Содержание
«Военная Литература»
Проза войны

Глава третья.

"СПИСАН ЗА ГИБЕЛЬЮ В ВАРАНГЕР-ФЬОРДЕ..."

1

Капитан первого ранга Донченко был громадный, самоуверенный, шумный. Он сразу как бы заполнил собой весь грибовский кабинет.

Ластикову, впрочем, понравилось, что подводник, хоть и был в одном звании с Грибовым, явился к нему не с орденской колодкой на кителе, а, в знак уважения, при всех своих орденах. На военной службе чувствительны к таким знакам внимания.

Вероятно, Донченко немного удивило присутствие курсанта в кабинете. Впрочем, Грибов любил окружать себя молодежью.

Знаменитый подводник снисходительно подал курсанту руку и тотчас перешел к теме, которая, видимо, интересовала его больше всего, - к самому себе.

- А я думал, вы знаете, Николай Дмитриевич, как я потопил этого своего Цвишена, - сказал он, усаживаясь в кресло. - Как же, шумели обо мне газеты! И очерк в "Красном флоте" был, называется "Поединок".

- Вырезка у меня есть, - неопределенно ответил Грибов.

Он положил на стол пачку газет, рядом свои неизменные зажигалку, перочинный нож, записную книжку.

- Будто экзаменовать собрались! Как в доброе старое время. - Донченко усмехнулся далекому воспоминанию.

Грибов промолчал.

- С чего же начать? С вражеской базы в Бое-фьорде?

- Превосходно. Начинайте с вражеской базы.

- Я не для хвастовства, Николай Дмитриевич, а чтобы пояснить, почему у меня осталась лишь одна торпеда.. Другие ушли по назначению. В общем, наделал на базе дребезгу. Как слон в посудной лавке!

Он радостно улыбнулся. Видно, и сейчас было очень приятно вспомнить об этом.

- А уж назад, конечно, возвращался ползком. Выбрался из Бос-фьорда в Варангер-фьорд. Полежал минут двадцать на грунте, отдышался. Потом подвсплыл, тихонько поднял перископ. Справа норвежский берег, где и положено ему быть. Погода, между прочим, мерзейшая, на мой вкус: солнце во все небо, широкая зыбь и хоть бы один бурунчик - перископ спрятать некуда.

"Слышу винты подводной лодки", - докладывает акустик.

Он у меня был хорошо тренирован - по шуму винтов определял тип корабля.

Я осмотрелся в перископ. Слева сорок пять - рубка всплывающей подводной лодки! А мне перед выходом дали оповещение: наших лодок в этом районе нет. Стало быть, фашист! Разворачиваюсь и ложусь на курс сближения.

- С одной торпедой?

- С одной, Николай Дмитриевич! Еще не остыл после боя в Бое-фьорде, азарт во мне так и кипит!

Опять поднял перископ. Море - хоть шаром покати! Погрузился мой фашист. И я вниз - следом за ним!

"Ну, теперь навостри уши, Маньков!" - говорю акустику.

И информирую по переговорной трубе команду, что так, мол, и так, завязали схватку с немецкой подводной лодкой! - Донченко повернулся к курсанту: - А в нашем деле такой бой, один на один и вдобавок вслепую, - редчайшая вещь! Верно, Николай Дмитриевич?

Грибов кивнул.

- Ну вот, опять докладывает Маньков: "Исчез шум винтов!" Это значит: фашист прослушивает меня, пробует найти по звуку.

"Стоп моторы!" Тихо стало у нас. Матросы даже сапоги сняли, чтобы не греметь подковками. Ходим на цыпочках, говорим вполголоса. Каждый понимает: неподалеку фашистский акустик слушает, не дышит, не только ушами, каждым нервом своим к наушникам приник!

Многие думают: бой - это обязательно выстрелы, грохот, гром. Нет, самый трудный бой, я считаю, такой вот, в потемках, в тишине! Ходят на глубоком месте две невидимки, охаживают друг друга по-кошачьему, на мягких лапках-подушечках...

- Невидимка против невидимки - это точно.

