Содержание
«Военная Литература»
Проза войны

13. «Мы не последние римляне!»

Мале не был одинок, и можно догадываться, что его поступками руководила изощренная в заговорах рука Буонарроти, жившего в Женеве на положении эмигранта. Заговор в Париже (и Савари понял это) не был обведен кружочком одного лишь города — в этот же день в Марселе собралась громадная толпа якобинцев с оружием. Но явился некто и объявил им:

— Братья! Только что стало известно, что в Париже все у нас сорвалось, а потому лучше всем разойтись...

Савари-Ровиго тогда же писал: «Это действительно более серьезно, чем я мог предполагать. Он (Буонарроти) имеет здесь мятежников, все якобинцы... а самый сумасшедший из них — Буонарроти!» Министр был недалек от истины, только вождь итальянских адельфов всегда был в здравом разуме.

Позже Буонарроти и сам признавался друзьям:

— Я уже готов был мчаться в Париж, когда в Женеве узнали, что там все нечаянно провалилось... Мале и его друзья умерли достойно, как подлинные революционеры, как опытные конспираторы. Никто из наших людей не был скомпрометирован ими во время допросов, на суде они ничего не показали против нашей организации... Судьи Наполеона лишь подержались за хвост гремучей змеи, но головы ее не обнаружили.

В глубоком подполье затаился тогда и знаменитый певец французской революции — Руже де Лиль, и капитан Лаборд был возмущен, когда полиция не могла разыскать его убежища.

Герцог Ровиго недовольно заметил Лаборду:

— Не вмешивайтесь не в свое дело! Зачем министерству рыть землю Франции, чтобы выкопать какого-то жалкого музыканта?

Лаборд оказался осведомленнее министра:

— А вы разве не знали, что Руже де Лиль, автор «Марсельезы», двоюродный брат генерала Мале? От этой «Марсельезы» до парижских событий двадцать третьего октября якобинцы провели четкую прямую линию. И не она ли, эта линия, трагически рассекла ваш кабинет, заодно в комической форме задев и вашу спальню? Простите, — извинился Лаборд, — но мне кажется, что «Марсельеза» еще не снята с нашего репертуара...

* * *

23 октября 1812 года империя Наполеона была на три часа подорвана изнутри — в самом сердце Парижа, и власти хорошо понимали, что Наполеон не простит их слабости и растерянности, которые они обнаружили в день переворота. Теперь предстояло заново приводить к присяге колоссальный аппарат имперских чиновников и брать дополнительные клятвы с господ офицеров...

Впрочем, для генерала Мале теперь не было нужды анализировать события (хотя он твердо верил, что если бы Лагори и Гидаль оказались решительнее и не занимались пустяками, они могли бы еще освободить его из-под ареста, а империя встала бы перед угрозой возвращения Парижа к республике).

Но...

— К чему додумывать! — убеждал себя Мале, вышагивая по камере тюрьмы Аббатства. — Пора готовить себя к концу...

Обвинительные акты он не стал даже читать:

— Зачем? Вряд ли здесь кроется что-либо приятное для меня. В моем возрасте лучше поберечь себя от всякого вздора!..

В срочном порядке была образована военно-судебная комиссия, во главе которой был поставлен граф Дежан (тоже бывший республиканец — генералу Мале везло на них).

Мале первым и предстал перед своими судьями.

— Прошу учесть мое заявление, — начал он сразу, еще с порога, — виновником всего произошедшего в Париже я считаю только одного себя, и никто более в этом не виновен!

— Но заговор невозможен для одного человека, — допытывался граф Фрошо, тоже попавший в число судей. — Кто же ваши главные помощники?

— Странный вопрос, — хмыкнул Мале.

— Может, и странный. Но кто же ваши сообщники?

— ВСЯ ФРАНЦИЯ, — ответил Мале, — и даже вы, граф Фрошо, если бы мне и моим планам сопутствовал окончательный успех.

— Обвиняемый, — вступился Дежан в защиту префекта, — у вас отнято право говорить от имени империи... Франция — это наш император, это слава нашего императора!

— Вот именно, — согласился Мале. — Я всегда утверждал то же самое... Но куда же делась слава французов? О-о, я понимаю теперь — она загнана вами в нищенские подвалы или на чердачные мансарды, униженная и ограбленная тем же императором, которого вы так восторженно прославляете. Впрочем, так и надо: порох ведь тоже хранят в подвалах.

— Остановитесь, Мале: у вас очень мало доказательств...

Мале почти беспечно рассмеялся в ответ:

— Какие же вам нужны еще доказательства? Разве мой заговор не доказал всю гнилость империи Наполеона? Я, один только, я, бежавший ночью из бедлама, выхожу, почти безоружный, на улицы Парижа и за три кратких часа разваливаю весь государственный аппарат вашей хваленой и непобедимой империи...

