Содержание
«Военная Литература»
Проза войны

Глава шестая.

Ученик боцмана

Корабельные приборы издают какие-то особые, специфические запахи. Откроешь такую коробку, тебя даже ужас невольный охватит — мать моя дорогая, да тут, кажется, сам изобретатель не разберется: цветные жилки проводов, лампочки, аккуратные пакетики конденсаторов, красненькие ампулы предохранителей. И от всего этого исходит аромат точной военно-морской техники!

Боцман закрыл прибор крышкой, задраил его на «барашки».

— Это тебе еще рано, сынок, — сказал он Сережке. — Лейтенант потом тебе объяснит схему. В электротехнике-то немного кумекаешь? Ну вот... А сейчас давай бери ветошь, протри пулеметы. Заодно я тебе взаимодействие частей растолкую. Перво-наперво пулемет изучи!

Через несколько дней, когда катер совершал переход из одной базы в другую, вдалеке заметили нырявшую на волнах лысую и жирную мину. Никольский вызвал Сережку наверх и велел расстрелять ее.

— Я поведу катер на крутой циркуляции, — сказал он, — турельными педалями следи за разворотом и шпарь из двух стволов! Бей немного под низ, чтобы пули не рикошетили, а раскололи эту ведьму...

Сережка приноровился, тяжесть пулеметных наплечников казалась ему приятной. Ториедный катер, кренясь и задевая палубой волны, ложился в боевом развороте. Прыгая кверху своими смертельными острыми рожками, словно собираясь уколоть кого-то, мина качалась на дистанции примерно двух кабельтовых. Это было неблизко, и Сережка понял, что Никольский нарочно проверяет его глазомер и точность.

— Можно? — спросил он.

— Руби!..

От страшного грохота и тряски сам собою раскрылся рот. Мина подпрыгнула еще несколько раз и куда-то исчезла. Сережка в удивлении воззрился на Глеба Павловича.

— Вылезай из турели, — сердито сказал боцман.

Сережка чуть не заплакал: ему показалось, что им очень недовольны и передоверяют эту задачу боцману катера Тарасу Непомнящему.

— Ну, чего скуксился? — засмеялся лейтенант. — Ты же задачу выполнил. И выполнил хорошо.

— А где же... взрыв? — спросил Сережка

— А взрыва и не будет. Пули раскололи корпус, и мина, заполнившись водой, просто затонула...

— А-а-а, — довольно протянул Сережка и подумал: «Здорово! Наверное, во мне что-то есть... такое!» Потом Никольский сказал:

— Вставай к рулю. Пользуйся случаем. Ты ведь — ученик боцмана, а по расписанию боцман торпедного катера должен уметь заменять командира. Учись водить катер...

Мечта Сережки осуществлялась, и каждое дело становилось для него праздником. В раннем детстве он не ждал от матери новогодней елки с такой страстью, как этого чудесного момента — коснуться святая святых корабля, его управления.

— Ну хватит, — сказал Никольский, когда надо было уже входить в базу. — Тебе, я вижу, так сладко это занятие, что ты, наверное, под конец даже облизнешься!..

Во время стоянки матросы на катерах не жили, а селились на берегу в бараке, который, естественно, называли «кубриком». Внутри барак выглядел настоящим моряцким жильем, уютным и опрятным. Сережке была отведена койка возле окна, рядом с койкой стояла тумбочка (одна на двоих). Молодой Рябинин проявлял к этой тумбочке какую-то трогательную заботу, похожую на любовь. В самом начале самостоятельной жизни всегда приятно иметь свой угол. И он аккуратно разложил по полочкам мыло, зубную щетку, кисет с сахаром и сборник рассказов Джека Лондона, которые очень любил читать вслух, для чего уходил — подальше от людского взора — куда-нибудь в глушь приморских сопок. Правда, койка иногда здорово досаждала Сережке тем, что ее требовалось заправлять по какому-то особому фасону, изобретенному от берегового безделья комендантом бараков.

— Ты што же это мне, а? — спрашивал комендант Сережку, останавливаясь перед его постелью. — Опять на свой манир стелешь? Говорил я тебе, штобы рушник на два пальца от подушки лежал. Говорил или не говорил?

— Говорили, — соглашался Сережка.

— Так это как же понять? Упрямство твое, да?

Вечерами матросы брали Сережку с собой в Дом флота на танцы. Матросы танцевали с девушками, а он стоял у стенки и скучал. Иногда ходили в кино, что было уже интереснее танцев, или убегали далеко в горы на лыжах.

Подражая старшим матросам, Сережка вшил в брюки громадные клинья, чтобы в роскошном клеше походить на бывалого «маримана», но комендант поймал его как-то, велел поставить ногу на камень и бритвой распустил клинья от колен до самых ботинок.

— Ты сопляк ишо! — сказал ему комендант.

Однажды после обеда матросы сели забивать «козла», а Сережка пристроился около них с акварельными красками и, высунув язык, разрисовывал стенную газету «Торпеда № 14». Надо было изобразить летящий в пене катер, тонущих врагов и страшные взрывы. Краски употреблялись по возможности мрачных тонов, чтобы картина получилась более впечатляющей.

— Эй ты, Илья Ефимыч! — окликнули его. — Иди к лейтенанту, он тебя вызывает зачем-то... Никольский сказал:

— Оденься на поход. Будь при мне. Сейчас, наверное, будем сниматься. Из штаба звонили. Говорят, немцы большой караван перегоняют в Петсамо...

Скоро было получено «добро» на выход, и Сережка первым добежал до столба, схватил висевшую на нем кувалду, ударил в ржавый железный рельс:

— Тревога! Тревога! Тревога!..

Моторы уже работали, сотрясая катер непрерывной лихорадочной дрожью. Тонкая антенна пригибалась на ветру к самой палубе. Лейтенант Никольский, натягивая шлем, втиснулся в узкую рубку.

— Рябинин, — скомандовал он, — отдать швартовы.

— Есть!

И стальные тросы плюхнулись в воду. Катер вылетел на середину гавани, окутался водяной пеной и, раскачав позади себя корабли, рванулся на простор океана.

Взяв курс на Варангер-фиорд, Никольский приказал выжать из моторов предельную скорость. От стремительного хода «Палешанин» дрожал так, что на палубе нельзя было стоять, не напрягая всех мышц. Воздух несся на катер плотной стеной, казалось, что ее не сможет пробить даже снаряд. Водянке «усы» со свистом ложились по бортам, и за кормой нескончаемой полосой тянулся след взбудораженной винтами воды.

Радист высунулся на палубу, прокричал:

— Слышу!.. Катера уже начали атаку... Сильный конвой! У наших много раненых...

— Еще оборотов, — передал Никольский в моторный отсек и вытянул из рубки свою руку, показывая на часы: — Штабные хотят, чтобы мы долбанули транспорт «Девица Энни». Это запас зимней одежды для егерей... Я думаю — успеем!

Вскоре из туманной мглы показался торпедный катер. На его развороченной, обгорелой палубе лежал мертвый матрос; какой-то окровавленный человек в офицерской фуражке почти повис на штурвале; а из моторного отсека тянулся дымок недавно потушенного пожара.

Сережка вгляделся в лицо офицера, стоящего за штурвалом, и узнал лейтенанта Хмельнова.

— Глебушка, — с натугой крикнул Хмельнов, застопорив свой катер, — миноносец и самоходная баржа! Поздравь!..

Потом катера снова разошлись в разные стороны. Никольский повернулся к боцману, сидевшему в поворотной турели возле пулемета.

— Сейчас подойдем! — крикнул он. — Следи за «Девицей Энни»... Высокий спардек, труба по центру, две мачты... Рябинин, держись крепче, а то, смотри, тебя за борт смоет. Спасать будет некогда!..

— Я держусь, — ответил Сережка.

Вцепившись в обледенелый леер, он беспокойно всматривался в затуманенную даль. Сейчас он впервые в жизни увидит корабли врага; впервые в жизни идет в бой, в настоящий бой!..

— Вижу! — крикнул он, заметив на горизонте маленькие черные точки, и вытянул вперед руку, указывая лейтенанту место противника.

— Добро! — отозвался Никольский. — Я тоже вижу...

Моторы взревели громче. Прячась под тенью высокого скалистого берега, катер незамеченным пролетел расстояние в три мили. Караван был уже наполовину разгромлен, но бой еще продолжался.

Немецкие транспорты пытались прорваться к фиорду, жалобно стонали сирены. Над местом гибели кораблей кружились «морские охотники», подбирая плавающих людей. Миноносцы с громадными белыми номерами на оливковых бортах вели беглый огонь из главного калибра. Один катер — «Помор» — без движения застыл на поверхности моря с разбитыми моторами, а другой...

— Не туда глядишь! Берегись...

Начиненная крупнокалиберными патронами лента, которую Сережка держал наготове для стрельбы, вдруг побежала в его руках, царапая рукавицы, — это боцман открыл огонь из пулемета. И только тут юноша заметил, что «Палешанин» идет напролом, в самую гущу каравана.

Звонки вдруг прозвенели три раза:

— Атака! Атака! Атака!..

Немецкий «охотник», расталкивая форштевнем плавающих в воде гитлеровцев, бросился наперерез торпедному катеру.

— Ну, теперь держись, сынок! — сказал Тарас Григорьевич и, припав к прицелу, выпустил короткую очередь по стеклам боевой рубки «охотника».

Направляя в пулемет тяжелую зубастую ленту, Сережка видел, как стремительно приближается транспорт «Девица Энни». Расчет Никольского был дерзок: ворвавшись в самую гущу боя, он отвлек на себя внимание конвоя, давая передышку остальным катерам.

Огонь миноносца сразу расчленился, и перед «Палешанином» выросла целая стена высоких водяных каскадов. Воздух дрожал и гудел, вибрируя от сотен взрывов. Сережка пошире расставил ноги, чтобы не быть сброшенным за борт от сильных ударов.

— Диски! — крикнул боцман. — Подавай...

Пустые полетели за борт. Свежие, коротко щелкнув, уже зарядили пулеметы. Дзынь! — ударилось что-то в боковину турели, и рваный кусок металла упал к ногам Сережки.

— Видишь? — снова крикнул боцман. — Спардек высокий, дымит сильно, из пушки шпарит... Это та самая «Девка»!

«Ух... вушшщ... тррр... сссс... крах», — звуки, самые непонятные и страшные, сплетались в один сплошной грохот и вой, из которого выбивался голос Никольского:

— Бросаю торпеды! То-о-овсь...

Катер, казалось, уже вышел из воды и теперь летел над морем, как самолет, едва задевая реданом гребешки волн.

В густом дожде косых брызг юноша на мгновение увидел бледное, с большими глазами, лицо лейтенанта. Одна рука Никольского по-прежнему лежала на штурвале, другая — вцепилась в рычаг торпедного залпа.

На палубе «Девицы Энни» сновали матросы, растаскивая из кранцев спасательные пояса. Транспорт непрерывно гудел, выбрасывая в небо вертикальную струю пара, а на баке гулко ахала пятидюймовка.

Никольский рванул рычаг на себя — длинное серебристое тело торпеды мелькнуло перед Сережкой, плюхнулось в воду, и пузыристый след от ее хода потянулся к немецкому транспорту. А катер, кидаясь из стороны в сторону, уже несся обратно, немного накренившись на левый борт, — правый облегченно вздрагивал, сбросив свой смертоносный груз.

Ни боцман, ни командир не оборачивались назад, чтобы проверить направление выпущенной торпеды. Все делалось без единого слова... Раздался взрыв. Когда же юноша посмотрел назад, то транспорт уже тонул, задирая корму, под которой продолжали вращаться винты...

Немецкий сторожевик вышел из строя, направляясь прямо на поврежденный советский катер. Он шел на полной скорости, чтобы смять и рассечь его ударом форштевня.

Но Никольский, круто развернув «Палешанина», крикнул:

— Рябинин, живо на корму, две шашки!..

Едва только Сережка оторвался от турели и сделал один шаг, как напор ветра сразу же бросил его на палубу. Обхватив корпус левой торпеды, он с трудом добрался до кормы.

Увидев немецкий сторожевик почти совсем рядом, юноша разбил капсюль дымовой шашки. Язычок пламени обжег руку, и в то же мгновение густой жирный дым молочно-белого цвета потянулся за кормой катера, повисая над морем длинным облаком.

Сторожевик не рискнул прорвать эту дымовую полосу, за которой укрылись советские катера, но прошел где-то совсем близко — Сережка даже явственно услышал перестукивание его дизелей и уловил команду на чужом языке...

Экипаж поврежденного «Помора» уже был снят подоспевшим на выручку «Алтайским учителем», который около часа вел страшную игру с немецкими орудиями. Сережка видел, как командир «Алтайца», убедившись в том, что катер спасти невозможно, выстрелил из пистолета в бензобак — «Помор» ярким факелом запылал на поверхности моря. Никольский крикнул в мегафон:

— Эй, на «Алтайце»! Возвращайтесь на базу. У меня еще торпеда!..

Скоро остатки разгромленного каравана пропали из виду, и перед катером широко раскинулось родное Студеное море. Повернувшись спиной к ветру, Сережка жадно вдыхал солоноватый воздух и улыбался.

«Вот, — думал он, — и я побывал в бою, а мне совсем не было страшно». Он сказал об этом боцману, и тот, обтирая пулемет тряпкой, которая дымилась от прикосновения к раскаленному дулу, рассмеялся:

— Просто тебе, сынок, было некогда!

Слышавший их разговор Никольский повернул к Сергею по-прежнему бледное, без единой кровинки лицо и — благо моторы работали не на полную мощность — тихо сказал:

— Запомни: бесстрашие у нас не только проявление духовных качеств, а профессия. Вот так-то, Рябинин!..

Он посмотрел на компас, стрелка которого дрожала под стеклом, и спокойно добавил:

— Боцман, займи мое место за штурвалом. Я, кажется, ранен...

»Герои Крита и Нарвика»

Последние дни были полны событий, которые так или иначе коснулись ефрейтора Пауля Нишеца.

Тринадцатый взвод, в котором он командовал самым разболтанным отделением, и рота финских солдат под командованием лейтенанта Рикко Суттинена занимали позиции рядом. Между егерями и маннергеймовцами существовала давняя непримиримая вражда, подогреваемая различием в продовольственном снабжении двух союзных армий.

Несмотря на эту вражду, Пауль Нишец быстро сдружился с финским капралом Теппо Ориккайненом. Капрал был молчаливым медвежеватым человеком с рыжим веснушчатым лицом; на его громадных руках еще не стерлись глубокие батрацкие мозоли. Он говорил всегда медленно и глухо, с трудом подбирая немецкие слова, и разговор между ними часто прерывался длительными паузами.

Основное, что связывало их дружбу, — это спирт, который Нишец мог доставать относительно свободно. Укрывшись где-нибудь от глаз «собаки Суттинена», как звал капрал своего командира, они выпивали принесенную Нишецем порцию.

Нишец нарочно пил меньше, стараясь напоить капрала, чтобы тот разговорился. Но Ориккайнен умел молчать подолгу. И только один раз он высказал ефрейтору самое наболевшее.

— Собака Суттинен! — сказал он. — Я семь лет батрачил на его вырубках «Вяррио», пришел в армию — он снова стоит надо мной. Хотел бы я вырубить этот проклятый лес дочиста, чтобы в моей Суоми передохли все лесные бароны...

Однажды, раздобыв полкотелка спирта, ефрейтор зашел за своим другом в финскую землянку. Капрала не было -куда-то вышел. Нишец решил его обождать и присел на нары. Солдаты рубили топором какой-то толстый лист фанеры, и по тому, как отскакивали от топора ровные квадратные пластинки, ефрейтор догадался, что это не фанера, а галеты. Финны мочили эти галеты в кипятке, с хрустом разгрызали их зубами.

В землянке царило зловещее молчание, какое бывает всегда среди голодных людей, когда они едят и заранее знают, что все равно не наедятся...

Нишец имел неосторожность сказать:

— Плохо вас кормит маршал Маннергейм!

Из угла злобно ответили:

— А тебя Гитлер лучше?

— Все-таки не так. Нам сегодня утром выдали хлеб, каждому по две сардинки и кофе.

— Может, не наелся? — спросили его. — Может, нашей жратвы попробуешь?

Какой-то солдат в лыжном костюме грубо сунул в рот Нишецу огрызок галеты. В землянке засмеялись.

— Ты поосторожней! — сказал ефрейтор, берясь за рукоятку тесака.

Солдат выдернул из ножен финский нож.

— А ну! — почти весело сказал он. — Может, смерим, у кого длиннее?..

— Олави! — закричали со всех сторон. — Воткни ему свой пуукко в глотку, пусть закусит после сардинок!

Нишец поднялся с нар, задохнулся от гнева:

— Вы... мясники! Германия спасает вас от красных, а вы... вы героя Крита и Нарвика хотите резать?! Жрете фанеру и — жрите!..

Кончилось все это тем, что, избитый и окровавленный, в разорванной шинели, Пауль Нишец едва дополз до землянки тринадцатого взвода. Финнов словно прорвало! На нем они выместили свою затаенную злобу: и за галеты, и за то, что голодали в тылу их семьи, обобранные немцами, и за то, что в «домах отдыха» для егерей служили финские женщины...

Ефрейтор Вилли Брамайер, командир второго отделения, науськал своих егерей пойти к финнам и отомстить за Нишеца. Вскоре разгорелась настоящая драка между финскими и немецкими солдатами. Финны сняли с поясов ремни с тяжелыми бляхами и так вздули «героев Крита и Нарвика», что те сразу попрятались по землянкам. Офицеры стали выискивать виновных и обвинили в первую голову Нишеца и того финна, которого звали Олави.