- Да. Принимаю решение: маневрировать, пока не возникнет подходящая комбинация. Торпеда у меня одна! Надо бить наверняка.

А маневрировать, заметьте, стараюсь в остовых{2} четвертях. Вражеский-то берег неподалеку. Не набежали бы, думаю, "морские охотники"!

Маньков беспрерывно докладывает: слышу шум винтов, дистанция такая-то, пеленг такой-то.

Стараюсь не стать бортом к фашисту, а сам увожу его подальше от берега, от опасного соседства, - еще засекут береговые посты!

Вот кружим и кружим, меняем глубины под водой - для маневрирования в Варангер-фьорде места хватает. Фашист остановится, я остановлюсь. Он пойдет, и я пойду. В кошки-мышки играем. А у кошки что главное? Не чутье - слух!

Донченко склонил голову набок, зажмурившись, словно бы прислушиваясь.

- Маньков докладывает: фашист что-то продувает - получается пузырение, вроде выхода, будто торпеду выпустил. Но, конечно, нет того характерного свиста и торпеды, когда она разрезает воду. Один шумовой эффект! Это значит: фашист пугает, хочет меня с толку сбить.

К маю сорок второго года, надо вам доложить, я уже не с одним фашистом встречу имел. Не с подводником, конечно, это из ряда вон, но с летчиками, командирами катеров. У них, я заметил, наступает иногда такое расположение духа, когда кажется, будто все идет без сучка, без задоринки, согласно параграфам инструкции...

- Как у Толстого, - сказал Грибов. - "Ди эрсте колонне марширт, ди цвайте колонне марширт..."

- Именно так! Очень опасное, знаете ли, состояние.

Думаю об этих "ди эрсте, ди цвайте" и мечтаю, как бы вытряхнуть моего фашиста из его параграфов.

Маньков услышал шипение воздуха - фашист продувает балласт. Значит, хочет всплывать. Либо, давая при маневрировании большие хода, разрядил свои батареи, либо выполняет следующий параграф инструкции: хочет вызывать катера на подмогу.

Ну нет! В нашем споре третий лишний!

Маньков доложил: пеленг резко меняется. Ага! Выдержка у фашиста послабее нашей. Уходит от боя!

Объявляю по "переговорке" торпедную атаку. Все подобрались вокруг, повеселели. Гора с плеч!

На курсовом двадцать, с правого борта, дистанция шесть кабельтовых{3}, подвернув на боевой курс, даю залп! И потом ка-ак тряханет! Взрыв!

- Как - взрыв? - Ластиков даже подскочил в кресле. - Был разве и взрыв?

Он умоляюще взглянул на Грибова. Тот встал из-за стола и подошел к карте. Почти у самого ее верхнего края, между Финмаркеном и полуостровом Рыбачий, голубел широкий ковш Варангер-фьорда.

- Маневрировали в остовых четвертях?

- Да.

- Значит, немецкая лодка находилась между вами и берегом. - Профессор многозначительно взглянул на курсанта.

- Берег-то и беспокоил, Николай Дмитриевич, - подхватил Донченко. - Понимаю: посты наблюдения засекли взрыв. Сейчас выбегут из Киркенеса "морские охотники" и дадут мне "сдачи", Я и получил ее потом - в крупных и мелких купюрах: до тридцати глубинных бомб. Но, как видите, сижу перед вами: цел, ушел!

- Перископ уже не поднимали?

- Каюсь, Николай Дмитриевич, не утерпел, поднял. Сразу же подошел к месту потопления и осмотрелся в перископ. Даже в глазах зарябило. Радужные пятна соляра на воде! Пустила моя подлодка сок! Мало того. Взрывом подняло на поверхность всякую требуху: клинья, пробки, обломки обшивки, аварийные брусья, крашенные суриком, в общем - полный комплект!

- Не слишком ли полный? - вскользь заметил Грибов и опять посмотрел на курсанта.

2

- Слишком? - Донченко откинулся назад, будто неожиданно наткнулся на невидимую преграду. Ордена и медали на его широкой груди обиженно звякнули. - Иначе говоря, не верите? Да что вы, Николай Дмитриевич! Это даже странно. Немцы сами признали факт потопления!

