поддержал:

— Любыми путями, во что бы то ни стало нужно сохранить конституционную монархию! Хотя бы до Учредительного собрания. Укрепление нового порядка возможно лишь при сильной власти, которая нуждается в привычном стимуле.

Керенский, использовавший каждый час пребывания в Таврическом дворце для того, чтобы потолкаться в помещениях Совдепа, а также побывавший уже и в полках, лучше остальных знал настроение рабочих и солдат.

— Улица не допустит воцарения Михаила, — сказал теперь он.

— Изложим великому князю все «за» и «против», — предложил Родзянко. Позвонил на Миллионную, попросил Михаила принять их, а министрам порекомендовал:

— Выезжайте по одному, моторы оставляйте подальше от дома Путятиных, идите пешком. У самого особняка я распорядился выставить офицерский караул. На всякий случай.

И вот все расселись на банкетках и креслах в зале-салоне с большим концертным роялем. Будто собрались для праздной беседы, а не решать судьбу государства. Появился тонколицый бледный человек. Отвесил короткий, одной головой, поклон. Молодой этот человек тоже походил не на помазанника божьего, а на маэстро, зачем-то переодевшегося в гвардейский мундир. Казалось, сейчас он и сядет к роялю.

Милюков торжественно изложил доводы «про», Керенский — «контра».

Михаил выслушал молча. Предложение принять корону было для него совершенно неожиданным:

— Прошу дать мне некоторое время на размышление. Он вышел. Тут же в салон заглянул его секретарь:

— Их высочество приглашают вас, Михаил Владимирович.

В кабинете они остались с глазу на глаз.

— Ответьте мне откровенно: сможете вы гарантировать мне жизнь, если я... — голос Михаила предательски дрог-нУл, — если я приму престол?

Родзяпко, не скрывая презрения, смерил его взглядом:

— Не могу: твердой вооруженной силы я за собой не имею.

Великий князь потоптался. Подошел к двери, в нерешительности открыл ее. Переступил порог салона:

— Господа, я не могу принять престола. Потому что... потому... — он не договорил. Наклонил голову. Все увидели: по его щекам текут слезы.

— Ваше императорское высочество! — с пафосом воскликнул Керенский. — Я принадлежу к партии, которая запрещает мне соприкосновение с лицами императорской крови. Но я буду утверждать перед всеми — да, перед всеми! — что я глубоко уважаю вас! Ваше высочество, вы благородный человек! Отныне я буду говорить это всюду!

— Благородный человек... — громко, так, что услышали многие, прошептал Милюков, оборачиваясь к Родзянке. — Только страх за себя — и ни любви, ни боли за Россию.

Сюда же, на Миллионную, были вызваны для составления текста манифеста об отречении два опытных правоведа. Вскоре документ, ставящий последнюю юридическую точку в летописи трехсотчетырехлетней династии Романовых, был составлен. Для него хватило семнадцати строк. Однако по настоянию Родзянки в манифест были включены такие слова: «...посему, призывая благословение божие, прошу всех граждан державы Российской подчиниться Временному правительству, по почину Государственной Думы возникшему и облеченному всей полнотой власти».

Михаил Романов подписал манифест и протянул его Родзянке.

«С паршивой овцы...» — подумал Михаил Владимирович. Обнял великого князя, поцеловал и повторил фразу Керенского, но с иронией и сарказмом:

— Вы — благороднейший человек!..

3

Шел всего только третий день, как Феликс Дзержинский был на свободе, а он уже с головой окунулся в партийную работу.

Еще вчера ночью, как только объявили перерыв в заседании Исполкома Московского Совдепа, Ногин привел его в дом на Покровке, в помещение Московского союза потребительских обществ, где устроили свою штаб-квартиру большевики.

— Познакомьтесь, товарищи, — Виктор Павлович обратился к четверым горячо спорившим людям.

На его голос обернулась женщина. Невысокая, худая. В пенсне. Туго зачесаны назад, собраны в пучок волосы, лишь выбился на высокий лоб черный локон. Скорбные скобки у губ. Сутуловатость плеч. Безошибочные меты, какие оставляет тюрьма... Но Феликсу показалось в ее облике что-то знакомое. И она, характерным движением поправив пенсне на переносице, строго-внимательно посмотрела на пришедшего.

— Я вас уже видела... В Париже?

— Правильно! — вспомнил и он. — В одиннадцатом году. У Владимира Ильича на Мари-Роз.