Но сидеть в промерзлой яме, заменяющей фронтовой карцер, им не пришлось вместе. Свыше был получен приказ: финскую роту лейтенанта Суттинена, как зарекомендовавшую себя враждебно по отношению к своим союзникам — немцам, срочно перебросить южнее — в район действий финской армии.

В придачу к кружке кипятку ефрейтор ежедневно получал по три квадратика финских галет вместо хлеба.

«Ну и ну! — думал он на второй день, когда от этих галет у него заболели челюсти. — Дернул же меня черт сказать им тогда про сардины! От такой фанеры не то что побьешь кого-нибудь, но и совсем взбеситься можно...»

На третий день, к вечеру, когда приближался конец его отсидки в карцере, Пауль Нишец совсем закоченел. Он прыгал, размахивая руками, прятал ладони за пазуху, но согреться не мог. «Хоть бы поскорее пришел лейтенант Вульцергубер», — тоскливо думал он, прислушиваясь к шагам наверху.

Командир батальона обер-лейтенант Вульцергубер пришел нескоро. Когда он открыл замок и выпустил ефрейтора из карцера, была уже глухая ночь.

— Пока вы отбывали арест, — сердито сказал офицер, — в вашем взводе случилась страшная неприятность. Фельдфебель Каппель сошел с ума...

— Ай-яй, — запечалился Нищец, — кто бы мог подумать! Ведь он был такой хитрый шулер. С минуту шагали молча.

— А вашего солдата Лангбенау убил русский снайпер. Выстрелом через окно. Когда он брился...

— Лангбенау был чистоплюй, — заметил Нишец. — Если бы не стал бриться, то и не подлез бы под пулю. Что касается меня, то я привык бриться один раз в неделю...

— Ну что, председатель? Екает у тебя селезенка? Это тебе, брат, не рыбу ловить...

Бывший председатель рыболовецкого колхоза «Северная заря» лежал в глубоком сугробе рядом с лейтенантом Ярцевым. Левашев был мобилизован вскоре после встречи с Рябининой, когда она ездила осматривать шхуну; это была его первая разведка, и боец волновался. Ярцев тихо сказал:

— Вот что, Левашев: «языка» так и так доставать надо. Ты останешься здесь, а я пойду вперед...

Запахнув полы маскировочного халата, лейтенант встал и пошел по тропинке. Лунный свет, косо падавший из-за гребня высокой сопки, накладывал на снег длинные тени. Около одной немецкой землянки Ярцев остановился, немного подумал и толкнул дверь. Несколько гитлеровцев, замотав головы, как старухи, в дамские шали, сидели возле лампы, играли в карты.

— Ну, чего встал! — огрызнулся один егерь, подозрительно оглядев стоявшего на пороге человека в белом одеянии. — Или входи, или закрой дверь, а то дует...

«Девять человек, — быстро подсчитал Ярцев и, заметив на коленях у немцев заряженные автоматы, закрыл дверь. — Пожалуй, одному не справиться, — думал он. — Вот бы сержанта Никонова сюда... Тот любил грохот!..»

Лейтенант прислушался: откуда-то доносились музыка и пение: наверное, егеря заводили патефон. Но других землянок не было видно — все они, глубоко занесенные снегом, походили в темноте на большие сугробы.

У встречного солдата он спросил:

— В каком это взводе опять веселятся? Егерь махнул рукой куда-то вправо:

— А это, как всегда, в тринадцатом взводе.

Лейтенант уже хотел скрутить гитлеровца, но в этот момент где-то хлопнула дверь, и егерь в одном мундирчике побежал к видневшейся невдалеке будке уборной. «Надо же было ему сейчас хватиться», — выругался в душе Ярцев и весело сказал:

— Да, тринадцатый взвод весельем славится. Там всегда балаган, только ярмарки не хватает!

— Верно, — рассмеялся егерь и пошел своим путем.

«Ну ладно, иди, — подумал Ярцев, — тебе, брат, повезло».

В конце тропинки показались две фигуры в шинелях. Один гитлеровец с погонами офицера говорил что-то. До слуха лейтенанта донесся обрывок фразы:

— ...И зачем вам надо было, ефрейтор, ввязываться в эту драку с финнами?

План созрел в голове Ярцева мгновенно. Он подошел к офицеру и, вскинув руку к виску, сказал:

— Господин обер-лейтенант, около спуска к реке мной замечен один подозрительный человек — по-видимому, русский разведчик или перебежчик.

— Почему вы его не задержали? — спросил Вульцергубер.

— При мне нет оружия, — ответил Ярцев, нащупав под балахоном ледяное дуло автомата.

— Пойдемте, — отрывисто приказал офицер. — А вы, Нишец, тоже идите с нами...

Шагах в сорока от того сугроба, за которым лежал Левашев, лейтенант сшиб командира батальона с ног, выхватил из-под балахона автомат, ударил им ефрейтора. Тот свалился тоже. В руке офицера блеснул парабеллум. Ярцев кошкой прыгнул к нему, схватил за руку. Выстрел грянул мимо уха, в пустоту. Быстро обернувшись, Ярцев увидел, что немецкий ефрейтор улепетывает по тропинке.

— Стреляй! — крикнул лейтенант Левашеву. — Все равно шум поднимется.

Солдат выпустил вслед удирающему гитлеровцу короткую очередь с колена. Ефрейтор упал, снова побежал.

— Черт с ним! — сказал Ярцев, заламывая руки гитлеровского офицера за спину. — Несем этого!..

В неверном свете ракет, выпущенных немцами, они спустились к реке, с грозным ревом бежавшей к океану. С одного берега на другой был перекинут старинный семужий закол. По верхушкам бревен, едва торчавшим над вспененной водой, они прошли сами и провели пленного.

Вульцергубер всю дорогу хмуро молчал и только на пути к штабу спросил:

— Вы когда-нибудь жили в Берлине?

— Нет, — ответил Ярцев, — я все время жил в Новгороде.

— Но у вас чисто столичный выговор.

— Неужели? — удивился Ярцев и рассмеялся.

А Левашев еще долго не мог успокоиться. Даже укладываясь спать, он продолжал переживать случившееся:

— Вижу, идете спокойно так. Думаю: что за черт? А рядом немцы... И как это вам удалось?

— Как да как! — пробормотал сквозь сон Ярцев. — Повоюешь с мое, тогда узнаешь как...

— Тебя, Пауль, теперь разжалуют, — сказал Брамайер.

Ефрейтор Нишец потрогал окровавленное ухо. «И везет же мне, — вяло подумал он, — тогда на кордоне ушел от смерти, и сейчас целая очередь из автомата мимо прошла, вот только ухо задела».

— Наверно, разжалуют, — равнодушно согласился он, кладя руки себе на колени, чтобы смирить их дрожь: никогда еще не бегал так, как пришлось бежать сегодня!..

— Бросил своего офицера, — продолжал Брамайер, — конечно, за это не пощадят. И без тебя есть много бывалых солдат, которые могут стать ефрейторами. Притом ты не член национал-социалистской партии. Вот если бы ты решил вступить в наши ряды, тебя, может быть, и не стали бы понижать в звании!

— Поздно уже, — отмахнулся Нишец, и было непонятно, что он хотел этим сказать: или поздно вступать в партию, или пора спать?..

Он стал стягивать с себя сапоги, уныло осматривая ряды нар, на которых лежали егеря его отделения.

— Томас, — позвал Нишец, — ты что не спишь?

— Думаю, господин ефрейтор.

— О чем же ты думаешь?

— Да все о том же... Вчера русский снайпер убил Фрица Лангбенау. А я лежу как раз на его месте!

— Ладно, — сказал ефрейтор, снова потрогав ухо, — завтра нам должны прислать вместо Лангбенау другого солдата. Так я положу его на твое место... А сейчас спи...

На следующий день прибыл новый солдат — Франц Яунзен, год рождения — 1920, член организации «Гитлерюгенд» с тринадцатилетнего возраста, член национал-социалистской партии с весны 1941 года; университетское образование не закончено, в боевых действиях принимал участие дважды, наград не имеет.

— Так, значит, — сказал Пауль Нишец, — ты университета закончить не успел?

— Нет, господин ефрейтор. Перед немецким юношей стоят иные задачи!

— Странное дело, немецкий юноша... Я знал двух, которые пробовали тратить время на учебу: Карла Херзинга и фельдфебеля Каппеля. И оба они кончили плохо...

— Я постараюсь не следовать дурным примерам, господин ефрейтор! — бодро откликнулся Франц Яунзен.

— Тогда занимай вон ту койку, где спал Фриц Лангбенау, который очень любил бриться напротив окна.

Молодой егерь был худощав и носил очки, из-под которых мутно голубели холодные, расчетливые глаза. Яунзен быстро освоился с новой обстановкой, особенно подружился с «папашей» Иосифом Оттеном, и вечером он уже сидел в кругу егерей, читал им фантастическую мистерию под названием «Возвращение героев Крита и Нарвика»{12}.

Особенно хохотали егеря (и Нишец в том числе) над последней частью рукописи, где описывалось, как в один из дней 1953 года берлинцы замечают на улицах города полулюдей, полузверей, одетых в засаленные медвежьи шкуры, что вернулись после победы солдаты Лапландской армии. Один тащит оленьи рога, другой обвешан песцовыми шкурками, третий несет моржовые клыки. Жены, узнавая своих мужей, бросаются к ним навстречу, но егеря хватаются за шмайсеры и спрашивают пароль. Все блага городской цивилизации солдатами были давно забыты. Кончалась мистерия тем, что скоро, на удивление берлинцам, все улицы были застроены блиндажами и дотами; в них по старой военной привычке разместились славные носители эдельвейса...

Когда Яунзен кончил читать мистерию, дверь раскрылась, и в землянку вошел незнакомый лейтенант. С поднятым воротником шинели, расставив ноги в ярко начищенных сапогах, он стоял на пороге, держа руки за спиной, точно прятал невидимую дубинку.

Оглядев егерей колючим взглядом, офицер подошел прямо к Яунзену.

— Я находился за дверью, — сказал он скрипуче, — и все слышал... Где вы взяли эту рукопись? Яунзен, побелев лицом, стоял молча.

— Я вас спрашиваю!

— Герр лейтенант, я ее взял из своего ранца.

— Кто вам туда ее положил?

— Никто, герр лейтенант.

— Значит, эта вещь, направленная к упадку боевого духа солдат, написана вами?

Под очками Яунзена блеснули слезы.

— Отвечайте!

— Да, герр лейтенант, это написано мною. Но я...

— Молчать!.. В каких военных кампаниях принимали участие?

— Я участвовал в карательной экспедиции.

— Где?

— В норвежской провинции Аксерхус.

Обер-лейтенант Форстер получил тогда Железный крест первой степени.

— Но получили-то крест не вы! Так чего же суетесь?.. А от фронта, выходит, отлынивали?

— У меня, — с трудом выдавил Яунзен, — геморроидальные колики.

— Вы их нажили, когда писали эту дрянь?.. — Лейтенант выругался. — Кто здесь ефрейтор?.. Пусть перепишет всех, слушавших этого паникера... Вы? — сказал он, посмотрев на Нишеца. — Впрочем, вы тоже поддались упадочнической пропаганде и не воспретили вредную агитацию... Я сам перепишу вас... Как твоя фамилия?.. А твоя?..

Он аккуратно переписал всех егерей, находившихся в землянке, и Нишец подумал: «Наверное, из полицейских — типичный шупо...»

Ефрейтор еще не знал тогда, что лейтенант Вальдер, назначенный командиром тринадцатого взвода взамен рехнувшегося фельдфебеля Каппеля, действительно служил в провинциальной полиции.

Помахав перед носом Яунзена свернутой в трубку рукописью «Возвращения героев Крита и Нарвика», лейтенант Вальдер вытянул свою лисью мордочку.

— Завтра, — многозначительно сказал он, — на позиции прибывает инструктор по национал-социалистскому воспитанию фон Герделер, и я доложу ему об этой мрази, за которую вы поплатитесь трибуналом...

Когда лейтенант ушел, Франц Яунзен вдруг побледнел и грохнулся в обморок.

Пауль Нишец, составлявший в штабном блиндаже инвентарные списки взводного оружия, слышал, как за тонкой переборкой происходил разговор между войсковым инструктором и новым командиром тринадцатого взвода.

— Вы напрасно, — сказал фон Герделер, — гак резко отнеслись к этой мистерии своего солдата Яунзена. Времена изменились, лейтенант, и мы должны поддерживать в нижних чинах уверенность в победе любыми средствами. Я внимательно прочел рукопись и ознакомился с анкетой ее автора. Как в первом, так и во втором случае я не нашел ничего предосудительного. Единственная ошибка, которую я обнаружил в мистерии, это чересчур далекая дата нашей победы — тысяча девятьсот пятьдесят третий год! Надо переставить эту дату хотя бы на сорок восьмой, и рукопись можно популяризировать в войсках. Она будет пользоваться несомненным успехом, так как мистерии присущ мягкий немецкий юмор и — что самое главное! — в ней есть оптимизм солдата, до конца верящего в непобедимое дело фюрера... Проследите, лейтенант, как Франц Яунзен будет вести себя в боевой обстановке, и, если он хорошо проявит себя, представьте его к награде...

«Вот и воюй, — думал потом ефрейтор, — когда само командование перекидывает даты победы, как игральные кости...»

Он долго ждал, когда придет приказ о разжаловании его в рядовые, но такого приказа не поступало. Видно, командование не очень-то дорожило попавшим в плен Вульцергубером, а может быть, учло и то, что в ответственный момент у Нишеца не имелось при себе никакого оружия.

Вечером, когда отделение Нишеца уходило на боевую позицию, лейтенант Вальдер сказал:

— Проследите, ефрейтор, за тем, как будет вести себя Франц Яунзен в боевой обстановке...

Франц Яунзен вел себя в боевой обстановке так, что Нишец пригрозил сорвать с его каски эдельвейс — любимый цветок фюрера, чтобы не позорить славу горных егерей. Яунзен весь дрожал и тыкался лицом в снег от каждой пули.

«Нет, — брезгливо думал ефрейтор, — не видать тебе, парень, Железного креста!..»

Но Яунзен скоро получил Железный крест — и не за фантастическую мистерию, не за ратные подвиги, а совсем за другое.

Дело в том, что его дружба с папашей Иосифом Оттеном, как звали во взводе этого пожилого егеря, день ото дня крепла. Папаша, сильно тосковавший по родной семье, рассказывал Яунзену о том, какая у него добрая жена, показывал ему фотографии своих детей — их было у него трое, и все — девочки.

Оттен постоянно мечтал попасть в отпуск или же получить ранение, чтобы отправиться в Германию. Не зная, как вырваться из этого военного ада, папаша Оттен решился на крайность: задумал прострелить себе руку.

Сделать это самому было невозможно: на ране остался бы пороховой нагар, и медицинская комиссия подвела бы его под трибунал. Тогда егерь попросил Франца Яунзена выстрелить ему в руку с дальней дистанции, чтобы ранение выглядело естественным.

— Хорошо, — согласился Яунзен, — пойдем!

Они забрались в глушь сопок, где пустовали окопы второго оборонительного рубежа, сооруженного на случай прорыва русскими фронта. Папаша Оттен занял окопчик, повременил, пока Яунзен приготовился для стрельбы из другого окопчика напротив. Потом зажмурился и выставил свою руку наружу...

Но выстрела не было.

Папаша терпеливо ждал. Минуту, две. Наконец стал махать рукой. Выставил, наконец, сразу две руки.

И все равно Яунзен не стрелял...

Тогда егерь высунул из окопа голову и крикнул:

— Эй, Франц!.. Чего же ты?..

И грянул выстрел. Яунзен был неплохим стрелком: пуля попала точно в переносицу. Молодой фашист полюбовался своей работой и пошел прямо к командиру взвода.

— Герр лейтенант, — доложил он, — я убил изменника германской нации!..

Через несколько дней на груди Яунзена уже красовался Железный крест первой степени.

— Номер 131313, — сказал Яунзен. — Три раза по тринадцать. Это редкость!

— Выживи до конца войны, — ответил ему Нишец. — Вот это будет действительно редкость...

Корабельный батька

Закончили еще один поход. Прохор Николаевич все это время, несколько суток, провел на мостике. Здесь же, на морозном ветру, он жевал всухомятку бутерброды, здесь же и спал, свернувшись калачиком возле компасного нактоуза.

— Ты меня, если что там будет, толкай, — говорил он рулевому. — Ты меня толкай прямо ногой, не стесняйся, братец...

В море было тревожно. Сигнальщики не раз замечали перископы подлодок; одна субмарина выпустила по «Аскольду» торпеду — Рябинин вовремя отработал машинами, и смерть прошла всего лишь в полутора метрах от борта. Над морем низко стелился туман, и плавающие мины, как назло, чуть ли не сами лезли под форштевень, их едва успевали расстреливать.

А однажды мину заметили слишком поздно. Тратить время на отдачу команд и ждать их исполнения было равносильно гибели: мина качается уже вот-вот рядом, вертится не воде жирными боками, тычет в туман острыми рожками. И тут не растерялся Самаров: как стоял позади рулевого, так и навалился на него сзади, положил свои руки поверх ручищ Хмырова. От резкой перекладки курса «Аскольд» круто покатился вправо, оставляя мину по левому борту. Но корма судна стала на повороте заноситься влево, снова грозя столкновением с миной. Самаров крутанул штурвал в обратную сторону, так что ноги у Хмырова чуть не проволоклись по палубе. Но мину уже отбросило бурной работой винтов, и когда замполит спустился с мостика, матрос с трудом разогнул пальцы, сведенные на рукоятках штурвала.

— Ну и силища, — сказал он, — в комиссаре-то нашем! А сам худенький, и не подумаешь...

