Содержание
«Военная Литература»
Проза войны

Глава четвертая.

СМЕРТЬ ПЕРЕД РАССВЕТОМ

1

Шубин высадил десант в Ригулди на рассвете.

Берег был плохо виден. Потом он осветился вспышками выстрелов, и торпедные катера смогли подойти к причалам.

Морская пехота хлынула на них, переплеснув через борт.

Шубин приказал не выключать моторы. За их ревом не слышно было, как загрохотал дощатый настил под ударами множества ног, как, обгоняя друг друга, заспешили пулеметы и перекатами пошло по берегу устрашающе грозное русское: "Ура-а!" Но Шубин не вслушивался в то, что происходило на берегу. Едва последний пехотинец очутился на причале, как торпедные катера, развернувшись, быстро отскочили от берега.

Таково одно из правил морского десанта. Высадил - отскочил! Выполнив задачу, корабли должны немедленно же отходить, иначе их в клочья разнесет артиллерия противника.

- Пусть теперь пехота воюет, - говорил Шубин, стремглав уходя от причалов в море. - А у меня пауза! Я свои тридцать два такта не играю.

Шутливое выражение это, как и многие другие шубинские выражения, часто с улыбкой повторяли на флоте. Известно, что связано оно с теми давними временами, когда Шубин-курсант участвовал в училищном оркестре. Он играл на контрабасе, впрочем, больше помалкивал, чем играл, вступая, по его словам, только в самые ответственные моменты!

Однако был случай - в начале войны, когда Шубину пришлось сыграть "свои тридцать два такта".

Он высаживал разведчиков в районе Нарвы. Было это поздней осенью, свирепый накат не позволял подойти вплотную к берегу.

Что делать? Разведчикам предстояло пройти много километров по болотам во вражеском тылу. Сушиться, понятно, негде. А обогреваться - так разве что огнем противника!

"Порох держать сухим!" Кромвель, что ли, сказал это своим солдатам, которые собирались форсировать реку?

Подумаешь: река! Заставить бы этого Кромвеля высаживать десант на взморье в сильный накат!

Порох порохом, но нельзя же забывать про обувь и одежду. Их тоже надо сохранить сухими!

Пришлось дополнить Кромвеля, Шубин не стал произносить афоризмы с оглядкой на историков. Он просто отдал команду, и всё! Приказал своим матросам прыгнуть за борт и взять разведчиков "на закорки".

По счастью, фашисты понадеялись на штормовое море и свирепый накат, - в общем, прохлопали наш десант, - и вереница "грузчиков", шагая по пояс в воде, потянулась к темному берегу...

В Ригулди не понадобились столь решительные действия.

Через некоторое время Шубин вернулся к причалам, чтобы эвакуировать раненых. К полудню сопротивление фашистов на берегу было окончательно сломлено. Берег стал нашим.

С. несколькими матросами Шубин пошел взглянуть на концлагерь, находившийся поблизости от Ригулди. О нем слышал давно, еще на Лавенсари.

Ветер к утру переменился и дул с берега. Откуда-то из коричневых зарослей наносило желтый удушливый дым. Завихряясь вокруг прибрежных сосен, он медленно сползал к белой кайме прибоя.

Моряки, по щиколотку в дыму, прошли лесок и, выйдя на опушку, увидели лагерь для военнопленных.

Три ряда колючей проволоки были порваны, скручены в клубки. На стенах невысоких бараков белели каллиграфически исполненные надписи, а под ними валялись груды черной одежды - трупы выглядят всегда, как груды одежды. Рядом с эсэсовцами, оскалив пасти, лежали мертвые овчарки.

Странно, что в центре лагеря, между бараками, высились штабеля, как на дровяном складе.

Присмотревшись, Шубин понял, что это не дрова, а мертвые люди, приготовленные к сожжению!

Трупы лежали не вповалку, но аккуратными рядами: дрова, поперек дров трупы, снова дрова, и так несколько слоев.