— Товарищ Юзеф?

— Правильно. А вы товарищ Землячка?

— Старые знакомые, — констатировал Ногин. — Розалия Самойловна — секретарь нашего Московского большевистского комитета партии. Это — Петр Гермогенович Смидович, — представил он одного из мужчин. — Скворцов-Степанов...

— А вас я тоже знаю, давным-давно! — широко улыбнулся Феликс, протягивая руку самому старшему из находившихся в комнате, — грузному, с окладистой седой бородой. — Василий Васильевич Галерка — не ошибся?

— Давно так меня величали, давно... — пророкотал тот. — Теперь позволительно и истинным нареченным именем: Михаил Степанович Ольминский.

— Собирается старая гвардия, — заключил Ногин.

— Действительно, уже не молоды, — сказала Землячка. — Не будем терять времени: что в Исполкоме?..

Здесь, в городском комитете партии, наконец-то развернулась перед Дзержинским полная картина происходящего. Оказывается, еще за неделю до восстания в Питере, в канун Международного женского дня, Московский комитет РСДРП выпустил листовку: «Довольно молчать!.. Долой войну! Долой царское правительство! Да здравствует демократическая республика!..» — и призвал к проведению митингов и демонстраций. Отзвук тех демонстраций проник даже в стены «Бутырок». Когда Петроград поднялся, московские власти постарались скрыть сообщения из столицы от москвичей — всем газетам было строжайше запрещено писать о выступлениях народа. Однако и Смидович, и Ольминский, и Скворцов-Степанов получали сведения по телефону. От питерских большевиков приехала Конкордия Самойлова, а следом Бюро Центрального Комитета прислало специального курьера с полной информацией о всеобщей забастовке и подробными инструкциями. В тот же день все средства, какие только были у большевистского московского подполья, — шапирографы, ротаторы, машинки «ундервуды» — были пущены в дело: как можно шире распространить известия! На первом же заседании восстановленного Московского комитета партии решили: призвать пролетариат второй столицы также к всеобщей забастовке, вывести рабочих на улицу, на демонстрации, по примеру Питера и используя опыт пятого года — создать Совет депутатов.

Уже вечером 27 февраля был создан Временный революционный комитет рабочих и других демократических организаций. Из пяти членов президиума этого комитета — двое большевиков: Смидович и Ногин. На следующий день солдаты под руководством большевиков захватили типографию Сытина и начали выпускать «Бюллетень революции». Всеобщая забастовка охватила и Москву. Совдеп создан. Но к сожалению, как и в Питере, большинство мест в нем принадлежит меньшевикам, эсерам. Хорошо хоть, что в редакцию «Известий» вошел Скворцов-Степанов. Он и настоял, чтобы в газете был перепечатан питерский «Приказ № 1». Новый командующий округом, подполковник Грузинов, потребовал, чтобы этот приказ был объявлен недействительным для Московского гарнизона, рвет и мечет, добивается помещения в газете опровержения.

— Ни в коем случае опровержения не давать. Больше того: как можно скорей составить свой, московский приказ в духе питерского, — в тоне Землячки была мужская жесткость. — Немедленно приступать к налаживанию выхода нашей, большевистской газеты. Вам, старейшему литератору, Михаил Степанович, и карты в руки.

— Согласен. Думаю, назвать ее надо так же, как называется нынешняя ленинская, — «Социал-демократом», — предложил Ольминский.

— Очень хорошо. Второе: продолжать вооружать рабочих. Тех винтовок и револьверов, какие отобрали у полиции, мало. Взять в воинских частях. Организовать охрану заводов. Пресекать грабежи. Навести в Москве революционный порядок.

Феликс слушал, вбирал в себя и думал: что же поручат ему?

— Прежние методы и навыки работы непригодны для новых условий, — продолжала Землячка. — Мы привыкли к подполью, а теперь, наоборот, нужно на самую вершину — чтобы нас видели и слышали! Вовсе районы, на все заводы, в каждую казарму! Призвать рабочих и солдат вступать в нашу большевистскую партию! При Московском комитете создать Военное бюро.

Вот что жаждет его душа!.. Военное бюро. Борьба за привлечение на сторону революции армии.

Утром в комитет партии стали стекаться новые сведения о развитии событий в Москве. Одно из сообщений: подожжено здание охранного отделения в Большом Гнездниковском. Видели, что поджигали сами жандармы.

«Заметают следы, — подумал Дзержинский. — Как позавчера в «Бутырках»...»