Эти бессонные дни и ночи, проведенные в морском дозоре, настолько утомили Прохора Николаевича, что, едва патрульное судно бросило якоря, он спустился в каюту и решил уже не выходить из нее сегодня. Сидя в кресле за рабочим столом, на котором книги, чернильница и бюст Ленина еще оставались закрепленными по-штормовому, капитан думал о будущем, о своей службе, о разбросанной по океану семье.

Последнее время он все чаще и чаще задумывался о сыне. Однажды он заметил, как Ирина Павловна тайком от него читала брошюру о боевых действиях торпедных катеров. Читала нахмурясь, закусив губу, и весь день у нее было испорченное настроение. Вечером она все-таки призналась ему: «Ты знаешь, Прохор, некоторые катера, оказывается, сбрасывают торпеды с дистанции пистолетного выстрела. Это же верная гибель!» Он ответил: «Сбрасывают с близкой дистанции потому, что это верная гибель врагу...» Рябинин как-то отметал в сторону все опасения за жизнь Сережки; его волновало другое. Ирина Павловна даже не знала, что он специально встретился с Никольским, чтобы поговорить с ним о сыне, поговорить начистоту, как воин с воином. Командир «Палешанина» сказал на прощание: «Будьте спокойны, Прохор Николаевич, никаких скидок на молодость делать вашему сыну я не собираюсь. Команда моего катера так мала, что балласта у нас быть не может. Или — воюй, или — выметайся!..»

Отдыхать Рябинину помешали. Первым пришел штурман Андрей Векшин. Он отправлялся на берег получать провизию и просил подписать ему документы. Потом Рябинин сам позвонил по телефону в судовой лазарет: Китежева должна была достать клюквенный экстракт для команды. Вскоре в каюту постучали вторично. Механик Лобадин явился для доклада о результатах проверки механизмов.

— Прохор Николаевич, надо бы поставить «Аскольд» дней на десять в планово-предупредительный ремонт. Дело вот в чем...

Выслушав механика, старший лейтенант сказал:

— Можно провести ППР своими силами во время стоянок. Не такое сейчас время, чтобы ради мелких поломок соваться в завод — есть корабли, которым ППР нужнее, чем нам. Да и «Аскольд» наш может срочно потребоваться... Ты вот, Лобадин, лучше скажи: почему, когда от торпеды уходили, твои машины только сто восемь оборотов на гребной вал дали?

— Прохор Николаевич, — обиделся механик, — больше никак было не выжать. Уголь плох. Пришли в прошлый раз на погрузку поздно, другие корабли все забрали, нам одна пыль осталась.

— Нет, — возразил Рябинин, — не уголь тут, а задиры в цилиндрах виноваты. А значит, и ты виноват как механик.

— Прохор Николаевич...

— Молчи! Почему задиры до сих пор не притерты?

— Так ведь на ходу не станешь их притирать, а тут с моря пришли, уголь погрузили, воды набрали и — снова в море... Когда же тут?

— Надо было не допускать их образования. Значит, плохо подавалась смазка!

— Прохор Николаевич, дело не в том, смазку порт выдает плохую, где быть смазке хорошей!.. Старший лейтенант обозлился:

— Да брось ты мне, Лобадин, на войну-то все сваливать! Я вон вчера спустился к тебе в отсек, рукой до мотылевого подшипника не дотронуться, того и гляди расплавится! Тоже смазка, скажешь, плохая?.. На мотыли другое масло дается — довоенный запас...

Чтобы успокоиться, он открепил чернильницу, поставил на место бронзовый бюст Ленина, разложил по краю стола книги.

— К подъему флага задиры притереть, — сказал строго. — Да заодно проверь, нет ли нагара в золотниковых кранах. Вот и смазка пойдет на цилиндры как надо...

Направляясь к дверям, механик задержался у комингса:

— Прохор Николаевич, ты чего-то пасмурный сегодня. Случилось, наверное, что-нибудь?

Рябинин ответил с дрожью в голосе:

— Не знаю, что и думать. Алешка Найденов, стервец, не явился на борт к походу. Обошлись без него. И не в этом даже дело. А вот узнали сейчас, что он арестован. Послал Пеклеванного на берег — пусть выяснит, что такое?..

Пеклеванный пришел, бросил на стол фуражку:

— Сейчас пленных по улицам гнали. Горные егеря и тирольские стрелки. Идут в строю, равнение держат. Занятное зрелище!

— А и черт с ними, — отмахнулся Рябинин. — У меня сегодня не то место чешется... Рассказывай, что с Найденовым?

Пеклеванный стянул с шеи белое шелковое кашне, смотал его и сунул в карман шинели.

— Скверное дело. Найденов сейчас находится в трибунале как дезертир...

— Что?!

— Так мне сказали. Был задержан, погоны с шинели он спорол, звездочку с шапки снял. Пытался бежать. Сейчас сидит. Наверное, расстреляют.

— А ты? — спросил Рябинин. — Что же ты?

— А я тут при чем? Все и без меня ясно. Пока рыбу ловил, все ничего казалось. А мы его дисциплиной прижали, вот и не понравилось. В бега ударился!

Прохор Николаевич посмотрел на своего помощника. На его гладко выбритое лицо. На его отутюженные брюки. На конец шарфа, торчащий из кармана. «Помощник, — подумал он вдруг с неприязнью. — Что это у него — равнодушие или дурость?»

— Не верю! — сказал он. — Быть такого не может, чтобы Алешка Найденов, и вдруг... Нет, не верю!

— А я верю. И погоны спорол. И бежал...

Артем доложил, что образовавшийся во время шторма ледовый нарост на палубе сколот, обстоятельно рассказал о всех работах, проведенных на корабле со времени поставки на швартовы.

Потом положил перед командиром записку.

— Это надо в приказ по кораблю, — сказал он.

— О чем здесь?

— Я объявляю Мордвинову три наряда вне очереди.

— В чем он провинился? — спросил Рябинин, и его толстые короткие пальцы нервно забарабанили по краю стола. — Ну?..

— Резок. Срывается на грубость. Прохор Николаевич тяжело задумался.

— Что ж я не оправдываю Мордвинова, но я тоже бываю резок. Да и ты не ангел. Это все-таки лучше, чем мямлить, как это делает Векшин.

— Вам простительна резкость, — ответил Пеклеванный. — Вы командир патрульного судна, которое воюет.

— Ну и тем более непростительно. И я, уж если перекипит во мне, стараюсь сорвать злобу на ком-нибудь из домашних. Только не на тех, с кем служу.

— Хорошо, что у вас есть домашние, — обдуманно пошутил Пеклеванный, желая вслед за этим спросить о том, какие имеются вести от Ирины Павловны, и таким образом смягчить командира.

Но старший лейтенант неожиданно для Артема перевел эту шутку на прежнюю тему.

— Да, — сказал он, — вот у Мордвинова нету домашних. Он сирота, я взял его перед войной на траулер из детдома... А ты никогда не задумывался, лейтенант, что Мордвинов бывает груб только с тобой?

— Я не замечал этого, — вдруг смутился Пеклеванный. — Насколько я вижу, Мордвинов... как бы вам это сказать?.. Он... Бегло прочитав записку Артема, Рябинин прервал его:

— Ну так вот что, помощник: это в приказ я не подпишу. В ваши отношения вторглась личная неприязнь одного к другому. И если Мордвинов позволяет себе грубо разговаривать только с тобой, то ты, помощник, уже готов отправить его на гауптвахту.

— Я не совсем хорошо понимаю вас.

— Не-е-ет, ты хорошо понимаешь меня! И брось, лейтенант, притворяться, что не понимаешь! Я старше тебя, плаваю больше, людей знаю лучше — меня провести трудно. И я вижу, что Мордвинов любит Китежеву, это из него никакими нарядами не вышибешь, а ты... Впрочем, ты, может быть, и не любишь ее...

Рябинин помолчал немного и закончил:

— Надо, помощник, уважать в человеке все человеческое. Жалеть людей необязательно, а вот уважать их — нужно и должно!

Разорвал записку, бросил лоскутья бумаги в корзину. Сказал уже другим тоном:

— Мне кажется, Артем Аркадьевич, завтра ясная погода будет — может, начнем с утра красить палубу?..

Дверь раскрылась, и в нее с размаху влетел Сережка: шинель расстегнута, шапка на затылке, тельняшка не прикрыта матросским галстуком.

— А я думал — тебя нет! — крикнул он.

— Кру-гом! — скомандовал ему отец. — И появишься здесь, когда приведешь себя в порядок. Притом, кроме меня, здесь находится еще один офицер...

Через минуту Сережка постучал в дверь, уже одетый по форме, приветствовал Пеклеванного:

— Здравия желаю, товарищ лейтенант!

— Вот сразу бы так, — сказал ему отец, и, когда помощник ушел, Сережка положил на стол газету:

— Читай!..

Рябинин вначале не понял, что читать, и пробежал глазами сводку: шли ожесточенные бои на подступах к Кривому Рогу, в районе Корсунь-Шевченковский попали в «котел» и теперь «варились» в нем десять отборных немецких дивизий.

— Да не здесь! — сказал сын. — Ты вот это прочти...

И старший лейтенант прочел:

«Торпедными катерами Северного флота потоплены два транспорта, миноносец, сторожевой корабль и самоходная баржа противника...»

— Ну и прочел, так что?

— Как что? Ведь это я... это мы!.. Наш катер потопил один из пяти кораблей...

— Молодец! — коротко похвалил его Рябинин и, как-то неловко притянув к себе, поцеловал. Но, отпустив сына, снова сделался по-обычному суховатым и сдержанным. — Ну, как живешь? — только и спросил всего.

— Хорошо! — отозвался сын. — Изучаю морское дело, управление катером, стреляю из пулемета. Пока, правда, по мишеням. Вот жаль, Никольский лежит в госпитале, а то бы сейчас я уже умел водить катер как настоящий боцман. Подал заявление в комсомол.

— Нескромно.

— Что? — переспросил Сережка.

— Нескромно, говорю, — повторил Рябинин. — Побывал в одном бою, вынес штаны сухими и уже, наверное, считаешь себя героем.

— А мне уже предложили...

— Кто?

— Комсорг катера.

— Значит, ты сделал что-то такое, что дает тебе право быть комсомольцем.

— Да ничего я не сделал! Стоял, как дурак, и держал пулеметную ленту.

— А-а, вот видишь, держал ленту! Значит, все-таки что-то делал?

— Так это и любой может, у кого есть руки.

— Ну, это, положим, ты ерунду говоришь. Я знал матроса, который в открытом море боялся бачок с кашей по палубе пронести, не то что пулеметную ленту держать. А ты, очевидно, не дураком стоял... Только разве расскажешь! Вот принес газету, под нос сунул: «Читай, батька!» Весь в меня пошел, каждое слово щипцами тянуть нужно...

Обиженно махнув рукой, Прохор Николаевич достал банку с табаком, стал набивать свою трубку.

— Надо бы дома в аквариуме воду менять почаще, — сказал он совсем о другом. — Мать вернется из экспедиции, а рыбы вверх животами плавают. Вот влетит нам тогда!..

В дверь неожиданно постучали. Вошел Вахтанг Беридзе. От его шинели пахнуло морской сыростью.

— А я вот забежал на огонек в иллюминаторе, — весело сказал он, размашисто ставя на стол бутылку. — Уыпьем уодки, как говорят наши доблестные союзники. Вах!..

— Ну что ж, давай будэм водка пыть, — передразнил его Рябинин. — Только по какому же это поводу?

— А без повода вы и пить не будете?

— Нет, не желаем. Грешно.

— Ну, так радуйтесь, черти, сегодня есть повод. Шхуна экспедиции благополучно пришла в район изысканий!

— А ты откуда знаешь?

— Был на радиоузле. — Вахтанг порылся в карманах, достал листок бумаги. — Читай, Сережка, что мать пишет!..

В первой части радиограммы Ирина Павловна сообщала, какие высокоарктические организмы выловлены, о том, что встречается много беспозвоночных и что некоторые виды рыбных особей обнаружены впервые.

Заканчивалась радиограмма так:

«Готовимся приступить к кольцеванию. Встречаются плавающие льды. Ветер до семи баллов. Состояние экипажа хорошее. Больных нет. Начальник экспедиции — Рябинина, шкипер судна — Сорокоумов...»

— Ну, ладно, выпьем за экспедицию, — сказал Вахтанг.

— Выпьем, — согласился Рябинин. А мне можно? — спросил Сережка.

— Вы ко мне? Пожалуйста...

Рябинин посмотрел на военного прокурора. Вид очень интеллигентный. Виски у него седые, на носу пенсне. «Хорошо, что не молокосос, — решил Прохор Николаевич, — пожилой человек, скорее поймет...»

Играя тонко очиненным карандашиком, прокурор торопливо выслушал Рябинина и ответил так:

— Видите ли, товарищ старший лейтенант, ваше адвокатство здесь попросту неуместно. Состав преступления для нас уже определился. Что бы там ни молол обвиняемый, но факты говорят против него, и он уже не сможет доказать свое алиби, как бы ни старался я это сделать...

— Извините, — вмешался Рябинин, — я насчет алиби ничего не скажу, потому как и слов таких не знаю. А вот парня этого знаю хорошо. Да и кому же знать его? Выходит, что вы лучше моего знаете, если говорите о нем так уверенно? Или же я, его командир, выходит, все эти годы ошибался в нем? Как змею на груди своей согревал?

— Ох, — вздохнул прокурор и отбросил от себя карандаш. — Вы думаете, что этот...

— Найденов, — хмуро подсказал Рябинин.

— Так вот, этот ваш Найденов скажет нам правду? Ну, допустим, что опоздал на корабль. А зачем же погоны спорол? Почему хотел бежать из-под ареста?

— Бежал... — сказал Рябинин. — Значит, на корабль хотел. Что ему здесь у вас делать-то?

— Знаем мы эти штучки, — ответил прокурор.

— Ладно. — Рябинин встал, застегнул шинель. — Скажите хоть, что ожидает моего матроса?

— В лучшем случае — штрафной батальон.

— А в худшем? — спросил командир «Аскольда».

Прокурор пожал плечами, Рябинин вышел в коридор, прижал к глазу кулачище, словно хотел втиснуть обратно в глаз одинокую слезу. «Сволочь!» — сказал он. — Что ты знаешь об этом парне?..» Старший лейтенант снова вернулся в кабинет прокурора.

— Слушай, начальник, — сказал он. — Мне бы повидать его надобно... Может, пустишь?

Пораженный таким обращением, прокурор разрешил свидание. Рябинина провели в камеру-одиночку, где сидел в ожидании приговора аскольдовец. Увидев командира, Найденов как-то скривился и вдруг расплакался — так страшно и так горько, что Рябинину поначалу пришлось утешать его:

— Ну ладно, ладно. Будет тебе, дурак...

— Прохор Николаевич, — сквозь слезы оправдывался матрос, — не виноват я... Опоздал, это верно... Но судить-то меня за что? Или я уж такой...

— Я не прокурор, а командир твой, — сказал Рябинин. — Ты мне обо всем, как на духу, поведай. Наверное, у какой-нибудь юбки застрял в тот вечер, когда мы без тебя ушли?

— Верно. Прозевал время. И... выпил еще перед этим.

— А когда ты с ней познакомился?

— Недавно, товарищ командир. Когда первый раз форму надел. Вот тогда и познакомился. Она — хорошая...

Рябинин, тяжело вздохнув, присел на лавку, смял в руке свой мясистый подбородок. Что ж, обычная история! Беда всех плавающих. Сидят, сидят на корабле, потом вырвутся на берег, и первая юбка — уже любовь! Даже винить за это нельзя. Моряки — такой уж народ. Они — романтики, все приукрашивают. И так редко они находят себе достойных подруг... Все делается у них как-то впопыхах, поглядывая на часы — как бы не опоздать.

— Ты ее... любишь? — спросил он.

— Очень, товарищ командир. Очень...

Рябинин, размахнувшись, поднес свой кулак к носу Найденова:

— У-у, сукин сын... Так бы вот и дал тебе в рожу! Ты зачем погоны спорол? О том, что бежал, я уж и не спрашиваю. Видать, башка тебе не дорога!

— А как же, товарищ командир. Спорол, потому что стыдно было. «Аскольд» в море, а я тут... Да и боялся к тому же. Вдруг патруль прицепится...

— Дурак! — закончил Рябинин, поднимаясь. — Теперь вот легче, кажись, гвоздь зубами из стенки выдернуть, чем тебя отсюда вытащить! Ведь прокурор-то прав! Дезертир ты или бабник — ему все равно. Корабль ушел на операцию без тебя — значит, преступление тобой уже совершено.

Найденов снова заплакал. Рябинин достал записную книжку и карандаш.

— Адрес, — сказал он. — Девицы этой... Надо ведь что-то делать. Не сидеть же тебе здесь!..

Вечером Рябинин оделся, собираясь идти по указанному адресу. Вместо шинели надел свое старенькое пальто, натянул на уши шапчонку. Ворот кителя выглядывал из-под воротника, и он закрыл его шарфом. Идти пришлось далеко — до Шанхай-города, где в одном из темных переулков едва отыскал нужный дом. «Занес же его черт со своей любовью, — ругалея он по пути. — Тут все ноги поломаешь!»

Дверь открыла тоненькая разряженная девица. Через плечо ее Рябинин успел разглядеть стол, заставленный бутылками, за которым сидели в дым пьяные три английских матроса и пожилой мичман морской авиации, тоже изрядно навеселе.

— Вы ко мне? — спросила девица.

— Нет, очевидно, я ошибся адресом. Мне Дашу Колпакову, — сказал Рябинин.

— Колпакову? А что вам нужно от нее?

— Так это вы?

— Ну, допустим, я...

Они вышли на крыльцо. Черное небо висело над ними.

— Я, — сказал Рябинин, — от Алексея Найденова...

— От какого Найденова? Я не знаю никакого Найденова.

— Ну как же не знаете, — возразил Рябинин. — Он же недавно был у вас.