- И очень поспешно. Еще пятнадцатого мая. Д ваш поединок состоялся девятого. Фашистское командование обычно не проявляло такой оперативности, извещая о своих неудачах.

Из пачки газет, лежавших перед ним, Грибов вытащил "Дейче Цейтунг" от 15 мая 1942 года.

- Здесь некролог. Сообщается, что в неравном - конечно, неравном! - бою с русскими и погиб кавалер рыцарского железного креста Гергардт фон Цвишен, командир субмарины... Указан ее номер. Цитирую: "Величественной могилой отныне служит ей обширный и пустынный Варангер-фьорд. Над капитаном второго ранга фон Цвишеном и его доблестной командой склоняются в траурной скорби торжественные складки северного сияния..." Ну, и далее в том же роде.

- Вот видите! Даже некролог!

- И очень пышный некролог, учтите. За этими "складками северного сияния" я усматриваю кое-что. Чрезвычайно заботились о том, чтобы сообщить для всеобщего сведения адрес могилы: Варангер-фьорд. Почему? Опасались, что субмарину Цвишена спутают с какой-либо другой субмариной? А быть может, могила была пуста?.. Да, кстати, каким вы представляете себе этого Цвишена?

- Каким? То есть наружность?

- Да.

Сохраняя обиженный вид, Донченко выпятил нижнюю губу и в раздумье поднял глаза к потолку.

- Наружность, конечно, стандартная. - Он принялся загибать пальцы: - Оловянный взгляд - это наверняка. Поджатые тонкие губы. Расчесанные на пробор волосы. Убегающий назад подбородок. Что еще? В общем, стандартный, описанный уже много раз пруссак, я бы так сказал. Того и жди - раскроет свои бескровные губы и произнесет: "Ди эрсте колонне..." - Он захохотал, но как-то не очень уверенно.

- Вы прямо портретист, товарищ Донченко, - холодно сказал Грибов. - Вот, прошу взглянуть, снимок из той же немецкой газеты, но более ранней. Номер датирован вторым июля тысяча девятьсот сорокового года. - Грибов положил газету перед Донченко. - Похож?

Подводник долго рассматривал газету, пожалуй, слишком долго. Ластиков не выдержал и, привстав, с любопытством заглянул через его плечо.

На снимке Гитлер, осклабясь, вручал орден рыцарского креста коренастому подводнику в полной парадной форме. Подводник был совсем не похож на только что описанного "стандартного пруссака". Лицо его, казалось, состояло из одних углов. Высокий, с залысинами, лоб был скошен, остроконечные уши по-звериному прижаты к черепу. Один глаз был чуть выше другого, а быть может, из-за какого-то повреждения шеи подводник держал голову несколько набок. Вероятно, это и придавало лицу то выражение хитрости, жестокости и вероломства, которое являлось как бы его "особой приметой".

Скажет ли такой: "Ди эрсте колонне"?

Подводник молчал.

- Вот вам пример дезинформации на войне. - Грибов повернулся к курсанту: - Некролог появился, вероятно, сразу же после того, как Цвишен вернулся на базу.

- Вернулся? Невероятно! А пятна соляра на воде? А крашенные суриком брусья? - Донченко сидел, подавшись вперед, упершись кулаками в колени, взъерошенный, сердитый, красный.

- Установлено, - произнес Грибов профессорски бесстрастным тоном (и тотчас же Донченко по привычке выпрямился в кресле), - установлено, что немцы часто применяли средства тактической маскировки.

- Но я, Николай Дмитриевич...

- Иногда продували соляром гальюн{4}, - продолжал профессор, обращаясь к Ластикову. - Использовали также трубу, через которую выстреливался имитационный патрон длиной до полуметра. Из него выходило газовое облако, и корабли противолодочной обороны, работавшие гидролокатором, отвлекались на это облако. В других случаях выбрасывали патрон, где находились предметы, которые создавали иллюзию потопления: пилотки, брусья, пустые консервные банки.