— В Спасские казармы, — распределяла поручения секретарь комитета. — В Рогожский район. В бригаду ополчения. На завод Гужона. Вы — в Астраханские казармы... Нам нужно создать Совет солдатских депутатов.

Вечером этого же дня, бесконечного дня третьего марта, Феликс Дзержинский, вернувшись из Астраханских казарм, пришел в думу, на заседание Совдепа и выступил с речью. Закончил он ее словами:

— То, что теперь делается в России, является только началом великого здания борьбы... Да здравствует русская революция! Да здравствует возрожденный Интернационал! Да здравствует социалистический строй!..

Как сброшенные кандалы, все старое ушло в прошлое. Он уже полностью чувствовал себя в строю.

4

В то самое время, когда, соблюдая столь непривычную для коренных думцев конспирацию, министры Временного правительства собирались на Миллионной, в особняке князя Путятина, в самом Таврическом дворце, все в той же комнате бюджетной комиссии, шло очередное заседание Исполкома Петроградского Совдепа.

Депутаты-большевики внесли предложение:

— Пора решать вопрос об аресте Николая и прочих членов династии Романовых.

Двери комнаты были распахнуты, и, как обычно, набилось много рабочих и солдат. Вдоль стен и на скамьях одобрительно загудели.

— Какая предлагается конкретная формулировка? — поднял над головой карандаш Чхеидзе.

— Послать отряд революционных солдат, арестовать — вот и вся формулировка! — сказал один из депутатов.

Его поддержали смехом и хлопками.

— Нет, так мы не можем! — оглядел собравшихся по-верх очков председатель Исполкома. — Теперь существует министерство юстиции во главе с товарищем Керенским. Вы все читали, надеюсь, сообщение Временного комитета о том, что впредь аресты будут производиться не иначе как по особому в каждом случае распоряжению. Коль есть правительство, только оно и вправе...

Смех и аплодисменты сменились ропотом. Чхеидзе очень чутко улавливал настроение собравшихся.

— Но мы, конечно, можем запросить Временное правительство, как оно отнесется...

— Тогда предлагаю такую конкретную формулировку, — встал Василий. Он выделил голосом это спиралевидное слово. — «Исполнительный комитет постановляет династию Романовых арестовать». Точка. Нет возражений? Дальше: «Предложить Временному правительству произвести арест совместно с Совдепом». Точка. А если они в Мариинском начнут вилять — вот тогда и запросить, как это самое правительство отнесется к тому, что Совдеп сам произведет аресты.

— Правильно! Так и записывай! Тут тебе и формулировка, и запрос — чин по чину!..

Возразить было нечего. Дальше пошло без закавык. Великого князя Михаила решили арестовать тут же, в Питере. Предстояло лишь узнать, где он находится. Что касается великого князя Николая Николаевича, главнокомандующего Кавказской армией, то вызвать его под каким-нибудь предлогом в столицу, уже в пути установить за ним строгое наблюдение и задержать тотчас по приезде. Александру Федоровну держать под арестом в Царском Селе.

— Подготовку и сами аресты прошу поручить штабу восстания, — снова поднялся Василий.

Так и решили. Чхеидзе и товарищу председателя Исполкома Скобелеву предложили довести об этом решении Совдепа до сведения Временного правительства.

О том, что великий князь Михаил в данную минуту обретается всего в нескольких кварталах от Таврического, где ведет беседу с членами Временного правительства и в том числе с министром юстиции и вторым товарищем председателя Исполкома Совета, никто из депутатов не знал.

5

В дом Павлуцких прибежал якут-возница:

— Уцицельница! Твоя пельцер грузя — умом сошел! У Зины захолонуло сердце:

— Где он?

— В лавке!

Лавка купца Игумнова была на краю Покровского.

На ходу надевая полушубок, учительница бросилась туда. У лавки, как всегда, толпился народ — и односельчане, и приезжие из соседних наслегов. Еще издали Зина увидела Серго. На крыльце, над толпой что-то кричит, машет рукой, в которой скомкана лисья шапка, буйные кудри растрепались.

Подбегая, услышала:

— Революция! Царя Николашку скинули!.. Теперь вы все — свободные люди! От чиновников, от своих тойонов свободные!..

Тут только она поняла. Остановилась. Перевела дух. Вот что означает одно-единственное слово в телеграмме, которую она получила от мужа сегодня утром: «Поздравляю».