— Ах, этот! Из склада снабжения... Вы его приятель?

— Нет, от матроса.

— А-а-а... Ну так что ему нужно?

Рябинин кашлянул, раздумывая — стоит ли вообще разговаривать с этой бабой, название которой он уже давно подобрал в своем уме, только не произносил. «И как это Алешка мог ошибиться? Ведь это же типичная дрянь!..»

На крыльцо выкатился мичман.

— Мадам, — сказал он, — чего ему нужно? Или в морду хочет, тыловая крыса?

Девица раскинула руки, вталкивая мичмана обратно:

— Я сейчас приду. Иди к черту... Напьются тут, потом кулаки чешут!

— А я ему в... морррду!

— Иди, иди к союзникам. Нечего тут...

Выпроводив пьяного, она снова повернулась к Рябинину:

— Я не понимаю, чего вы от меня хотите?

Рябинин смачно шваркнул ей в лицо то самое слово, которое вертелось у него в голове, и, не оборачиваясь, пошел дальше от этого дома. «Вот так и ошибаются», — думал он.

На улице ему встретился патруль, возглавляемый каким-то офицером саперной службы. Рябинин предъявил свои документы и назвал адрес.

— Там притон, — пояснил он. — Вы здесь бродите, берете матросов за то, что у них бескозырка не на то ухо надвинута. А там — притон, люди погоны свои позорят...

Рябинин еще успел на рейсовый катер, и через полчаса уже был в Главной базе. Посмотрел на часы — поздно, но ничего не поделаешь, коли надо. Он уверенно поднялся на второй этаж деревянного коттеджа, уверенно нажал кнопку звонка. За дверью послышался чей-то голос:

— А вот Наденька ножками топ-топ... Наденька сейчас дверь откроет... Ну-ну, не отставай от дедушки!

Дверь открылась. Член Военного совета армии и флота, пожилой адмирал в распахнутом кителе и домашних шлепанцах, держал за руку маленькую девочку в байковых штанишках.

— Дя! — сказала она. — Дя!..

— Да, это дядя, — ответил ей адмирал, пропуская вперед Рябинина. — И этого дядю я, кажется, знаю...

— Командир патрульного судна «Аскольд», — представился Рябинин. — Извините, что я врываюсь к вам так вот, запросто, но у меня к вам неотложное дело. Решается судьба человека, молодого парня, который провинился...

Они прошли в кабинет, и адмирал, застегнув китель, приготовился слушать. «Так... так... так», — подбадривал он Рябинина.

Потом сказал:

— Такое бывает. Со мной в молодости тоже было нечто подобное. Даже хуже! Но оставить матроса без наказания, конечно, нельзя. А то, что вы оказались столь настойчивым в защите своего подчиненного, делает вам честь. Вы ведь лучше знаете товарища Найденова, нежели работники полевой юстиции.

— Вот именно! — обрадовался Рябинин.

На следующий день Найденов явился на корабль. Прохор Николаевич прошел в кубрик, когда матросы ужинали. Командир орудия, счастливый и побледневший от волнения, сидел за столом, хлебал кислые щи из миски. Рябинин приподнял полу своего кителя и похлопал себя по широкому ремню.

— Видал? — сказал он. — По уставу не имею на то права. А вот по-отечески могу штаны с тебя спустить и прописать лозанов! Сейчас поужинай, а потом сходи к боцману, чтобы он тебя оболванил наголо. Завтра на гауптвахту пойдешь. На полную катушку тебя посадим.

— Спасибо, товарищ командир, — ответил Найденов. — И не думайте, что смеюсь. Я правду говорю: спасибо вам за все, что вы сделали!

Рябинин обошел весь кубрик, присматриваясь к порядку, и, ничего больше не говоря, поднялся по трапу. И когда затихли его шаги, все матросы дружно загалдели.

— А все-таки, — был общий приговор, — какой у нас, братцы, замечательный... батька!

И невозможное возможно

Вот это место, где человек, именем которого названо море, сказал своему штурману: «Штурман, поднимите меня и дайте взглянуть в последний раз на этот страшный ледяной мыс...»

— Штурман, — сказала Рябинина, — надо приспустить флаг на траверзе этого мыса.

Она поднялась на мостик, где за штурвалом стоял Антип Денисович.

— Добрый день, мой славный кормчий! Как слушается руля шхуна?

— Как хорошая жена мужа.

Ирина Павловна осмотрелась. Снежный заряд вихрем летел вдоль берега, скрывая черные торжественные скалы мыса Нассау. Океанские волны полого вздымались вдали. Журчала вода под форштевнем. Рангоут шхуны, легкий и тонкострельчатый, прямиком уходил в небо. Верхушки мачт парусов по-прежнему не несли.

— Может, все-таки поставим верхние паруса? — спросила Рябинина. — И пойдем быстрее.

— Да ну тебя, дочка! Слово мною сказано, как из пушки стрелено: никаких верхних парусов я тебе не поставлю. Лучше иди оденься потеплее перед работой. Я своим сынам уже велел чан воды заполнить. Ведь ты собиралась, кажется, весь народ морской сегодня переписать и переметить?..

В каюте Ирина Павловна переоделась. Натянула на себя кожаные рыбацкие штаны — пуксы, обулась в громоздкие бахилы. Сырая, но уютная зюйдвестка привычно обхватила лоб, прикрыла затылок от водяных брызг, тяжело обвисла на покатых плечах.

На верхней палубе заканчивались последние приготовления к кольцеванию рыбы. Сыновья Антипа Денисовича выстроились в ряд, передавая из рук в руки по конвейеру ведра с забортной водой, наполняя ею большой чугунный чан. Рая Галанина раскладывала по возрасту рыбьи «паспорта» — тонкие, посеребренные пластинки с названием страны и института. Гидробиолог Рахманинов и гидрохимик Томский стояли на корме, помогая шкиперу вытаскивать трал.

И едва кошель трала раскрылся, как из него стремительным потоком хлынула рыба. Сначала всем показалось, что пошел крупный серебряный дождь, и когда Ирина Павловна опомнилась, то уже стояла по колено в живом сверкающем сугробе.

Теперь была дорога каждая минута.

— Быстрее, быстрее! — крикнула она. — Торопитесь, пока рыба не заснула. Отбирайте самых сильных и резвых!

И, схватив громадную, рвущуюся из рук рыбину, Ирина Павловна бросила ее в чан с водой. Рыба, сверкнув чешуей, плюхнулась в воду и, сразу почувствовав себя дома, сделала свободный широкий круг.

Скоро было отобрано несколько экземпляров для кольцевания. Матросы, орудуя деревянными лопатами, сгребли остальную рыбу за борт, оставив себе на обед только одного оранжевого окуня.

Поднятый с океанских глубин, окунь нелепо раздулся, точно взорвался изнутри, а его глаза выскочили наружу двумя большими шарами величиной с электрическую лампочку.

Все разошлись по своим местам, чтобы приступить к кольцеванию.

— Вот с этого красавца и начнем, — сказала Ирина Павловна, вынимая из чана мраморно-серого самца с большим матовым брюхом.

«Красавца» разложили на измерительной доске, и Рая Галанина ловко выдернула из его спины три чешуинки.

— Юра, — сказала она Стадухину, — принимай первую чешую, ставь номер метки — 5318.

Стадухин, засев за рыбную документацию, аккуратно вписал в отдельную клеточку возраст, размеры, пол, внешние признаки, номер паспорта и сюда же вложил между страницами чешую...

Термометр показывал минус двадцать один градус. Девушка терпеливо прилаживала к жабрам рыбы металлическую пластинку метки. Самец жадно глотал воздух широко раскрытым ртом.

— Ничего, потерпи, — приговаривала Рая. — Ты будешь жить еще долго, потом тебя поймают рыбаки, увидят твой паспорт и привезут к нам в институт. А мы узнаем, чем ты занимался все эти годы, где плавал, что кушал, с кем водил знакомство... Готово! — крикнула Рая, щелкнув щипцами.

Метка плотно сидела на жаберной крышке. Теперь можно было пускать рыбу в длительное плавание.

Ирина Павловна перегнулась за борт и отпустила меченого самца в море. Вильнув хвостом, он быстро исчез в темной глубине.

Оторвав взгляд от пучины, Рябинина машинально пробежала глазами вдоль кромки горизонта.

Короткий полярный день угасал. Далекие тучи ложились к вечеру отдыхать на воду, и мгла нависала над морем.

Вдруг какая-то тень скользнула по волнам и в это же мгновение скрылась в тумане. Рябинина чуть не вскрикнула. В этой стремительной тени ей почудилось что-то зловещее и страшное.

Прошла еще одна минута, и вдали, среди лезущих друг на друга волн, обрисовался неясный контур судна. Оцепенев от неожиданности, Ирина Павловна следила за кораблем, пока не увидела, как от его палубы оторвались длинные щупальца орудий и поползли по горизонту.

— Штурман, — крикнула она.

— Вижу, — отозвался Малявко; осматривая неизвестный корабль, он бледнел все больше и больше. — Рейдер «Людендорф» — вот что это! — ответил он, опуская бинокль.

Все молчали. Антон Денисович сосал свою носогрейку и поплевывал за борт. В чане весело плескалась рыба.

Галанина, продолжая перебирать метки, машинально спросила:

— Ирина Павловна, а дальше?..

Уставив орудия на шхуну, рейдер несколько минут шел на параллельном курсе, точно демонстрируя перед людьми свою броневую мощь и сокрушающую силу залпа, заложенную в орудийных стволах.

Весь его страшный и сложный механизм находился в непрестанном движении: вращались дальномерные башни, растворялись веера торпедных аппаратов, и орудия нетерпеливо вздрагивали, заранее приговаривая экспедицию к гибели.

Безмолвный поединок прекратился, когда на мачту рейдера взлетели три комочка и расцвели разноцветными флагами международного свода сигналов.

— Приказывают остановиться, — прочел сигнал штурман, — и лечь в дрейф.

— Нет, не останавливаться, — сказала Ирина Павловна.

— Я не до конца расшифровал сигнал, — медленно произнес Малявко и начал протирать линзы бинокля. — Дело в том, что...

— Ну?.. Что?

— ...Он означает: «В противном случае перехожу к активным действиям...»

— Голодный волк и клюкве рад! — Сорокоумов снова сплюнул за борт.

Тупая, ноющая боль обожгла пальцы. Ирина Павловна только сейчас заметила, что держит руки на морозе голыми. Она натянула рукавицы и упрямо повторила:

— Продолжать движение!..

Длинные языки пламени вдруг вырвались из носовой башни «Людендорфа». И не успели они еще погаснуть, как три водяных столба с грохотом выросли перед шхуной, едва не задев бушприта.

— Стреляют, — сдавленным шепотом проговорила Галанина.

— Спокойно! — предупредил штурман. — Это еще не стреляют, а только дают понять, что если не остановимся, то будут стрелять.

— Эх, где наши головы не пропадали! — махнул рукой Сорокоумов и, выбив пепел из своей фарфоровой носогрейки, направился к мостику. — Смерть, дочка, — сказал он Рябининой, — не все берет, свое только... А ну, пошли верхние паруса ставить!..

И матросы, поняв, чего хочет от них капитан, взбежали по веревочным вантам на марсы и салинги. Под самыми небесами, повиснув на пятнадцатисаженной высоте над клокочущей бездной, они, как акробаты, разбирали снасти брамселей и марселей.

Слабая надежда зародилась в сердце Ирины Павловны.

— С какой скоростью мы идем? — спросила она штурмана.

— Узлов пятнадцать.

— А какой ход может развить рейдер?

Малявко ответил обстоятельно:

— «Людендорф» — корабль дряхлый. Думаю, что узлов двадцать максимум он даст...

— Ну, выручай нас, праматерь морская! — истово перекрестился старый шкипер.

Запрокинув голову кверху, Рябинина увидела, как распустились на мачтах три широких полотнища. Могучий свежак сиверко ударил в паруса, напружинил их, и шхуна, накренившись на правый борт, почти толчком набрала новую скорость.

— Шестнадцать узлов... семнадцать узлов, — отсчитывал штурман по счетчику лага. — Семнадцать с половиной узлов, Ирина Павловна!

Дерево мачт стонало от усилий, выдерживая на себе небывалый напор ветра; Мартин-гик совсем погрузился в море и резал воду подобно ножу; брызги летели сплошным навесным дождем.

Рейдер стал заметно отставать, и Антип Денисович, повернувшись в сторону вражеского корабля, задиристо крикнул:

— Где вашему теляти губами волка за хвост поймати!..

Шхуна теперь летела со скоростью восемнадцать с половиной узлов. «Людендорф» минут десять шел на прежних оборотах. Но вот из его трубы вырвался один кокон дыма, за ним второй, третий... Под его форштевнем закипел бурун пены.

Паруса вступали в единоборство с турбинами. И постепенно «Людендорф» поравнялся в скорости со шхуной.

Тогда штурман крикнул:

— Антип Денисович, ставь верхний ярус! Какого черта! Поднимай на мачту все паруса!

Старый шкипер стоял на мостике, сгорбившись, обнажив голову, и волосы его были белыми, как крылья морской птицы.

— Будь по-вашему, — согласился он и, приложив зачем-то руки к сердцу, отдал команду: — Фор-трюмсель, грота-мунсель и крюйс-бом-брамсель — ставить!..

«Людендорф» открыл огонь. Снаряды с воем пролетели над мачтами, которые несли на себе тысячи квадратных метров гудящей парусины.

Шхуна птицей перелетала с волны на волну, быстро скрываясь во мгле. Тогда турбины сделали еще одно усилие, и рейдер преодолел разницу скоростей. Его орудия били по мачтам, пытаясь лишить шхуну хода, но снаряды пролетали между снастей и реев, почти не причиняя им вреда.

Шкипера на мостике почему-то уже не было. Шхуна, ведомая одним из его сыновей, с разгона пролетала между водяными смерчами, поднятыми снарядами, и сгущавшаяся тьма была уже готова поглотить ее в ночи...

Когда опасность миновала окончательно, Ирина Павловна в первую очередь бросилась к тому, кто помог выиграть это неравное сражение, — она кинулась к мостику, чтобы обнять и поцеловать старого шкипера.

Дверь штурманской рубки была распахнута настежь, и на пороге ее лежал Сорокоумов. Его бородка была вздернута кверху, а голова, упертая затылком в комингс, покачивалась в такт движению шхуны.

— Антип Денисович, — позвала она его, — Антип Денисович!

Ей казалось, что он сейчас встанет и произнесет, как всегда, свое ласковое «дочка». Но шкипер не двигался. Тогда она нагнулась над ним — и сразу же отшатнулась.

Перед ней лежал древний старик, в котором она с трудом узнала прежнего веселого корабельника. Лицо творца шхуны, всегда поражавшее ее своей свежестью, теперь было густо покрыто глубокими морщинами, и ветер шевелил пряди седых волос…

— Антип Денисович; дорогой! — Она приложилась ухом к груди Сорокоумова и поняла — звать бесполезно: сердце его молчало...

Похороны состоялись на второй день. Тело шкипера завернули в парус, к ногам прикрепили шлюпочный якорь. Рябинина плакала. Матросы положили Сорокоумова на доску и наклоняли ее над морем до тех пор, пока труп не скользнул за борт.

А потом трое суток подряд шхуна без толку моталась в дрейфе с зарифленными парусами, — океан, словно справляя тризну по своему сыну, свирепел в десятибалльном шторме.

»Дарревский молодчик»

Майор Френк, топорща жесткие усы, взял протянутые ему документы.

— Обер-лейтенант Отто Рихтер... Это — вы?

Перед комендантом гавани Лиинахамари стоял типичный «дарревский молодчик» в щегольской форме военного чиновника министра продовольствия («министра недоедания», как говорили остряки) Рихарда Вальтера Дарре.

— Так точно, герр майор, — ответил Отто Рихтер, опуская на пол свой добротный чемодан, на котором гаванский комендант заметил яркие наклейки авиационной компании «Гаага-голубь-Осло».

— Вы прибыли из Голландии? Позвольте ваши билеты...

На маршрутных бланках он сверил проколы. Все было в порядке, но усы майора Френка недовольно вздернулись кверху. Эти продовольственные шпионы, которыми кишела вся Норвегия, не поддавались никакому учету и, не раз уже появляясь в Петсамо, никому не были подвластны. Поручения их всегда носили какой-то таинственный оттенок, и коменданту гавани надоело распутывать дела о крупных спекуляциях.

— Можете остановиться в Парккина-отеле, — недовольно сказал он, возвращая документы. — Вас, наверное, интересует вопрос о технической замше?

— Нет, господин майор, — ответил Отто Рихтер, снова берясь за чемодан. — Я прибыл сюда как имперский советник по рыбным ресурсам...

Вечером майор Френк уже видел Отто Рихтера в сообществе с обер-лейтенантом фон дер Эйрихом, который командовал противокатерными батареями с мыса Крестовый. Разговор у них шел явно о мехах, и комендант гавани нисколько не удивился: фон Эйрих был самый энергичный спекулянт в гарнизоне, даже разработавший свой прейскурант на меховые шкурки. Вскоре «дарревский молодчик» отправил в Германию две крупные посылки с мехами, что тоже было в порядке вещей.

Инструктор по национал-социалистскому воспитанию фон Герделер встретился однажды с Отто Рихтером в очереди перед ванной комнатой. Они разговорились сначала о недостатках в производстве мыла, припоминая благоуханные оттенки французской парфюмерии, и вскоре понравились друг другу.

— Вы заходите ко мне, — предложил фон Герделер, — мне будет приятно побеседовать со свежим человеком...