Из-под поленьев торчали бескровные руки со скрюченными пальцами и ноги, прямые, как жерди, в спадающих носках.

С наветренной стороны трупы обгорели. На краю площадки штабелей уже не было. Вместо них темнели кучи пепла, над которыми вились огоньки.

Так вот откуда этот тошнотворно-удушливый запах!

Шубин мельком взглянул на сопровождавших его матросов. У Дронина дрожала челюсть. Степаков грозно поигрывал желваками, -а Шурка, вытянув худую шею, удивленно таращил глаза.

- Отвернись, сынок! - сказал Шубин, ласково беря его за плечи. - Нехорошо тебе на это смотреть!

За спиной послышалась дробь чечетки.

Что это? Какой безумец отплясывает чечетку на пожарище, среди мертвых?

А! Это уцелевшие узники концлагеря!.. Проходя мимо, они стучат деревянными-подошвами своих башмаков. Да! Похоже на чечетку, только замедленную, монотонную.

Люди никак не могут освоиться с сознанием того, что они избегли казни и свободны. Неумело, нерешительно улыбаются, подходят к русским солдатам, обнимают, пытаются как-то выразить свою благодарность. Высокие, взволнованные голоса их как щебет птиц, выпущенных на волю...

2

И вдруг в непонятном многоязычном щебете раздалось знакомое слово "сэйлор{25}".

Расталкивая толпу, к морякам пробился какой-то человек, У него было серое, будто запыленное лицо, пепельно-серая стриженая голова и сросшиеся на переносице черные брови.

- Ай эм морьяк! - выкрикнул он, путая английские и русские слова. - Ю энд ай ар сэйлорз, кэмрад, тоувариш{26}!

Он торопливо распахнул, вернее, разодрал на груди куртку. Под ней мелькнуло что-то полосатое. А, лохмотья тельняшки!

- Ю энд ай, - пробормотал он и, поникнув, обхватил Дронина и Степанова за плечи. Из горла его вырвалось рыдание.

- Ну, ну, папаша! - успокоительно сказал Степа-ков, придерживая старика за костлявую спину. Дронин обернулся к Шубину.

- Душу свою перед нами открыл, товарищ гвардии капитан-лейтенант! - растроганно пояснил он. - Высказывает: свой, мол, я, тоже флотский!

Старик заговорил. Он очень хотел, чтобы его поняли, делал много жестов, как глухонемой. Моряки поощрительно кивали, Дронин даже шевелил губами, словно бы вторя ему. Но дальше этого не пошло.

- Частит потому что! - Огорченно замигав, Дронин отступил на шаг.

Но одно слово удалось понять. Это была фамилия. Где-то Шубин уже слышал ее. Олафсон, Олафсон...

- Это вы - Олафсон?

- Ноу, ноу! - Старик отрицательно замотал головой. Он показал на желтый дым, который, сбиваясь в кольца, стлался над землей, и повторил: "Олафсон". Что это должно значить?

Дронин опять засуетился, но Шубин отстранил его:

- Стоп! Не вышло у тебя на пальцах. Школу глухонемых открыл! Попробуем с другого конца. Шпрехен зи дойч, камерад, геноссе?

- О, иес! Ия! Натюрлих!

Он быстро заговорил по-немецки, иногда сбиваясь опять на английский, второпях вставляя еще какие-то слова, не то испанские, не то португальские. Но Шубин, в общем, "приладился", постепенно стал схватывать суть.

Старика звали Нэйл, Джек Нэйл. Он был англичанин, судовой механик.