Серго уже больше двух недель как оставил Покров-ское — объезжал свои «владения», свои «пол-Европы», как он говорил. Телеграмма была из поселка Синек верстах в сорока отсюда.

Зина протиснулась к крыльцу. Серго — прямо на людях — обнял ее, подхватил на руки, начал целовать:

— Революция! Понимаешь, революция!

— Надень шапку, сумасшедший, простудишься! Застегнись! Закутай шею! Откуда ты узнал?

— Товарищи сообщили. Они в Якутске уже два дня как узнали. Меня искали по всем наслегам — специально человека послали. Приказано срочно явиться! Будем старую власть выметать, новую создавать. Собирайся — и едем!

— Что ты! У меня же школа. Дети... Он нахмурился. Опустил голову:

— Да... Не подумал... Нельзя их бросать...

— Ты поезжай. А я приеду, как только смогу.

— Да, я должен ехать! В больнице без меня управятся. Мне нужно немедленно в Якутск!

Он снова обнял, подхватил жену на руки:

— Го-го-го, Зиночка! Такое теперь начинается! Земля во сто раз быстрей закружится!..

6

Спустя час после того как Николай Романов поставил свою подпись под манифестом об отречении, дворцовый комендант Воейков распорядился дать сигнал об отправлении императорского поезда. Конечным пунктом маршрута был обозначен Могилев.

Приближенные еще не теряли надежды, что государь, очутившись в Ставке, среди преданных войск, отменит свое поспешное решение, и все возвратится на круги своя.

Сам же Николай без промедления отошел ко сну. Но прежде достал тетрадь в черной шагреневой коже, перелистал чистые линованные страницы и старательно записал впечатления этого бурного дня, завершив их фразой: «В час ночи уехал из Пскова с тяжелым чувством пережитого. Кругом измена, и трусость, и обман!»

На следующий день, поспав долго и крепко, проснувшись далеко за Двинском, он отметил, что за окном солнце и мороз, почитал книгу о Юлии Цезаре, а затем, за обедом в салон-вагоне, старательно пережевывая мясо, сказал дворцовому коменданту:

— Передайте Родзянке следующие мои пожелания: из Могилева я хочу проехать в Царское Село. Там я буду проживать в Александровском дворце, а затем намерен отбыть с семьей в порт Романов на мурманском берегу и далее к кузену Георгу в Великобританию.

Повеление было немедленно выполнено. Вскоре поступила ответная шифротелеграмма:

«Его императорскому величеству. Временное правительство разрешает все три вопроса утвердительно; примет все меры, имеющиеся в его распоряжении: обеспечить беспрепятственный проезд в Царское Село, пребывание в Царском Селе и проезд до Романова на Мурмане. Министр-председатель князь Львов».

Обращение «его императорскому величеству» все — и Николай Романов, и свитские — восприняли как должное.

По другой железной дороге, через Дно и Витебск, катил из Вырицы в Ставку эшелон с Георгиевским батальоном, предводительствуемым генерал-адъютантом Ивановым.

Прибыв в Могилев, батальон наконец-то выгрузился из вагонов. Но это был уже другой батальон — ветераны-солдаты с крестами и медалями на черно-желтых лентах построились в колонну и, печатая шаг, промаршировали в свои казармы под красными флагами.

Между тем в самой Ставке, в губернаторском доме над Днепром, генерал Алексеев составлял циркулярное предписание главнокомандующим всеми фронтами российской армии. Он нервно черкал и перечеркивал строчки, пока не составил лаконичный текст, который гласил:

«Из Петрограда начинают разъезжать и появляться в тылу армии какие-то делегации, именующие себя делегациями от рабочей партии и обезоруживающие полицию и офицеров. Прошу принять самые решительные меры, чтобы этот преступный элемент не проникал в армии, имея на узловых станциях достаточно сильные караулы.

Если же таковые шайки будут появляться, то надлежит немедленно их захватывать и предавать их тут же на месте военно-полевому суду. Нам всем надо принять самые решительные меры, дабы дезорганизация и анархия не проникли в армию».

Эта телеграмма поступила и в Петроград, в канцелярию Временного правительства, и была тотчас доложена Гучкову. Новоиспеченный военный и морской министр поспешил к прямому проводу, чтобы узнать от начальника штаба подробности:

— Господин генерал, только что получили вашу тревожную телеграмму о беспорядках в некоторых пунктах Северного фронта. В Петрограде общее успокоение умов идет довольно быстро вперед. Очень рассчитываю, что это влияние через некоторое время скажется и у вас на фронте.