Отто Рихтер не заставил себя долго ждать, и фон Герделер, угостив гостя коньяком, безо всяких околичностей сказал ему:

— Я знаю, что вы все можете. У меня скопилось много валюты. Я бы хотел перевести ее на какой-нибудь надежный банк. К сожалению, меня в Швеции слишком хорошо знают, и это мне не подходит. Нельзя ли это сделать в Аргентине или же, на худой конец, в Швейцарии?

«Дарревский молодчик» ответил, что удачно оформить эту операцию не так-то легко, как многим со стороны кажется, и потребуется какая-то доля процентов, но в основе это возможно и даже выгодно во всех отношениях.

— Я не собираюсь уезжать из Петсамо в скором времени, — сказал Отто Рихтер, — и мы еще вернемся к этому вопросу.

Фон Герделеру позвонили по телефону.

— Это Швигер, — сказал он, вешая трубку. — Вы, конечно, знаете этого парня... Его лодка ночью уходит держать позицию в русских водах, и он приглашает меня к себе. Вы не желаете составить мне компанию? Соглашайтесь.

— С удовольствием бы, — ответил Отто Рихтер. — Но мне завтра рано вставать. Я должен ревизовать консервные мастерские на побережье...

— Очень жаль, — искренне огорчился оберст. — Подлодка Швигера стоит на адмиралтейской дотации: у этих лоботрясов всегда имеется хорошее шампанское.

Рихтер шутливо поднял руки кверху:

— Тогда сдаюсь. Едем...

На мотоцикле, который вел сам фон Герделер, они быстро домчали до гавани. Подводная лодка догружала запас торпед, через открытые палубные люки стальные сигары медленно уплывали внутрь ее корпуса. Рубка субмарины была украшена еловыми ветками, цветные фонарики горели на ее антеннах.

Первую бутылку шампанского офицеры распили тут же, на палубе, и Швигер разбил пустую посудину о носовой штевень своей подлодки.

— Смочи горло, старушка, — сказал он.

В самый разгар попойки боцман подлодки, здоровенный моряк с густой черной бородой, доложил, что на борт прибыли десять солдат из отряда химической службы.

— Размести их в носовом кубрике — сказал Швигер. — И пусть они не бродяг по лодке, а сидят смирно. Покажи им, где гальюн и камбуз. Все!

— У вас на лодке крысы? — спросил Отто Рихтер.

— Только одна, — ответил Швигер, поправляя тесьму наглазной повязки. — И та — белая. Она живет в кармане штурмана. Эти солдаты нам нужны для другого... Мы высадим их на русском побережье, чтобы все колхозные олени сдохли. Хорст, я пью за твою светлую голову. Прозит!

— Дня три-четыре, — ответил фон Герделер, — и по русской тундре проползет такая чума, что московским умникам придется подумать о новом виде транспортных средств в этой войне на севере! Мы берем вакцину «Бемоль-39», она пройдет через снег и отравит весь ягель... Прозит!

— Прозит, господа! — откликнулся «дарревский молодчик», — это чертовски хорошо придумано...

В полночь подводная лодка Ганса Швигера тронулась в открытое море, офицеры же вернулись в отель. Фон Герделер сразу же ушел спать, а обер-лейтенант Отто Рихтер еще долго не ложился в постель. Он бродил по тесной клетушке номера, насвистывая какой-то мотив, потом с полчаса листал карманный справочник немецкого генштаба.

— Итак, сегодня и еще завтра, — сказал он. — Что-то надо сообразить...

Он спустился в опустевший бар, прошел за стойку фрау Зильберт.

— Стаканчик коньяку, — сказал он — И если есть у вас болгарские сигареты, то дайте одну пачку.

Фрау Зильберт нацедила ему тоненькую рюмку.

— Вы разве уезжаете? — спросила толстуха.

— Нет, что вы! Я остаюсь здесь.

Он выпил целых три стаканчика и пошел спать. Сон его был крепок...

Директор консервной фабрики, пожилой норвежец с крестом святого Олафа на груди, встретил Отто Рихтера возгласом:

— Хайль Квислинг!

— Хайль, — отозвался «дарревский молодчик» и сразу же прошел в контору.

Он долго и внимательно листал цеховые отчеты, придирчиво сверял расход и приход консервной жести.

— Сейчас мы, по примеру русской промышленности, — докладывал ему квислинговец, — разрабатываем «штор-сильд» — селедку-трехлетку. Солено-сушеный «клип-фишк» до сих пор отправлялся нами в экспедиционный корпус «Африка», и наша фабрика получила благодарность походной канцелярии генерала Роммеля...

— Не нужно, — сказал Отто Рихтер.

— Как вы сказали?

— Я говорю — не нужно. Сейчас перед рыбной промышленностью должны стоять несколько иные задачи. Вы знакомы с предписанием № 0137 нашего министра продовольствия? Там ведь ясно сказано, что следует как можно более сократить время на переработку пищевого сырья, чтобы приблизить его к насущным потребностям фронта, тыла и армии. Вы должны сейчас дать товар пресно-сушеный и замороженный. Обесшкуривание филе, как остаток предвоенной роскоши, можно вовсе изъять из производственного цикла. Целлофан попробуйте заменить вощенкой. Соль и холод — вот основное, на что вы должны сейчас рассчитывать!

— У нас, — добавил директор, — есть креветочный цех, который работает исключительно на Испанию.

— Закрыть, — приказал Отто Рихтер.

— Но фельдмаршал Геринг...

— Да, фельдмаршал Геринг обожает гарнели. Однако мой министр не согласен распутничать по его уставу. Переработайте запас креветок и можете ставить цех на консервирование тресковой печени для госпитального управления.

Они прошли в цех, наполненный густой вонью автоклава, из щелей которого бил противный горячий пар. Под ногами чавкала сырая грязища, тусклые лампы дневного света освещали длинные столы конвейеров, за которыми сидели ряды норвежек, украинок, датчанок, русских, евреек, француженок и даже одна негритянка. Все они были одеты в одинаковые черные блузы и юбки трудовых лагерей, все они были бледны и усталы, их тонкие высохшие руки, вооруженные ножами, разделывали рыбу.

Отто Рихтер остановился за спиной одной русской девушки, следя за ее работой.

— Спросите ее, — сказал он старосте цеха, — сколько она разделывает тушек за смену.

Девушка, повернув к гитлеровскому офицеру свое скуластое лицо, что-то долго говорила в ответ.

— Что она сказала? — спросил «дарревский молодчик».

— Она говорит, что норму ей выполнить не удается. Она жалуется, что ей дают такие большие нормы.

— Может жаловаться, — ответил Отто Рихтер и, зажимая нос платком от вони, направился к выходу. Возле дверей, где висел график выполнения плана, он остановился и спросил старосту: — Почему снизилась выработка?

— Герр обер-лейтенант, с тех пор как нам прислали русских девок из Севастополя, цех едва-едва вытягивает график.

— Сволочь! — И «дарревский молодчик» вкатил старосте здоровенную оплеуху...

Вернувшись в Парккина-отель, Отто Рихтер переоделся и посетил кинотеатр. Он просмотрел только немецкую хронику о турне финского министра Таннера по странам Европы, но художественный фильм «Патроны и розы» смотреть не стал и отправился на телеграф. Там он попросил связать его с поселком Танкка-пииртти, но в небе как раз полыхало сильное полярное сияние, и радиосвязь временно была прервана. Купив десяток чистых телеграммных бланков, обер-лейтенант Отто Рихтер зашел в бильярдную и сыграл несколько партий с отпускным артиллерийским офицером Эрнстом Бартельсом, служившим в финских гарнизонах. Разговор во время игры между ними вращался большей частью вокруг последних событий в Хельсинки, потом они беседовали о возможностях использования тундрового ягеля в мукомольной промышленности. После этого, распростившись с артиллеристом, Отто Рихтер сел на катер и посетил мыс Крестовый, где встретился с командиром противокатерной батареи фон дер Эйрихом. Здесь «дарревский молодчик» купил еще одну шкурку песца, обещав расплатиться при свидании в отеле. Вернувшись в гавань, Отто Рихтер отправился в подземные туннели складов морского оружия и спросил инженера Хутгеля. Ему сказали, что такого здесь нет, он, кажется, служит на складе торпед «Цаункёниг», куда обер-лейтенант Рихтер сразу же и отправился. На складе «крапивных торпед» инженера Хутгеля тоже не оказалось, и военный чиновник министерства продовольствия Германии, пожав плечами, пошел в Парккина-отель.

Пройдя в свой номер, Отто Рихтер заказал себе через коридорного обед и позвонил фон Герделеру.

— Это я, господин оберст, — назвался он в трубку. — Кажется, я могу быть вам полезным в том деле, о котором вы меня просили. Конечно, не сейчас, но в самое ближайшее время. Только для этого мне необходимо встретиться с одним человеком. Вы не могли бы одолжить на сегодняшний вечер машину вашего ведомства?

Фон Герделер обрадованно ответил, что машина «политише абтайлюнга» до завтра в полном его распоряжении вместе с шофером.

— Благодарю вас, герр оберст!

Отто Рихтер хорошо пообедал с бутылкой вина, после чего оделся потеплее и спустился вниз. Защитного цвета большой «мерседес» ждал его возле ворот отеля. Шофер, молодой парень с золотыми зубами, спросил — куда надо ехать.

— Поезжайте в сторону Вестлитца...

Они быстро покатили на восток по хорошей гудронированной дороге. Навстречу им мчались фыркающие грузовики, с воем сирен летели в тыл санитарные фургоны.

— Мы едем к реке? — спросил шофер.

— Да.

— Там могут подстрелить.

— Я знаю.

— Можно свернуть на боковую, — предложил шофер. — Там гораздо спокойнее. Мимо аэродрома, как раз...

— Сворачивайте!

Уже вечерело, когда «мерседес» покатил по пустынной тундровой дороге, окруженной холмами и грядами скал. Шофер включил фары, и в ровных пучках желтого света кружились хлопья снега, флажок на радиаторе со свастикой в центре скоро намок и бессильно повис на своем стебле, как увядший цветок.

— Стой! — приказал Отто Рихтер.

Гитлеровец остановил машину. Обер-лейтенант выстрелил ему в висок и, вытащив мертвеца из кабины, оттащил подальше от дороги. Потом сам уселся за руль и погнал машину дальше. Фары он выключил.

У кордона его остановили, проверили документы.

— Осторожнее, — сказали ему. — Дальше русские уже могут обстрелять.

Он погнал машину дальше — все ближе к передовой линии фронта, который наплывал на него мраком, пронизанным струями осветительных ракет. Вот сейчас будет последний поворот к реке, .и тогда...

— Хальт! — остановили его автоматчики.

Отто Рихтер гнал машину не останавливаясь. Вслед ему пустили автоматную очередь, со звоном посыпались стекла.

Когда кордонные солдаты добежали до застопорившей машины, обер-лейтенант едва не выпал из кабины.

— Мы его ранили, — сказал один егерь.

— Эй, парень, — промямлил обер-лейтенант, — иди-ка, я на ушко тебе... иди... У меня нет штопора...

— Да он просто пьян! — сказал фельдфебель. — Налижутся, сволочи, потом катят куда попало. Еще немного, и угодил бы прямо в плен к русским!

— Да, несет как из бочки, — поддержал его егерь.

Они помогли обер-лейтенанту развернуть тяжелую и длинную машину на узкой дороге, велели катить обратно ко всем чертям. «Дарревский молодчик» как будто даже протрезвел от известия, что русские совсем рядом, и, не споря, повернул на дорогу в Петсамо. Вернувшись в Парккина-отель, обер-лейтенант Отто Рихтер наложил себе повязку на руку и утром был вынужден огорчить фон Герделера.

— Я не думал, что здесь так опасны дороги, — сказал он, показывая свою забинтованную руку. — Мне просто повезло, я легко отделался, а вашего шофера убило наповал. И задние стекла в машине разбиты. Поверьте, я сам не рад...

Вечером он сел в маршрутный автобус, совершавший ежедневные рейсы вдоль побережья, и купил билет до одного курортного поселка. Было уже поздно...

Этот особняк стоял на самом отшибе поселка, черные ели шумели верхушками над его острой крышей. Отто Рихтера впустил внутрь мужчина средних лет и средней упитанности, облаченный в офицерские галифе и лыжный свитер. Он провел обер-лейтенанта наверх, осветил его лицо лампой.

— Я вас не знаю, — сказал он.

— Зато я хорошо знаю вас, — ответил обер-лейтенант. — И вспомнил я о вас, господин Лыткин, не случайно: вы нужны мне. Вернее, даже не вы, а тот аппарат, которым вы имеете право свободно пользоваться для связи с Мурманском.

Мужчина дернулся к телефону, но Отто Рихтер остановил его, достав из кармана кусок провода:

— Я был бы дураком, если бы не сделал этого. Теперь можете звонить сколько угодно...

Вошла, позевывая, растрепанная женщина в засаленном халате, с удивлением посмотрела на немецкого офицера:

— Анатоль, кто это к тебе?

«Дарревский молодчик» понялся ей навстречу.

— Здравствуйте, Клеопатра Федоровна, — приветливо сказал он. — Что же вас давненько не видно в Мурманске? Женщина в ужасе отшатнулась назад к стенке.

— Вы... вы... — начала она.

И вдруг она вцепилась в горло обер-лейтенанту, крича:

— Анатоль, стреляй его, сволочь! Ты что, не видишь разве? Он же ведь — оттуда!..

Обер-лейтенант разжал ее руки на своей шее и отшвырнул истеричку от себя.

— Я с тобой, сукой, разговаривать не желаю, — сказал он по-русски и увидел направленное на него дуло пистолета.

— Вы знаете, куда попали? — спросил его мужчина.

Отто Рихтер сел в кресло. Женщина трясущимися руками доставала из пачки сигарету.

— Анатоль, дай же мне спичку!

— Пожалуйста, — и обер-лейтенант чиркнул перед ней своей зажигалкой. — Я знаю, — спокойно повторил он, — куда я попал. Я попал к изменникам родины, но вы мне сейчас нужны! Вы уже догадались, кто я такой. Мне нужно передать на Большую землю одно сообщение. Конечно, моим шифром. Можно даже и вашим, так как мы его все равно знаем...

— Анатоль, — взвизгнула женщина, — ты видел такого дурака?

— Да замолчи ты, зараза! — прикрикнул на нее мужчина, не сводя с обер-лейтенанта своего пистолета. — Мы же ведь, — сказал он, — так тебя сейчас обработаем, что родная мать не узнает.

— Это глупо, — ответил Отто Рихтер. — Не следует тратить время на разговоры. Я-то ведь хорошо знаю, что вы исполните все, что я потребую от вас, и даже...

Короткий рывок всем телом — и обер-лейтенант уже имел два пистолета: один — свой — в кармане, второй — чужой — в руке.

— А-а-а... О-о-о, — стонал мужчина, корчась от страшной боли в локтевом суставе.

— Да, это больно, — спокойно продолжал «дарревский молодчик». — Так вот, я и предлагаю вам не тратить времени, а исполнять то, что я от вас требую.

— Но почему вы так уверены, что мы настолько морально нечистоплотны, что согласимся на все ваши требования?

— Да просто потому, что ваша моральная чистоплотность позволила вам работать на две разведки сразу: на немецкую и на английскую. И если я только дам возможность немцам подержаться за самый кончик хвостика этого казуса моралистики, то они...

— Анатоль, — сказала женщина устало, — передай что он просит, и пусть он поскорее убирается ко всем чертям!..

Штаб армии и Северного флота узнал о плане отравления немцами тундрового побережья в тот день, когда подводная лодка Ганса Швигера входила в Карское море. Капитан-лейтенант Плетнев — тот самый, к которому приходила когда-то Аглая Никонова, — не ожидал никаких сведений и был очень рад, что «пара сапог» благополучно топает по той стороне...

Сиссу

Отгрохотали тяжелые штормы, отгудели свое тоскливое зимние ветры, сугробы стали оседать книзу — близилась весна.

Где-то на юге она сейчас уже буйно шагала по цветущей земле, выпускала из улья первую пчелу, садовод подстригал пушистые ветви, а здесь, на параллели шестьдесят девятой, еще только-только побежал первый ручей и снова замерз под вечер.

И хотя Левашев, прибыв на новое место службы, получил для себя лыжи, он уже не мог верить в зиму — она отступала, пора было скинуть валенки. Командир роты, что занимала позицию на перешейке между озерами Лайдасалми и Хархаярви, капитан Афанасий Керженцев сказал Левашеву:

— Будете служить в отделении ефрейтора Лейноннен-Матти. Он вам все объяснит, всему научит...

Левашев отыскал ефрейтора в одной из землянок, пол которой был устлан пахучими еловыми ветками. Лейноннен-Матти оказался поджарым пожилым человеком с твердым, волевым лицом, побуревшим от жгучих карельских морозов. Он сидел возле печурки, в которой пламя весело облизывало сучья сухостоя, и стругал какую-то короткую палочку.

Оглядев нового солдата светлыми глазами, ефрейтор сказал:

— Полушубок — снять!

Левашев скинул с плеч душную овчину, остался в одном ватнике. Лейноннен-Матти удивленно посмотрел на бойца, сухо улыбнулся:

— Перкеле, еще и ватник!.. Наверное, с егерями воевал?

— Так точно, товарищ ефрейтор! Был слегка контужен, вот теперь из госпиталя прямо к вам...

— Ватник снимай тоже, — распорядился Лейноннен-Матти. — Получишь взамен две пары теплого белья и свитер. Здесь тебе не егерь, а финн. Откуда и не ждешь его, примчится на лыжах и саданет тебе свой пуукко под самое сердце. Ты в своем полушубке да ватнике и развернуться не успеешь, как от финна одна только лыжня осталась... Понятно?