- Ну, Николай Дмитриевич! Знаю я о тактической маскировке! Честное слово, проходил. Но в данном случае...

- Кроме того, выпускались снаряды или резервуары, из которых выходил соляр. - Пусть резервуары, согласен. А как же взрыв?

Ластиков с беспокойством посмотрел на Грибова. Да, а взрыв?

Грибов оставался спокоен. Он ответил вопросом на вопрос:

- Секундомер был исправен?

Пауза. Донченко смущенно кашлянул. Ластикову вспомнилась шутка гвардии капитан-лейтенанта. Если часы у офицера были неисправны, Шубин спрашивал вскользь: "А на скольких они камнях?" - "На пятнадцати". - "Маловато". - "Почему?" - "Надо бы еще два. Ща один положить, другим прихлопнуть!" Но оказалось, что Донченко вообще не пустил секундомер.

- Не успел, Николай Дмитриевич, - виновато сказал он. - Как-то в горячке боя, понимаете ли... И потом столько с этим Цвишеном возился, - руки даже дрожали, честное слово! Грибов кивнул:

- Я так и думал. Ваша торпеда взорвалась на несколько секунд позже, чем было ей положено.

- О! Считаете, ударилась в берег?

- Вы же сами сказали, что Цвишен находился между вами и берегом. Вот и взрыв! А затем Цвишен оторвался от вас. Ему очень хотелось оторваться от_ вас. Почему? Этого не знаю.

- Стало быть, прикинулся мертвым?

- По-видимому. Я думаю, ему это было не впервой. Донченко расслабил тугой воротничок, потом, оттопырив губы, сделал огорченное "фук". Ластикову даже стало жаль его.

- Цвишен, конечно, не мог предвидеть, - продолжал Грибов, - что его оставят на положении мертвого. Но командование воспользовалось случаем и увело подводную лодку поглубже в тень. Погрузило на время в небытие. Именно тогда она, вероятно, и получила свое прозвище - "Летучий Голландец". Я думаю, впрочем, что это было не столько прозвище, сколько условное наименование. Ведь подводная лодка уже не имела номера. Цвишен был, так сказать, "списан за гибелью в Варангер-фьорде". Между тем после встречи с вами начался наиболее бурный период его деятельности. На это имеются указания - не прямые, а косвенные - вот здесь! - Он провел ладонью по лежавшей перед ним кипе газет. - Но главное не в этом.

- В чем же? - буркнул Донченко. Зная своего профессора, он понимал, что тот готовит сюрприз, какой-то решающий убийственный аргумент. Это была слабость Грибова: поражать решающим аргументом под конец.

- Главное, видите ли, в том, - сказал Грибов с деликатной осторожностью, с какой врач сообщает больному неутешительный диагноз, - что, если бы вы потопили подводную лодку Цвишена в тысяча девятьсот сорок втором году, то в тысяча девятьсот сорок четвертом, то есть спустя два года, с нею не встретился бы присутствующий здесь курсант Ластиков.

Донченко ошеломленно молчал. Час от часу не легче! Теперь курсант этот появился!

- Он служил на катере Шубина, - пояснил Грибов. - Знали Шубина?

Донченко угнетенно кивнул. Кто же на флоте не знал Шубина!

- Затем Шубин, - продолжал Грибов, - после встречи в шхерах побывал на борту мнимо потопленной вами подводной лодки и беседовал с ее командиром, а также с офицерами.

Даже беседовал? Подводник вздохнул. Грибов был для него непререкаемым авторитетом. Да и с Шубиным постоянно случались такие необычайные приключения!

Расправив плечи, он сделал попытку небрежно усмехнуться. Полагалось сохранять хорошую мину при плохой игре. Этому учил сам Грибов.

- Ну что ж, - сказал подводник, - Шубину, как всегда, везло. Он побывал в гостях у мертвецов и, можно сказать, вернулся из самой преисподней.

Грибов и Ластиков переглянулись. Донченко даже не подозревал, до какой степени он прав...

Дальше
Место для рекламы