Алексеев был настроен менее оптимистично.

— Разбежавшиеся из войсковых частей Петроградского гарнизона нижние чины теперь появляются в ближайших гарнизонах тыла Северного фронта и оказывают растлевающее влияние на такие же запасные полки, как и составлявшие гарнизон Петрограда, — ответил он. — Не без влияния гастролеров из Петрограда или Москвы в Минске арестованы командующий войсками и начальник штаба. Приказал всех таких приезжающих предавать военно-полевому суду по возможности на месте для быстрого приведения в исполнение приговоров.

Он сделал паузу, подождал, не поступит ли возражений от поставленного революцией министра, и продолжил:

— Главнокомандующие принимают все меры к тому, чтобы сохранить от всякого влияния боевую силу. Генерал Корнилов проехал через Могилев и будет завтра в Петрограде.

Появление делегаций от Советов депутатов и боевых групп «рабочей партии» для разоружения полицейских — это оказалось еще полубедой.

Не успел закончиться разговор с Гучковым, как поступила телеграмма из Пскова от генерала Рузского. Ознакомившись с нею, Алексеев взялся за составление еще одного послания — на этот раз на имя верховного главнокомандующего великого князя Николая Николаевича. Депеша Рузского вызвала у начальника штаба особенную тревогу. Это отразилось в строках его донесения:

«Всеподданнейше доношу: Главкосев телеграфирует, что Петроградским Советом Рабочих и Солдатских депутатов издан «Приказ № 1» Петроградскому гарнизону о выборах комитетов из представителей от нижних чинов, о главенствующем значении самого Совета и взаимоотношениях между офицерами и нижними чинами. Приказ этот распространяется в воинских частях и вносит смущение в умы... Донося об изложенном вашему императорскому высочеству, докладываю, что одновременно с сим я спишусь с председателем совета министров, председателем Государственной Думы и военным министром, указывая, что при продолжении подобной неурядицы зараза разложения быстро проникнет в армию и армия станет небоеспособной.

Генерал-адъютант Алексеев».

Пока новый главнокомандующий, еще пребывающий на Кавказе, осознает значение надвинувшейся опасности, пока раскачаются князь Львов и Родзянко... Время не терпит. «Приказ № 1», — Алексеев сам с карандашом проштудировал его, — зараза пострашней чумы, холеры или оспы. Те эпидемии могут вызвать смерть сотен и тысяч, эта вызовет смерть всей российской армии, а следом — и смерть России.

Начальник штаба пригласил генерал-квартирмейстера Лукомского, в ведении коего помимо прочих находились службы разведки, контрразведки и полевой жандармерии:

— Соблаговолите, Александр Сергеевич, принять все меры, чтобы ни один экземпляр этого отвратительного листка не проник в действующую армию. Проверять личные вещи каждого солдата, прибывающего на фронт! Досматривать грузы! В первую очередь те, где пунктом отправления значится Петроград. Обнаружение «Приказа № 1» должно расцениваться как основание для применения высшей кары. Вы меня понимаете?

— Так точно, ваше высокопревосходительство! — Лу-комский сделал пометку в тетради. — Позвольте уточнить: проверять только нижних чинов?

— Всех — вплоть до унтер-офицеров и фельдфебелей. На офицеров сие распоряжение, безусловно, не распространяется. Они верные слуги престола, наша надежда и наша опора.

Старый генерал иногда позволял себе говорить с пафосом.

7

Глубокой ночью Путко прибыл в Венден, где размещался второй эшелон Одиннадцатой армии, в составе которой действовала его отдельная штурмовая полевая батарея. Антон решил во что бы то ни стало вернуться именно в нее — к солдатам, с которыми прошел весь путь, начиная с Юго-Западного фронта, с предгорий Карпат, и до столь памятной газовой атаки немцев совсем неподалеку отсюда, в районе Икскюля. На батарее — Петр Кастрюлин, Авдей, Цвирка — его крепкая большевистская ячейка. Надежная опора...

Где сейчас его батарея? Утром нужно явиться в управление артиллерии армии, сдать проездные документы, получить предписание и назначение. Как бы там ни было, а завтра — нет, уже сегодня! — он увидит всех своих братушек-ребятушек.

Поручик протиснул руки в лямки, поправил за спиной тяжелый ранец.

Нет, не с пустыми руками возвратился он из Питера на фронт.

Дальше
Место для рекламы