— Чего уж тут не понять, товарищ ефрейтор. Лейноннен-Матти протянул солдату кисет с самосадом, они закурили, и ефрейтор продолжал:

— Взяли тут недавно одного лахтаря. «Когда вышел из части?» — спрашиваем. «Вчера вечером». А взяли мы его уже на рассвете. «Где же стоит твоя часть?» — «В поселке Куукауппи», — отвечает. А ведь этот Куукауппи в восьмидесяти километрах отсюда! Стали проверять — не врет. Вот и выходит, что он за одну ночь столько километров отмахал на лыжах. «Устал?» — спрашиваем. А он одно только твердит: «Сиссу, сиссу, сиссу...» Это у них такая теория о финской выносливости есть, сиссу зовется...

Лейноннен-Матти протянул руку к лыжам, оставленным бойцом возле дверей землянки:

— Сейчас получил?

— Сейчас.

— Хорошие суксет{13}, — сказал ефрейтор и вдруг легко переломил на колене лыжные палки, бросил обломки в печурку. — Это лишнее, — заверил он. — На лыжах ты через любую мину проскочишь, а ударь по ней палкой — сам знаешь, что будет... Нож есть?

Левашев раскрыл перед ефрейтором большой рыбацкий складень.

— Есть. И тесак есть.

— Это не годится, — ответил Лейноннен-Матти. — Вон там в углу финки лежат, у пленных забрали, подбери себе пуукко, чтобы не длинный и не короткий, а в самый раз...

И пока Левашев выбирал себе нож, ефрейтор спокойно продолжал строгать свою палочку. Потом, одобрив выбор Левашева, спросил:

— Драться умеешь?

— Не приходилось.

— Я тебя научу. И драться ножом, и защищаться ножом.

Он кивнул на противоположный угол землянки, стены которой были обшиты досками.

— Вот сучок, видишь?

— Вижу...

Лейноннен-Матти прицелился, и его блестящий пуукко, кружась в воздухе, впился острием прямо в сучок. Выдергивая нож из доски, Левашев сказал:

— Неужели и этому мне учиться? Да я, кажется, никогда не смогу так...

— Надо! — перебил его ефрейтор. — Все, что умеет делать враг, надо уметь и нам. Лучше врага делать!

— А что, здорово финны ножи кидают?

— Ничего, метко. Когда все патроны и гранаты кончатся, вот тогда и швырнет... Я тебе, Левашев, совет дам: увидишь, что какой-нибудь маннергеймовец в тебя своим пуукко целится, сразу пригни голову, вот так...

И он показал, как надо пригнуть голову.

— А зачем это, товарищ ефрейтор?

— А затем, что финны целят ножом прямо вот сюда, перебивают на шее артерию...

Лейноннен-Матти постучал рукояткой ножа по выструганной палочке, в его руках вдруг оказалась дудочка. Он приложил ее к губам — тонкие нежные переливы незнакомой Левашеву мелодии наполнили землянку.

— Это есть такая финская песенка, — задумчиво сказал ефрейтор, перестав играть. — «Скоро наступит весна, побегут ручьи, и мы с тобой, любимая, будем пить сладкий березовый сок...» Очень хорошая песня!.. Ведь я, Левашев, финн!

Он встал — худощавый, подтянутый, строгий. Надел шапку, перекинул на шею автомат,

— Ну-ка, я опробую твои лыжи. Надо сходить проверить посты.

И вышел из землянки. Левашев шагнул вслед за ним. Ефрейтор надел лыжи, хлопнул рукавицами, крикнул «хоп!» — и через несколько секунд уже скрылся из виду, только одна лыжня тянулась в сторону леса.

«Да, — подумал Левашев с завистью, — надо учиться у этого человека...»

Прохладная капля, скатившись по ветке дерева, упала ему на лицо. Солдат вытер щеку, улыбнулся наступавшей весне.

Невольно вспомнились скалы Мурмана, причалы родного колхоза, чайки, паруса, мотоботы... И молодая красивая жена вспомнилась, так вспомнилась, что защемило сердце.

А солнце, поднимаясь из-за скалистых карельских увалов, всходило все выше и выше...

Когда Теппо Ориккайнен увидел свою жену — с высоко вздернутым животом, приподнявшим ее серую заплатанную юбку, — он долго не мог понять, что это значит. Капрал даже пытался подсчитывать, сколько прошло месяцев с тех пор, как они виделись в последний раз.

— Бить будешь, — покорно сказала Лийса. — Ну... бей!..

Задохнувшись от гнева, он ударил жену ногой и, уже ничего не помня, бил ее тяжелыми батрацкими кулачищами, стегал ремнем с бляхой, топтал коваными каблуками.

Вначале она выносила побои молча, потом стала кричать:

— Теппо... Постой, Теппо!.. Ради Господа Бога!..

И наконец затихла совсем. Капрал отшвырнул ее раскисшее, непомерно толстое тело в угол, шатаясь, вышел на улицу. В первом же кабаке он до одури нахлебался дешевой водки из древесины и захватил с собой еще одну бутылку.

Ориккайнен шел по тротуару, размахивая руками, натыкался на встречные деревья, и два ряда медалей на его груди звенели, словно бубенцы хельсинкской пролетки.

— Сволочь! — орал он на весь проспект Таннернинкату. — Потаскуха!.. Собачья морда!.. Я там... в окопах... А ты?!

И пьяные слезы текли по его щекам. Один молоденький полицейский — из уважения к ветерану двух войн — довез капрала на извозчике до дому. В комнате все было разворочено, на полу растеклась лужа крови, но Лийсы уже не было.

— Убью! — решил капрал и стал сдергивать с пальца обручальное кольцо. Но с тех пор как он обвенчался с Лийсой, его руки огрубели от топора и оружия, сгибы пальцев уродливо разрослись — и кольцо не снималось...

Он уже искал топор, чтобы в пьяном исступлении отрубить палец вместе с кольцом, когда пришел пастор местного прихода — молодой, бритоголовый, скрипящий ножным протезом. Духовный отец дал капралу понюхать кокаину и, когда тот пришел в себя, заговорил сурово и резко, точно отдавал воинскую команду:

— Сын мой! Мне как бывшему фронтовику стыдно за тебя. В пору великих испытаний, когда между двумя союзными нациями делятся хлеб и патроны, ты не можешь поделить с братом по оружию ложе своей жены... Если бы она была распутна по внушению дьявола, это был бы грех, но она чиста перед всевышним и тем более перед тобой...

На черной сутане священнослужителя рядом с распятием сверкал значок: парень с дубиной в руках ехал верхом на медведе. Ориккайнен тупо смотрел на эту эмблему шюцкоровской партии и с трудом улавливал смысл речи пастора.

— Ты знаешь, — говорил духовник, — финны осчастливлены особыми свойствами души и характера. Мы привыкли называть эти свойства одним словом — сиссу, и это слово не простой звук: сиссу — в нашей крови. Только мы — и никто другой! — способны на такое упорство, самопожертвование, долготерпение и выдержку. В сиссу наше спасение, в нем — залог будущего нашей нации. А вот ты, капрал, ты...

Капрал схватил пастора за розовый загривок и вытолкал его за дверь.

Утром пришел сосед — старый сапожник Хархама.

— Ну, Теппо, — сказал он, — натворил ты вчера бед. Лийса лежит в больнице — у нее был выкидыш. Притом ты выбил ей бляхой глаз...

Слабая жалость, перемешанная с ненавистью, тронула сердце капрала, лежавшего на полу среди лерепков разбитой посуды. Он допил оставшуюся с вечера водку и подумал:

«Пойду в больницу... все-таки — жена...»

Но сапожник заговорил дальше, и ненависть, подогретая водкой, победила жалость.

— Ах, сука! — сказал он. — Так она с немцем?.. Ах, сука!..

— Обожди, успокойся, — убеждал его Хархама, — ведь не один ты такой. Тут многие бабы жили с немцами.

Вместо больницы капрал пошел в городское управление «Вермахт-интендант ин Финлянд». Немецкий чиновник, хорошо говоривший по-фински, принял капрала в своем кабинете, украшенном портретами Гитлера на фоне Эйфеле -вой башни и Маннергейма, снятого на правом фланге выстроившихся сироток приюта для бедных.

Выслушав капрала, чиновник умело скрыл улыбку и сказал:

— Я разделяю ваше негодование, но — увы! — сожитие финских женщин с нашими солдатами скреплено договором между вашим министерством обороны и нашим генеральным штабом. Вот, прочтите...

Он подсунул капралу текст договора, и Ориккайнен, сжимая под столом кулаки, прочел первый пункт:

«Германия обязуется выплачивать во время войны алименты детям, рождаемым финскими женщинами вне брака и отцами которых являются лица, принадлежащие к военным силам Германии или сопровождающие эти силы во время их пребывания в Финляндии...»{14}

Капрал отложил договор, встал:

— Ну и кому же я буду обязан за эти алименты? Чиновник, поглощенный тем, чтобы сдерживать смех, не понял вопроса и ответил, показав на портрет Гитлера:

— Фюрер великодушен, он не оставит вашего ребенка!

Теппо Ориккайнен тяжело шагнул к стене и плюнул на портрет фюрера. Это было так неожиданно, что чиновник даже растерялся. Он опомнился, когда капрал уже спускался по лестнице.

— Задержите его! — крикнул он сверху. — Задержите!

Отбросив скрещенные перед ним штыки часовых, капрал выбежал на улицу.

Вечером, когда он сидел в своей разгромленной комнате, кто-то постучал в дверь. Это был молодой щеголеватый ефрейтор инженерной службы.

— А госпожа Ориккайнен вышла? — спросил он, садясь на табурет.

— Сейчас вернется, — хмуро пообещал капрал, разглядывая немца; у ефрейтора была длинная, вытянутая кверху голова, похожая на большую редьку, и оттопыренные, как у лейтенанта Суттинена, хрящеватые уши.

Теппо Ориккайнен не хотел начинать расправу сразу, но эти уши напомнили ему о «собаке Суттинене», и ударом кулака он сбил гитлеровца с табурета. Тот полетел в угол, загребая на своем пути черепки посуды и обломки мебели.

— Я немецкий солдат! — взвизгнув, сказал он. — Ты... вас... Да вы знаете, что с вами сделают?..

Капрал бил его нещадно и долго. Потом вытащил гитлеровца во двор, проволочив по земле, пробил его длинной головой фанерную дверь общественной уборной.

— Сейчас я тебя, сволочь!.. Ты у меня поглотаешь!..

Ефрейтор стал сопротивляться из последних сил, но капрал оторвал его от пола, просунул головой вперед в круглое отверстие — и животный крик отвращения и ужаса захлебнулся в зловонной жиже... Больше в свой дом капрал не вернулся. Он пропил мундир, рассовав по карманам брюк сорванные с него медали, заложил в кабаке нижнее белье из силлы — древесного полотна — и очнулся уже на голых досках нар военной комендатуры, избитый, опухший от пьянства, в каком-то грязном пиджаке с чужого плеча.

Благоухающий духами жандармский офицер, придя в камеру, сказал ему:

— Вам был предоставлен отпуск до пятнадцатого мая... Так! Но мне думается, что и этих пяти дней пребывания в тылу вам достаточно. Сейчас мы отправим вас под конвоем обратно на передовую.

— Хорошо, — смирился Ориккайнен, — я сегодня же отправлюсь на фронт. Дайте мне только полчаса, чтобы повидать жену, — она лежит в больнице.

Офицер сказал:

— Нет! — и капрал снова повалился на нары.

Подули теплые ветры. На озерах потемнел и потрескался лед. В широких разводьях, образованных разрывами снарядов, уже плескались дикие утки. По ночам в лесных низинах призывно трубили лоси. Трепетные осины первые отряхнули свои жидкие ветви, и только на разлапистых елях еще лежали толстые сырые пласты снега.

Солдаты оставили лыжи, начали собирать прошлогоднюю клюкву, подвешивали на ночь свои котелки к надрезанным стволам берез и по утрам бежали к ним — пить ароматный березовый сок. От нагретой земли поднимался легкий дрожащий пар; пели на все лады птицы, и, выходя из землянок, никто не хотел верить, что идет страшная, кровавая война.

Левашев, пожалуй, больше других не верил в это, и не только потому, что его настроение, умиротворенное пробуждением природы, подогревалось ласковыми письмами Фроси, — Левашев думал так: «Вот стоим здесь третьи сутки. Где-то пролаял автомат «суоми», и — снова тишина. Мы пьем березовый сок; разведчики говорят, что вчера финны ловили в Хархаярви рыбу. Понятно, приказа выступать нет, в штабе виднее, но все-таки — что же это за война?..»

Он как-то сказал об этом Лейноннен-Матти, и ефрейтор вынул из кармана окурок папиросы.

— Вот подобрал сегодня утром около ручья, где берем воду. Видишь, здесь написано: «Туппез», что значит — рабочий. Самые дешевые финские папиросы, их выдают унтер-офицером. А спрашивается, что здесь нужно было маннергеймовцу ночью?.. Так что, Левашев, запомни: здесь тоже идет война — война тихая, неприметная, но очень серьезная...

Левашев убедился в этом, когда финская «кукушка» выпустила в него две пули подряд: одна вырвала из рук котелок с клюквой, другая обожгла плечо. «Ну и ну! — думал боец, уткнувшись в землю. — Это откуда же он бьет?..»

Наверное, полчаса, не меньше, солдат пролежал на сырой земле, терпеливо высматривая «кукушку». Кругом шумели сосны, лес был окутан прозрачной дымкой, ни одна ветка на дереве не шелохнулась.

Но едва Левашев поднял голову, как по верху каски срикошетила пуля, а вторая, выпущенная следом, пролетев над ним, оторвала каблук у сапога. И опять, пока не заболели глаза, он осматривал местность, и опять спокойно шумели сосны, а какая-то пичужка строила себе гнездо и над самой головой солдата заливалась вовсю... «Откуда же стреляют? Так и до вечера пролежать можно», — озлобясь, думал Левашев и... пролежал до вечера.

Когда же стало темнеть, на одной далекой сосне задвигались ветви. Левашев заранее прицелился, увидел финна, и два выстрела раскололи тишину. «Кукушка» свалилась со своей люльки и, раскачиваясь, повисла на веревке, которой была привязана к дереву.

Быстро темнеющий лес вдруг пронзил дикий вопль:

— Ала-ля-ля-ля!!

На этот вопль отозвались другим:

— Ала-ля-ля!!

Левашев, невольно содрогнувшись, поднялся с земли, и четыре выстрела подряд громыхнули в лесу. Одна пуля задела бедро, но вскользь — солдат не сразу почувствовал боль. Прячась среди деревьев, он побежал к расположению своих позиций; а вслед ему трещали автоматы «суоми».

Около высокого навала гранитных камней какая-то тень метнулась ему наперерез. Левашев перехватил занесенную над ним руку с ножом, как его учил Лейноннен-Матти, рванул из ножен свою финку. Маннергеймовец ударил его коленом в живот, и, ломая кустарники, они оба покатились по земле.

— Ала-ля-ля! — кричал финн, пытаясь освободить руку с ножом...

Уже сидя в своей землянке, Левашев долго пытался вспомнить, как он справился с этим белофинном, и — не мог. В памяти сохранилось только тяжелое дыхание врага, вкус земли на зубах, холодный блеск пуукко и равнодушный шум сосен. И всю ночь солдат беспокойно ворочался, думая о том, что ефрейтор прав: здесь война тихая, неприметная, но очень серьезная.

На следующий день, рано утром, финны подтащили к перешейку между озерами мощный громкоговоритель, и шепелявый старческий голос сказал:

— Красноармейцы!..

Все насторожились. Лейноннен-Матти вяло улыбнулся:

— Сейчас агитировать начнут, а потом из гаубиц шпарить, вот увидите.

— Красноармейцы! — повторил голос. — Поворачивайте штыки в землю и сдавайтесь в плен. Мы вас будем кормить хорошо. Масло, сыр, шоколад — вот чем мы снабжаем пленных, каждый красноармеец получит по стакану вина в день...

Старший лейтенант Керженцев злобно сплюнул:

— Вот сукины дети! Сами «няккилейпя» и «каккару» жрут, а тут — масло, сыр, шоколад. Нашли чем соблазнить нас: стаканом вина в день, ха!.. Ну-ка, ефрейтор, разбей им эту говорильню.

Лейноннен-Матти, захватив автомат, убежал исполнять приказание, и шепелявый скоро замолчал, оборвав свою агитацию на полуслове.

А через несколько минут на перешейке разорвался первый снаряд. Он вздыбил землю невдалеке от походной кухни, и молодой повар, мешавший в котле кашу, слабо охнув, свалился с прицепа. Второй снаряд развалил на несколько частей громадный валун. Третий...

Левашев не видел, куда упал этот третий, — он уже сидел в укрытии рядом с ефрейтором.

Керженцев, пробегая мимо них в командирский окопчик, крикнул:

— Матти, потом зайдешь ко мне — поговорим, что нам с этой гаубицей финской сделать!

Вянрикки Юхани Вартилаа, замещавший лейтенанта Суттинена, однажды вечером принес в землянку патефон и набор пластинок к нему под названием «руссофон».

— Мы давно не занимались русским языком, — сказал он. — Но мы должны знать язык врага в пределах необходимого.

Из-под тупой деревянной иглы шипящая мембрана выбрасывала в уши солдат «необходимые фразы»:

— Стой, руки вверх!

— Сдавайся в плен, иначе — убью!

— Поворачивайся спиной и не двигайся!

Окончивший в Германии финский факультет Потсдамской офицерской школы, где изучение русского языка было обязательным, Юхани Вартилаа переводил — и солдаты унылыми голосами повторяли:

— Я хочу быть гостем в твоем доме!

— Где ваш колхозный скот?

— Куда вы запрятали хлеб?

В изданном еще до войны «руссофоне» — на случай победы — были заготовлены и такие фразы:

— Какие папиросы, господин солдат, вы курите? — спрашивал «благодарный» русский своего «освободителя» — маннергеймовца, когда тот устроился в его доме.