- Говорит: массовые расстрелы начались вчера вечером, - сказал Шубин. - Гитлеровцы не успели или не захотели эвакуировать лагерь. Людей выстроили в очередь. У каждого было лод мышкой два полена. Их аккуратно укладывали поперек трупов. Потом укладчики сами ложились ничком на принесенные с собой дрова и ждали пули в затылок. Так вырастали эти штабеля! Бр-р! Даже слушать жутко. - Шубин перевел дыхание. - Он вот еще чего говорит: раненые стонали, корчились на поленьях, а факельщики уже принимались обливать их бензином, чтобы лучше горели! До Нэйла очередь не дошла. Выручил наш десант. Но Олафсона, говорит он, убили еще раньше, на земляных работах. Это был лоцман, его друг. Вернее, друг всего лагеря...

Нэйл остановился у одного из бараков.

Несколько бывших военнопленных разбирали стену, уже занявшуюся огнем. Движения их были вялы, замедленны, как в тягостном сне.

- Олафсон жил в этом бараке, - сказал Нэйл. - Его и моя койки стояли рядом. В позапрошлую ночь, уже больной, зная, что ему не миновать расправы, он рассказал мне о "Летучем Голландце"...

Шубин вздрогнул. Как! Не ослышался ли он? Да, конечно, ослышался. Думает постоянно о своем "Летучем", вот тот и чудится ему везде.

- "Голландец"? - осторожно переспросил Шубин. - Вы, кажется, сказали... "Летучий Голландец"?

- Ия1 "Дер флигенде Холлендер"! - Для верности Нэйл повторил по-английски: - "Флаинг Дачмен"!

Но Шубин не верил, боялся верить. Он со злостью одернул себя. Не бывает, не может быть подобных совпадений! Речь, конечно, идет о легендарном капитане, о том упрямце, который разругался со стихиями у мыса Горн.

- Такая особая немецкая подводная лодка-рейдер, - продолжал Нэйл, сосредоточенно глядя на перебегающие по стене быстрые огоньки. - Ее прозвище - "Летучий Голландец". Она делает очень нехорошие дела. Разжигает войну! Вдобавок совершает это втайне, за спиной воюющих стран...

Тут Шубин впервые в жизни почувствовал, что ноги не держат его.

- Давайте сядем, а? - попросил он. - Скажите еще раз, но помедленнее! Немецкий рейдер разжигает войну и в наши дни, так ли я понял?

Нэйл кивнул.

Они сели неподалеку от барака, с наветренной стороны площадки, чтобы не наносило удушливый дым.

Степаков вытащил подаренный в 1942 году кисет с надписью: "Совершив геройский подвиг, сядь, товарищ, закури!" Дронин принялся торопливо скручивать толстенную "козью ножку" для Нэйла.

- И мне сверни! - попросил Шубин. Он не хотел, Чтобы матросы видели, как дрожат руки их командира.

Наконец сделаны первые затяжки. Нэйл блаженно вздохнул.

- Курить хорошо! Я давно не курил... Итак: немецкая подводная лодка-рейдер...

Он рассказывал, не глядя по сторонам, держа свою "козью ножку" неумело, обеими руками, боясь просыпать табак. Желтый дым продолжал медленно стекать от бараков к морю. Стена напротив рухнула, и внутри стали видны койки, на которых валялась скомканная серая рухлядь...

3

С напряженным вниманием моряки слушали о доставке английского никеля в Гамбург.

- О! - продолжал Нэйл. - Если бы вы знали, как хотел Олафсон сам рассказать вам это! Он ждал вас, как умирающий ночью ждет наступления рассвета. А ночь тянулась и тянулась... Наши соседи спали беспокойно, стонали, ворочались. Сонный храп их раскачивал барак, как мертвая зыбь корабль. Олафсон замолчал. Тогда начал рассказывать я. У меня тоже было о чем рассказать. О звездной ночи под тропиками, о рокоте индейских барабанов. И о светящейся дорожке на реке.

Видите ли, то, что случилось у берегов Норвегии в тысяча девятьсот сороковом году, имело свое продолжение в тысяча девятьсот сорок втором на реке Аракаре. Это один из многочисленных притоков Амазонки в среднем ее течении.