— Я курю только «Дюшес», — отвечал ему воображаемый «освободитель».

Тогда из-под мембраны слышался вздох, и скорбный голос «освобожденного» отвечал:

— Но у нас нету папирос «Дюшес». При коммунистах остались только «Беломорканал» и махорка...

Впрочем, вянрикки в таких случаях снимал с патефона пластинку и подыскивал другую.

— Это нам пока не нужно, — говорил он, и солдаты молча переглядывались. «Да, конечно, не нужно, — говорили их взгляды. — Как сели в карельских болотах, так и сидим три года. И никто нас не спрашивает, какие мы папиросы любим, — сами лист березовый собираем и дымим...»

Неожиданно петсамовский горняк Олави — тот самый, который первым затеял драку с ефрейтором Нишецем, — сказал:

— Херра вянрикки, а зачем нам все это?

— То есть — что? — спросил Юхани Вартилаа, остановив патефон. — Зачем вам знать язык москалей?

— Нет, херра вянрикки, я имею в виду другое...

Вартилаа понял и, как-то сразу съежившись, оглядел солдат. Среди них было много «муонамиес», «торпари» и «мяки-тупалайнен». Первые батрачили всю жизнь за одни харчи, вторые арендовали землю у кулаков, третьи, жители бугра («мяки»), на котором у них стояла избушка («тупа»), были хозяевами в пределах своего крохотного огорода. Все они издавна жили в мечтах о земле, которую можно по своей воле перепахать, переделать, засеять.

И вянрикки осторожно завел речь об азиатской угрозе, о том, что нужно ликвидировать коммунистическую систему, иначе придет москаль и задушит европейскую цивилизацию. Юхани Вартилаа еще раз оглядел своих солдат, бывших батраков, и выложил перед ними последний козырь: заговорил о расширении пространств «великой Суоми».

— Вы хотите земли? — воодушевился он. — Надо воевать. Когда мы победим, у каждого финского солдата будет много земли, своя усадьба с баней и малинником, а в придачу — долговременный кредит в акционерном обществе.

Через раскрытую дверь землянки донеслись выстрелы. Влетел капрал Хаахти, крикнул:

— Херра вянрикки!.. Рюссы пробрались, сейчас гаубицу нашу тащат!..

Спохватились поздно: русские уже катили пушку по лесной тропинке в сторону перешейка. Вслед им была послана погоня. Десять автоматчиков во главе с капралом Хаахти бросились отбивать свое орудие. Тогда русские открыли огонь из гаубицы прямой наводкой. Обратно автоматчики вернулись, неся на себе раненых и убитых. Один солдат, которому осколком разворотило живот, кричал на весь лес от боли, и вянрикки Вартилаа утешал его:

— Тихо, тихо!.. Ты ведь финн!.. Сиссу!

В этот день капрал Теппо Ориккайнен вернулся в свою роту. В камышах реки, вытекавшей из Хархаярви, уже стояли четыре лодки с гробами.

Юхани Вартилаа сказал капралу:

— Отвезешь убитых по воде до старой границы, там их переправят на родину.

Пока Ориккайнен плыл с гробами по рекам и озерам, пока возвращался обратно, в роте лейтенанта Суттинена было убито сразу четырнадцать человек.

Плотно заколоченные гробы из неоструганных досок, с черными крестами на крышках, уже стояли в ряд на прибрежном песке, и вянрикки снова вызвал капрала:

— Отвезешь до границы и этих. Путь знакомый.

— Что ж я, херра вянрикки, так и буду возить покойников?

— Когда-нибудь и тебя отвезут, — утешил его Вартилаа.

»Служу Советскому Союзу!»

Штюрмер посмотрел на часы: еще минут десять полета — и можно лететь на аэродром завтракать. Английский крейсер дымил внизу, и ас выписывал над ним круги в одном и том же направлении, словно заведенный. Штюрмер не утруждал себя попытками сбросить на крейсер бомбы, ибо зенитный огонь таких кораблей может причинить большие неприятности. Он только крутился над крейсером, собираясь скоро лететь на завтрак.

— Чертовская работа! — сказал оберст и, поставив штурвал на стопор, стянул через голову меховую куртку. Он повесил ее рядом с клеткой почтового голубя, который с недовольным видом смотрел на летчика красноватой бусинкой глаза. — Удивительно чертовская работа! — повторил Штюрмер.

Дело в том, что асу не давали отпуска, — он не успел налетать положенное число километров. И вот теперь брался за любые «дежурные» полеты, какие мог бы выполнить любой сопляк, только бы накрутить побольше километраж. На радиопульте мигнула красная лампочка, и в наушниках пророкотал чей-то голос:

— Послушай, приятель, ты крутишься над нами все время в одном направлении, и у нас уже заболела шея. Крутись теперь в обратную сторону.

Штюрмер рассмеялся и перешел на передачу:

— Пусть шея у вас не болит, — сказал ас. — Я сейчас улетаю. Передайте привет английской королеве. Я целую ее румяные щечки!..

Он развернул машину, повел ее в сторону берега. Клетка с голубем качалась над его головой. Парашютный пакет мягко пружинил под ним. «Надо бы узнать, — машинально подумал гитлеровец, — кто изобрел парашют? Наверное, немец... Говорят, что в лабораториях Мюнхена из угля уже стали делать синтетическое свиное сало. Угля у нас много. Значит, полакомимся и свининкой!..»

Под крылом самолета мелькнула какая-то точка. Штюрмер не поленился вернуться и спустить себя на несколько «этажей» ниже. Это был жалкий задрипанный ботик, волочивший за собой рыбацкую сеть. Цель скверная, жалко тратить на нее боезапас, оберст только решил припугнуть русских рыбаков: он включил сирену и с ужасающим воем прошелся над мачтами мотобота, хохоча при этом во все горло...

— Ну, что? — сказал он голубю. — Тебе эта музыка не нравится?..

И вдруг ас заметил вдалеке тонкую полоску взбудораженной воды — бледная, почти жемчужного цвета струя тянулась где-то под крылом самолета. Такой след мог оставлять за собой только малый быстроходный корабль, и вскоре Штюрмер разглядел в нем русский торпедный катер. Он опустился пониже, чтобы присмотреться к цели внимательнее и, решив атаковать, открыл дроссель, прибавляя газ.

Ветер упруго ринулся навстречу, кожаная куртка прилипла к переборке кабины. Прильнув к микрофону, Штюрмер прокричал в эфир, чтобы его к завтраку не ждали, он немного запоздает.

— Да, да! Нашел хорошую цель и сейчас начну обучать русских хорошим манерам!..

Он открыл колпак над кабиной, глотнул свежего воздуха и огляделся по сторонам — нет ли поблизости русских или английских истребителей. Потом снова захлопнул колпак и, пройдя над катером, дал три пулеметных очереди по четыре секунды каждая.

Ему ответили. Штюрмер этого не любил. Он уже начинал злиться, и с пикирования боднул море двумя небольшими бомбами. Катер оказался не дурак и лихо выписал восьмерку: взрывы его миновали.

— Что за черт? — возмутился Штюрмер. — Они, кажется, собрались тягаться со мной, и я окажу им эту честь... Как им понравится вот это?

В движение пришли пулеметы и автоматическая пушка. Но в этот же момент колпак разлетелся над ним, и осколком раскроило над бровью лоб — кровь сразу залила глаз. Потом потянуло откуда-то дымком, а в ботинке что-то зачмокало.

Голубь метался над ним в своей клетке.

Штюрмер глотнул воздуха и запел — это ему помогало: о нет, он еще не разбит, посмотрим, что запоют другие!..

— Рябинин! — выкрикивает Никольский, и молодой матрос понимает его с одного лишь слова.

Он хватает минимакс, ударяет его о палубу — капсюль разбивается. Едко пахнущая лакричная сода сильной струей хлещет из спрыска. Сережка направляет струю в люк моторного отсека, где бушует пламя.

На мгновение поднимает голову и видит, как от брюха самолета отрываются маленькие капли бомб. Постепенно они разрастаются; уши режет протяжный вой. Не переставая, грохочет пулемет боцмана. Ромась Павленко, Илья Фролов и Гаврюша Крылов лежат на изрешеченной палубе и стреляют по самолету из карабинов.

Бомбы наконец достигают воды и взрываются на глубине, ударяя по днищу катера «водяным молотом». Самолет, осыпая «Палешанина» ливнем пуль, черной тенью проносится над головами людей.

Немецкий летчик ловко выводил себя из затруднительных положений, кружил машину над гребнями волн, стремительно вонзал ее в высоту, чтобы оттуда снова броситься в рискованное затяжное пике.

Бомбы, автоматическое орудие и восемь пулеметов делали его опасным врагом катера. И радист Никита Рождественский, зажимая бьющую из раны кровь, слышал, как немец, кувыркаясь в небе, пел:

Суп готовишь, фрейлейн Штейн,
Дай мне ложку, фрейлейн Штейн.
Очень вкусно, фрейлейн Штейн,
Суп готовишь, фрейлейн Штейн...

Он пел спокойно, не повышая голоса, даже когда нажимал на бомбосбрасыватель...

Пламя, вырвавшееся из бензобаков, уже пошло на убыль, когда Никольский снова крикнул:

— Рябинин!..

Сережка обернулся. Пулемет молчал, неестественно уставившись в воду.

Боцмана в турели не было видно, только одни его скрюченные посинелые пальцы царапали края боевой кабины, точно Непомнящий хотел выбраться наверх.

Юноша подскочил к турели. Тарас Григорьевич поглядел на него быстро тускнеющими глазами и рванул бушлат — только посыпались пуговицы.

— Сынок, взгляни, что-то грудь жжет...

Голландка боцмана была уже вся залита кровью.

— Сынок... сынок... помоги мне...

Сережка схватил старшину за локти, перевалил его грузное тело через края турели.

— Рябинин! — снова раздался голос Никольского, и юноша понял: медлить нельзя.

Немецкий самолет, почти касаясь воды крылом, разворачивался вдали для повторной атаки. Когда Сережка положил боцмана на палубу, голова Тараса Григорьевича мертво стукнулась о металл.

На этот раз противник рванулся в пике, включив сирену, но ее надрывающий душу вой не мог запугать молодого русского парня, самозабвенно припавшего к прицелу. Все восемь пулеметов, упрятанные в плоскости самолетного крыла, били по маленькому катеру.

Яростно работавший пулемет сотрясал плечи Сережки. Он видел, как самолет камнем падал с высоты, быстро увеличиваясь в размерах, и бил, бил, бил...

Кабина самолета, ширясь и приближаясь, была похожа теперь на огнедышащую топку, словно в ней жарко пылало чудовищное пламя. И вот что-то хрустнуло в локте, резанув острой болью по всему телу, но в следующее же мгновение перед юношей мелькнуло желтое брюхо торпедоносца.

И он, забыв о боли, прочесал вдоль этого ненавистного брюха длинную трассу. Самолет сбросил бомбы.

Выводя машину из глубокого пике, ас простонал от тяжести крови, хлынувшей ему в голову, а потом Рождественский услышал, как он запел снова. Но голос немца теперь уже не звучал спокойно, как прежде.

— Рябинин, — крикнул лейтенант, — бей в мотор! Кабина у него бронирована — это ас!..

Самолет, оставляя после себя белую полоску смерзшихся выхлопных газов, развернулся и снова пошел в атаку.

На этот раз фашист переменил свою тактику: он повел торпедоносец на бреющем полете, на высоте не больше пятнадцати метров от поверхности моря. Ось его пропеллера, в которой размещалось дуло автоматической пушки, не переставала тлеть красноватым огоньком выстрелов.

И Сережке казалось, что все снаряды — один за другим — направляются в его грудь, но не долетают до него только потому, что еще находятся в полете.

Самолет уже совсем близко — висит, точно подвешенный к прицельной раме. Еще секунда, вторая... Ну еще продержись, Рябинин! Ты продержался?.. Тогда собери все свои силы и выдержи еще хоть мгновение... Так! Молодец! Теперь можно...

Сережка нажимает гашетку, самолет удящим факелом пролетает над мачтой. Видно, как летчик пытается выровнять машину, но, поднявшись немного кверху, она снова падает вниз.

И наконец, точно плоский камень, брошенный кем-то по воде, самолет делает несколько прыжков по гребням волн и начинает тонуть. На глазах у людей открывается прозрачный купол кабины и, выпутываясь из лямок, на фюзеляж вылезает человек в кожаном комбинезоне. Самолет быстро уходит под воду, а на волнах подпрыгивает круглая голова летчика...

Никольский потерял сознание сразу же, как только понял, что бой выигран.

— Не везет нашему командиру, — сказал Ромась, — второй поход — и второй раз его пули не минуют...

Сережка с трудом поднял тяжелую, точно разбухшую руку, но взглянуть на рану почему-то боялся.

— Федюнька! — окликнул он Крылова — Посмотри-ка, что-то с рукой у меня нехорошо...

— Ну, что там у тебя? Давай снимай бушлат... Э-э-э, брат, — протянул матрос, — да как же ты стрелял? У тебя осколок сидит. Вот видишь, он через турель прошел — ослабел, а то бы... Больно?

— Вытащи к чертовой матери!

— Я зубами. Можно?

— Валяй! Только скорее!..

Крылов вытащил осколок:

— Вот, полюбуйся!

— Выкинь за борт! И перевяжи...

Немец, подплыв к катеру, цеплялся за борт скрюченными пальцами. На его плече топорщился перевитый золотым шнуром погон оберста.

— Что, полковник, студеное наше море? — спросил Сережка, помогая здоровой рукой вытянуть летчика на палубу.

Немец стянул с головы шлем, размашисто стряхнул с него воду. Он был невысок ростом, худощав, на вид ему можно было дать лет сорок. На низкий, выдвинутый лоб оберста свисала мокрая, косо подстриженная челка.

Достав платок, Штюрмер вытирал кровь с раненой шеи и равнодушно посматривал на матросов.

Вспоминая школьные уроки по немецкому языку, Сережка сказал:

— Сейчас мы вам сделаем перевязку. Неожиданно оберст заорал, выпучивая глаза:

— Я член национал-социалистской партии Германии и не позволю врагу бинтовать мои раны. Хайль!..

— Ах, вон он какой! — вскипел торпедист Фролов. — Тогда запрем его, ребята, в гальюн: пусть там «на толчке» кричит свои хайли да хохи. Ничего, не подохнет! И обыщем как следует.

Спокойно стоял матерый нацист, когда отобрали у него парабеллум. И весь взвился на дыбы, когда Ромась расстегнул ему тужурку. Но крепки матросские руки, сорвавшие с груди оберста ожерелье из темных и гнилых волчьих зубов.

— Плохой ты ас, полковник, если в амулетки веришь, — сказал Сережка, и немца увели...

А боцман лежал, вытянувшись между торпедными аппаратами, и чья-то рука уже закинула его брезентом. Сережка встал на колени и открыл лицо старшины. Тарас Григорьевич был как живой, только нос у него по-мертвецки заострился, а глаза, прикрытые тяжелыми веками, казалось, все еще смотрят вдаль. «Сынок, взгляни, что-то грудь жжет», — вспомнил Сережка и, сдержав слезы, закрыл боцмана брезентом.

— Веди катер, — сказали ему, — больше некому...

Мотористы дали ход.

Внутри катера раздался настойчивый стук. Пришел Ромась, держа в зубах ленты бескозырки, чтобы ее не сорвало ветром.

— Поди успокой оберста, — сказал он, — а я постою за рулем...

Когда к Никольскому вернулось сознание, он в первую очередь вызвал к себе Сережку.

— Это ты, боцман? — спросил он, чуть повернув голову к двери.

Сережка шагнул к койке:

— Вы ошиблись, Глеб Павлович. Это я, Рябинин.

— Ты будешь хороший боцман, — улыбнулся Никольский. — А я вызвал тебя вот зачем: когда подойдем к пирсу, доложи контр-адмиралу обо всем, а я... я не могу сегодня...

— Есть! — ответил Сергей.

Никольский закрыл глаза, долго лежал молча.

Потом спросил:

— Где идем?

— Проходим мыс Цып-Наволок.

— Катер сумеешь ввести в гавань? — спросил лейтенант.

— Сумею. Сделаю все, как вы учили.

— Дай воды.

Стуча зубами по железному ободку кружки, офицер напился и в знак благодарности коснулся руки юнги.

— Ты, Сергей, мне нравишься, — сказал он.

Сережка смутился:

— Я, товарищ лейтенант, не делаю ничего особенного.

— Это верно. — Никольский улыбнулся усталой улыбкой. — Все у тебя получается очень просто и... как-то очень хорошо, мой милый...

Вскоре «Палешанин» миновал остров Кильдин и, рыча приглушенными моторами, вошел в Кольский залив. Чайки летели навстречу, волны сделались глаже и слабее. По обоим бортам поплыли скалистые берега. Разворот — и катер входит в узкий каменистый рукав гавани...

— Ромась, садись за пулемет! — говорит Сережка, уводя катер от разрушительных бурунов.

Затянутая сизым дымком гавань неожиданно открывается за поворотом, плотно заставленная кораблями. Сережка видит на причале сутуловатую фигуру контр-адмирала и направляет катер прямо к нему, вводя «Палешанин» между бортами кораблей.

Рев моторов внезапно стихает, и тогда над гаванью наступает тишина, прерываемая только криками чаек да плеском воды о камни. Быстро ставится трап. Сережка дует в свисток, отдавая команду «смирно», а сам начинает подниматься на причал.

Санитары уже выносят из рубки катера Никольского. Носилки, покачиваясь, плывут вдоль причала. Контр-адмирал движением руки останавливает их и подходит к раненому лейтенанту.

— Поздравляю вас, — говорит он, — с присвоением вам внеочередного звания старшего лейтенанта...