Как ни верти, обе наши истории вплотную сходились краями! Или иначе сказать: были в точности пригнаны друг к другу, как гайка к болту.

Мы проговорили с Олафсоном часов до трех.

"А теперь спи! - сказал я. - Завтра у тебя очень трудный день. Ты во что бы то ни стало должен обмануть Кривого Гуго!.." Но он не обманул его.

Пока колонна брела к месту работы, мы взяли Олафсона в середину и поддерживали под локти, почти волокли за собой.

Ветер донес до нас раскат грома. Ветер дул с востока. Грома в сентябре не бывает. Это пушки русских, святая канонада!

Олафсон слушал ее, стоя у своей тачки, с лицом, обращенным к востоку, будто молился. А может, на самом деле молился?

Засвистели свистки, разгоняя нас по местам.

Гром немного подбодрил Олафсона. Он держался час или полтора. И я все время старался быть рядом. Ведь мы были связаны общей тайной, как каторжники одной цепью!

Увы! Олафсона хватило ненадолго.

Я разгружал тачку у окопа, когда за спиной раздалась ругань. Гуго был мастер ругаться. Я с ужасом оглянулся. Да, Олафсон! Он лежал у своей тачки метрах в десяти от меня.

"Нога подвернулась, обершарфюрер", - пробормотал он и попытался встать.

Но при этом смотрел не на Гуго, а на меня. Он смотрел, широко раскрыв глаза. Взгляд был длинный, приказывающий. И я понял этот взгляд:

"Не подходи! Живи! Дождись! Ты обещал!" Меня опередили. Кто-то подбежал к Олафсону, стал его поднимать.

"Отойди!" - сказал Кривой Гуго.

Человек выпрямился. Я едва узнал его, так искажено было лицо. То был один из наших соседей по блоку. Мы звали его придирой. Он вечно ссорился со всеми, а особенно придирался к Олафсону - выискивал всякие несообразности в его историях.

Сейчас от злобы придиру трясло, как на сквозном ветру.

Держа Олафсона под мышки, он обернулся к Гуго:

"Ты, проклятый циклоп, ты..." Очередь из автомата! Он повалился на Олафсона.

Так они и легли рядом, обнявшись, 'будто никогда не ссорились при жизни...

Долгое молчание. Нэйл неотрывно смотрел на море. Оно было притихшее, серое, штилевое. Над водой, медленно оседая, расстилался дым.

Шубин понял, какая могила была у старого лоцмана. Да, она просторна, эта могила! "И ветры, дующие ото всех румбов, развеяли его прах над морем..." К концу Нэйл, видимо, очень устал. Он все чаще запинался, делал передышки. Речь его становилась бессвязной.

- Он не договорил про светящуюся дорожку, - напомнил Шурка, нетерпеливо переводя взгляд с Нэйлана своего командира.

- Да, да! - спохватился Шубин. - Самое главное! Ведь он тоже видел эту светящуюся дорожку!

Он повернулся к Нэйлу. Но тот с извиняющейся улыбкой покачал головой. Нет, больше не мог. Выдохся! Он никогда столько не рассказывал. И потом, день был очень трудный. Люди устают не только от горя, но и от радости. Может быть, вечером, после того как немного отдохнет... Ему нужно отдохнуть. Русские моряки найдут его в одном из уцелевших бараков.

- Ну, что вы! - сказал Шубин, вспомнив о флотском гостеприимстве. - Вечером милости просим на катера! Угостим вас ужином. Тогда и доскажете о "Летучем Голландце". Наша стоянка вон там, у причалов! Спросите Шубина. Это я.

Дронин и Степаков принялись совать табак в карманы полосатой куртки.

- Так не подведете? - спросил Шубин. - Смотрите же! Мы будем вас ждать. У нас найдется что рассказать друг другу, - многозначительно добавил он.

Дальше
Место для рекламы