Потом оборачивается к Сережке и, резко поднося ладонь к виску, пристально смотрит на юношу. Притихшая гавань ждет. Кажется, что смолкает даже плеск воды, чайки и те кричат реже. Сережка стоит на мокрых досках причала уверенно и прямо.

— Товарищ Рябинин, за отличные боевые действия и привод катера в базу выношу вам благодарность и представляю вас к ордену Отечественной войны первой степени.

И над причалами, над морем, над заснеженными вершинами сопок разносится звонкий юношеский голос:

— Служу Советскому Союзу!..

Оглушительный прибой набрасывается на берег, чайки с громкими криками взмывают в небо.

На краю земли

И чего только не пережгла в себе за эти годы маленькая фронтовая печурка!.. Дымно горел в ней серебряный ягель; накалялась она докрасна от жарко пьшавших снарядных ящиков; после боев и атак тлели в ней окровавленные бинты; даже истоптанные по камням, негодные сапоги и те бросали в печурку, только бы не умер огонь!..

Плохо солдату Семушкину, когда нет в землянке огня. Хоть и весна не за горами, а дыхание мороза еще обжигает через щели бревен, инеем покрывается пропотелый полушубок; захочет напиться Семушкин, а в котелке уже лед.

— Ну и климат, черт его побрал! — И штыком долбит солдат лед, чтобы добраться до воды.

Выйдет из землянки — тихо светят крупные яркие звезды. Ветер с шорохом переносит с места на место сыпучие полярные снега. Где-то далеко-далеко плавно ухнет, набежав волной на берег, штормовой океан. И снова — тишина, настороженная фронтовая тишина, в которой пробивается шум горной реки, посвистывает в тесных ущельях ветер да изредка провоет за сопкой голодный волк.

Вернется Семушкин в землянку, погреет руки над слабым пламенем коптилки и скажет:

— Чтой-то зябко, братцы!.. Или это мне кажется?

— Дровишек бы, — ответит другой.

— Да где их достать, — вздыхает третий, — коли тундра кругом — камень голый, дикий, неласковый!..

Однажды лежал Семушкин со своим приятелем Близоруковым в секрете. Изредка ночное безмолвие тундры раскалывал одинокий выстрел снайпера. Порою немецкий пулемет прорубал в ночи светлую строчку трассы. Это, видно, какой-нибудь егерь отпугивал от себя призраки крадущихся к нему разведчиков. А может, просто замерз и торопил свою смену.

Ветер трепал легкое полотно маскировочных балахонов. Океан шумел все глуше и глуше — шторм утихал. На севере — там, где скалистыми утесами обрывался в волны край земли, кружили в небе огненные клубки ракет — гитлеровцы прощупывали пространство Мотовского залива: нет ли русских катеров?

— А ну, — сказал Близоруков, — кажется, кто-то вон с того обрыва снег обвалил.

Отогнули верха шапок, прислушались.

— Шаги какие-то, вроде сучья хрустят, — прошептал Семушкин. — Может, наш...

— Смотри, смотри! — дулом автомата Близоруков показал куда-то в темноту.

Семушкин всмотрелся и увидел фигуру немецкого офицера, идущего во весь рост прямо на них.

— Да что он, ошалел? Не знает, где свои позиции кончаются?

— Не надо стрелять, — предупредил Близоруков, — возьмем живьем...

Ветер раздувал длинные полы шинели немецкого офицера; он шагал очень быстро, перескакивая через камни, раздвигал хрусткие от мороза кустарники. И когда подошел совсем близко, бойцы поднялись ему навстречу, разом крикнули:

— Хальт, хенде хох!..

Офицер остановился, поднял руки и спокойно сказал по-русски:.

— Пистолет — в правом кармане, нож — за голенищем левого сапога. Можете забрать...

И, не опуская рук, повернулся спиной, покорно позволяя себя обыскивать. Кроме шестизарядного парабеллума и ножа в карманах офицера нашли два бутерброда, завернутых в обрывок егерской газеты «Вахт ам Норден», и документы на имя обер-лейтенанта Отто Рихтера.

— Отведите меня к вашему командиру, — строго приказал пленный.

— А это уж мы без тебя знаем, куда вести, — ответил Семушкин, скручивая руки врага за спиной...

В теплой землянке, обитой внутри листами финского картона, немецкий офицер облегченно вздохнул и сказал конвоирам:

— Ну, ребята, если встретимся после войны, так и быть — позову в гости! Выпьем за то, что вы не застрелили меня сегодня...

Дежурный по штабу полка велел солдатам развязать офицеру руки. Когда бойцы ушли, он прочел документы пленного и спросил:

— Вы, обер-лейтенант, прибыли на север из Голландии полмесяца тому назад... Так?

Пленный взял лежавший на столе нож и стал отвинчивать железную подковку на своем сапоге. Каблук сразу отвалился, из-под него выпала круглая металлическая пластинка и покатилась, звеня и подпрыгивая.

Дежурный офицер поднял ее, взглянул на тисненую надпись и сразу же встал.

— Куда вас доставить? — спросил он.

«Пленный» сунул нож в голенище, вложил в кобуру парабеллум, запихнул в карман свои бутерброды.

— Немедленно позвоните, — сказал он, — в штаб фронта. Для начала — дежурному.

— Есть! В какой форме прикажете доложить о вашем прибытии?

«Пленный» не спеша раскурил сигарету и, улыбнувшись, ответил:

— Доложите так: с той стороны притопала пара сапог.

— И все?

— Все...

Контр-адмирал не помнит, сколько он спал. Сон был тяжелый, как удушье. Все время почему-то снилась карта, пересеченная карандашной чертой курса, который вел прямо на минное поле. Хотелось позвать штурмана, сказать, что курс гибельный, но... тело куда-то плыло, покачивалось, в ушах стоял плеск воды, потом вдруг бешено загрохотали колокола громкого боя...

Игнат Тимофеевич вскочил с постели, механически — по нажитой привычке — стал искать сапоги, чтобы бежать на мостик. Но вместо тяжелых штормовых голенищ нащупал мягкие домашние шлепанцы, и звонили совсем не колокола.

Он встал, накинул шинель, прошел в прихожую:

— Кто?

— Рассыльный, товарищ контр-адмирал... Приказано передать на словах, что катер ждет у восьмого пирса в губе Ваенга.

— Добро, можете идти.

И, закрыв за матросом дверь, Сайманов стал быстро одеваться.

...Было время ночного отлива — берег обнажал черные костлявые камни, полоса прибоя лохматилась ворохами морской капусты. Катер раскачивался где-то далеко внизу, и его мачта вычерчивала круги почти на уровне пирса. Цепляясь за обледенелые сходни, Игнат Тимофеевич спустился на палубу катера, где его ловко подхватил старшина.

— Можно заводить моторы, — разрешил контр-адмирал и сразу прошел под капот.

Взяв кружку, привязанную цепочкой к медному лагуну, он напился тепловатой, пахнущей хлором воды, мельком взглянул на себя в бортовое зеркало. Усталость последних бессонных ночей, проведенных за разработкой оперативных планов, конечно, должна была сказаться. И сказалась: глаза покраснели, кожа на лице стала какой-то серой, щеки ввалились глубже...

— Черт возьми, непорядок! — сказал Сайманов, и катерный рулевой невольно вздрогнул: он стоял за штурвалом, спиной к контр-адмиралу, а на спине у него как раз вылезла вата из дырки.

— Не успел зашить, товарищ контр-адмирал.

— Чего это?

— Да вот... ящики грузили, порвал нечаянно... Рулевой замолчал.

Сайманов, заметив прореху на спине матроса, внушительно заметил:

— Матрос должен сам следить за собой. Жен на флоте нету.

— Так точно, товарищ контр-адмирал!.. Нету!

Слегка улыбнувшись, Игнат Тимофеевич запахнул шинель, присел на дощатый диванчик. В моторном отсеке дробно затарахтел дизель, и стало видно, как под решетчатым настилом завращался гребной вал. По выпуклому окну рубки с прищелкиванием заелозила щетка «дворника», старательно вылизывая стекло от инея и брызг.

Рулевой, заранее кладя руль на борт, чтобы отойти от пирса, облегченно вздохнул:

— Ну, пошли!..

Старшина шагнул к рулевому, лениво ковырнул пальцем в дырке на его спине.

— Эва, — буркнул он, — на вас не напасешься, небось казенное, чего жалеть-то!..

— Старшина, не мешайте рулевому вести катер.

— Есть не мешать!..

Пролив скоро кончился, впереди распахивался простор взбаламученной ветром воды. Катер сильно тряхнуло, кружку сбросило с подноса — она закачалась на цепочке.

— Прибавить оборотов, — сказал Сайманов, ловя кружку.

Гребной вал, сотрясая решетку настила, загудел под ногами глухо и протяжно. Старшина осторожно присел напротив Сайманова; было видно, что он хочет что-то спросить, но стесняется.

— Ну, — сказал Игнат Тимофеевич. — Что?

— Да вот, товарищ контр-адмирал, позвольте задать один вопрос... Скоро ли у нас егеря гнать будут... Вот, пожалуй, и все. Простите, что побеспокоил...

— Скоро, товарищ, скоро! — сказал контр-адмирал. — Вот только страну Суоми надо из войны выбить. Кировскую железную дорогу освободить полностью, а потом и в Лапландии наступать можно...

Надвинув на нос щеголеватую мичманку, старшина неопределенно, скорее из уважения, согласился:

— Это, конечно, так...

Катер резко положило на борт. С минуту он шел накренившись, лохматая пена смачно хлестала по стеклам. Держась за вделанный в переборку поручень, контр-адмирал добавил:

— А ты не спрашивай! Будет нужно — тебе скажут... Катер, сбросив с палубы тяжелую воду, выпрямился. Всматриваясь в набегающую тьму ночи, рулевой доложил:

— Подходим к берегу. Прикажете вставать к третьему пирсу?

— Да, к третьему!..

И старшина, перекинув на подбородок ремешок своей мичманки, поднялся на палубу готовить швартовы... Когда контр-адмирал прибыл в штаб, ему сказали:

— С той стороны явился лейтенант Ярцев. Он имеет важные сведения...

— Добро! — ответил Сайманов, проходя в свой кабинет. Ярцев дремал в глубоком кресле, облокотившись на край стола.

— Простите, — извинился он, вставая, — я не спал двое суток.

Игнат Тимофеевич крепко пожал ему руку:

— Поздравляю с возвращением. С голландскими документами все обошлось благополучно?

— Так точно. Ни сам комендант Лиинахамари капитан Френк, ни владелица Парккина-отеля фрау Зильберт, у которой я остановился, ни к чему не могли придраться.

— Итак, — сказал Сайманов, усаживаясь за стол, — самое главное?..

Ярцев достал из кармана бутерброды, ножом снял с них толстый слой маргарина, под которым скрывались тонкие пергаментные листки, сплошь усеянные многочисленными пометками.

Контр-адмирал поднес их к абажуру настольной лампы, — на промасленной бумаге четко проступили очертания Печенгского залива.

— Рассказывайте, — разрешил Игнат Тимофеевич, и лейтенант, слегка покачнувшись от усталости, шагнул к карте.

— Петсамо-воуно-фиорд, — произнес он, показывая залив, в который узкой змейкой втягивалась с юга река Печенга. — Гитлеровцы сейчас торопливо укрепляют его побережье. Очевидно, они извлекли должный урок из матросских десантов на причалы Новороссийска и боятся повторения подобных операций в Заполярье... Считая невозможным применение танков в горах, генерал Дитм отдал приказ вкопать их в землю по обоим берегам фиорда. На входных мысах, обозначенных на немецких картах по-фински, — Нуурмиенисетти и Нуурониеми...

— Романов мыс и Палтусово Перо, — мимоходом заметил Сайманов. — Ну, дальше...

— На этих входных мысах, — продолжал Ярцев, — немцы усилили батареи, добавив к ним еще несколько орудий, дополнительно поставили прожекторные платформы. Но основную угрозу представляет, как и следовало ожидать...

— ...Мыс Крестовый!

— Так точно, товарищ контр-адмирал! Здесь гитлеровцы установили «большую Берту» калибра двести десять миллиметров и две противокатерные батареи...

— Калибр? — спросил Сайманов, сравнивая показания Ярцева с пометками на листочках.

— Центральная батарея — сто пятьдесят пять, а вторая -она расположена севернее, вот здесь, — лейтенант показал где, — калибра семьдесят пять миллиметров. Мне удалось познакомиться в Парккина-отеле с ее командиром обер-лейтенантом фон Эйрихом. Он сказал мне, что один только мыс Крестовый может закрыть своим огнем все подходы к Петсамо-воуно-фиорду; присутствовавший при разговоре полковник Герделер добавил, что ни один русский катер никогда не проникнет в Лиинахамари...

— Ну, ладно, — улыбнулся Сайманов, — пусть эти господа остаются при своем мнении...

Сказал и подумал: «На случай наступления мыс Крестовый должен быть в наших руках с самого начала. А потом только можно врываться в Лиинахамари!..»

— В понедельник, товарищ контр-адмирал, из Лиинахамари ушла в море подводная лодка. Я бы не обратил на это внимания, если бы не странная подготовка к ее выходу.

— Где она грузилась, лейтенант?

— Около тоннелей, где расположены торпедные склады. Причем весь район причалов был оцеплен отрядами полевой жандармерии. Мне не удалось проникнуть туда.

— Да, — задумался Сайманов, — тут что-то неспроста. Второй лорд Британского адмиралтейства уже проговорился, что за последнее время много союзных кораблей погибло от подводных лодок. И при очень странных обстоятельствах... Да-а-а...

— Последнее, — сказал Ярцев. — На следующей неделе в Порсангер-фиорд должен войти большой немецкий караван. Транспорты и мотобаржи под конвоем тральщиков и миноносцев...

Ровно в восемь часов, когда на кораблях отбили склянки, вошел для доклада адъютант:

— Доброе утро, товарищ контр-адмирал!

— Не совсем-то оно доброе, ну, ладно. Может, ты чем-нибудь порадуешь?..

Адъютант разложил перед собой бумаги, записки и тексты принятых шифровок.

— Только что, — сообщил он, — запеленгована работа радиостанции одной немецкой субмарины.

— Каковы ее позывные?

— Тире-тире-точка-тире.

— Ага! — оживился Сайманов. — Наконец-то Швигер заговорил. Каковы же его координаты?

Адъютант взглянул на свои бумаги, потом на карту:

— Радиопеленги, товарищ контр-адмирал, пересеклись рядом и образовали треугольник, центр которого находится примерно в сорока милях к норд-осту от Канина Носа.

— Далеко!.. Я давно уже замечаю, что Швигер жмется к берегам Новой Земли. Недаром у нас, когда он держит позицию, пропадают мотоботы с пушниной...

— Что прикажете, товарищ контр-адмирал?

Игнат Тимофеевич подумал, решительно хлопнул по столу ладонью:

— Вот что! Всем кораблям, находящимся в местах скрещения коммуникаций — такие места подводные корсары особенно любят, — дать радиограмму... И такого содержания: первую готовность к бою не снимать, в подозрительных районах через каждые полчаса проводить контрольное бомбометание..

Сайманов отыскал на карте, разложенной поверх стола, крохотную модель патрульного судна, спросил:

— Какие сведения с «Аскольда»?

— Получена шифровка, — доложил адъютант. — Два дня тому назад у них кончилась пресная вода, вчера доели хлеб, а сейчас подходит к концу топливо.

— Радируйте Рябинину следующее: «Идти на угольную бункеровку в Иоканьгу». А когда «Аскольд» забункеруется — снова пойдет в море для продолжения патрулирования.

— Разрешите продолжать, товарищ контр-адмирал?

— Пожалуйста.

— Корвет «Ричард Львиное Сердце» вышел на свободную охоту.

Сайманов взял у адъютанта донесение патрульных судов, несших дозор на Кильдинском плесе, и прочел: «Британский корвет в 03.18 по местному времени пересек полосу бранд-вахты и, не отвечая на позывные, скрылся в неизвестном направлении...»

Игнат Тимофеевич отбросил бланк донесения, приказал:

— От имени союзного морского командования надо сейчас же договориться с корветом о радиопозывных, и командору Эльмару Пиллу впредь отвечать незамедлительно, коли мы их для дела вызывать будем!

— Какие будут еще распоряжения?

— В одиннадцатой комнате спит лейтенант Ярцев. Когда проснется, чтобы уже была заготовлена для него недельная путевка на курорт в Мурмаши. Это, слава богу, недалеко, и, если он нам потребуется, мы его сможем быстро вызвать.

— Будет исполнено, товарищ контр-адмирал.

— Предстоит торпедный удар по вражескому каравану. После обеда не забудь мне напомнить, чтобы я встретился с начальником авиаразведки. Надо не упустить этот караван и перехватить его еще на подходе к Порсангер-фиорду...

Через открытую форточку донесся вой сирены, пение корабельных горнов, глухой лязг цепей.

— Это вернулся «Летучий»? — спросил Сайманов.

Адъютант шагнул к окну, отдернул тяжелую штору.

— Так точно! — сказал он, вглядевшись в предрассветный туман. — Эскадренный миноносец «Летучий» становится на якорь.

— Добро! Тогда подайте к причалу катер, я должен повидать капитана третьего ранга Бекетова.

На всем Северном фронте, от хребта Муста-Тунтури и до затерявшейся в лесах станции Масельская, царило затишье.

Зато военный океан грохотал по-прежнему. В тучах брызг выносились с гребня на гребень узкие подвижные миноносцы. Во мгле предвесенних штормов настороженно рыскали патрульные суда с расчехленными орудиями. Взлетали на высоту волн и снова скрывались в водяные пропасти юркие «морские охотники». В рискованную темноту ночей, погасив промысловые огни, уходили рыболовные траулеры...

Дальше
Место для рекламы