* * *

Настал день суда... Большинство обвиняемых были, офицерами Десятой когорты или войск парижского гарнизона.

— Эти люди ни в чем не виновны, — оправдывал их Мале. — Они, как честные солдаты, повиновались генеральским приказам, мало задумываясь над их смыслом...

Защита Мале не могла им помочь. Прокурор в своей речи назвал участников мятежа преступниками от рождения.

— Взгляните на этих разбойников! — призывал он публику. — Как выразительно сама природа начертала на их лицах следы всяческих пороков! Нет, для таких чудовищ не могут быть дороги заветы священной присяги, данной ими императору... Это они стремились ввергнуть Францию в ужасы новой революции!

Граф Дежан по очереди вызывал обвиняемых:

— Что вы можете заявить в свое оправдание? Пожилые служаки могли только перечислить перед судьями заслуги боевого прошлого, а граф Дежан кричал на них:

— Этого мало! Теперь каждый француз имеет заслуги...

Бедный Сулье перечислял битвы, в которых участвовал; щупая свое тело, он вспоминал уже забытые контузии и раны.

Но граф Фрошо уже звонил в колокольчик.

— Слово предоставляется защите! — торжественно возвестил он и показал на пустые ряды адвокатских кресел.

— Стыдитесь! — выкрикнул Мале. — Ни один адвокат Парижа даже не явился на этот суд, все они придавлены страхом за свои лощеные шкуры... О какой защите может идти речь? Разве же человек, выступивший на защиту прав Человека, может нуждаться в какой-либо защите?

— Мале, замолчите, — потребовал Дежан.

— Нет, — возвысил голос Мале, — патриоты не нуждаются в адвокатах. Они торжествуют или же погибают...

Судебное заседание длилось весь день 27 октября, и только в четыре часа утра следующего дня был оглашен приговор. Из 24-х обвиняемых в заговоре против империи 14 человек были приговорены к смерти. Первым назвали Мале, вторым Лагери.

Лагери схватил толстую книгу, запустив ее в судей.

— Так, — выкрикнул он, ~ вы лучше запомните человека, которого посылаете в могилу!..

Далее следовали имена Гидаля, полковника Сулье, капитана Пиккереля (Ровиго лично отомстил ему), лейтенанта Ренье, капрала Рато и корсиканца Боккеямпе... Приговор по делу о мятеже читался очень долго, и Гидаль слушал его с большим вниманием, склонив набок голову. Лишь когда речь зашла о конфискации имущества приговоренных, он радостно загоготал.

— Вот ты, ворюга, и попался на этом! — громогласно заявил он, хлопнув себя по животу. — Смотри: вот здесь мое единственное имущество, и оно всегда при мне... На этот раз я обещаю оставить его специально для тебя — в параше! Бойся, как бы его не расхватали другие, более алчные...

* * *

В ночь накануне казни многие спать вообще не ложились и писали письма. Мале же сказал тюремщикам:

— Стоит ли отдыхать накануне вечности?..

О чем он думал в последние часы жизни, можно только догадываться: никаких записок после себя он не оставил. Около трех часов дня 29 октября перед тюрьмой Аббатства остановились шесть просторных экипажей. Смертников вывели во двор.

Мале сразу шагнул к Лагери и Гидалю:

— Не имеете ли зла на меня за всю эту историю?

Лагори промолчал, Гидаль же хмуро ответил:

— История, конечно, с дерьмовым концом. Но надо же было показать этим выскочкам, на что мы, филадельфы, способны!

Боккеямпе, завидев Мале, крикнул ему:

— Скажите начальству, что священник забыл навестить меня! А я не могу умереть без святого причастия.

Мале, убежденный атеист, вступился за верующего:

— Дайте же корсиканцу священника!

— Прелат, — ответили ему, — ждет его у Военной школы.

Последние завещания — последние пожатья рук. Лагори просил опустить верх траурной колесницы.

— Ей-богу, — заявил, он, — мы, наверное, стоим того, чтобы народ Франции посмотрел на нас напоследок! Не такие уж мы канальи, чтобы не заслужить этой маленькой чести...

Верха карет откинули, и мрачный кортеж тронулся к Гренельскому полю, окруженный по бокам конными жандармами. Одна из цветочниц бросила в экипаж Мале букетик запоздалых осенних цветов, и он рассыпался у ног генерала. Им встретились шумные толпы студентов, спешивших по домам после лекций.

— Молодые люди! — обратился к ним Мале. — Я верю, что вы не забудете двадцать третье октября... Коляска уже выкатывалась на плац.

— Граждане Франции! Мы погибаем, но помните, что мы не последние римляне... за нами — легионы! И вот оно — жуткое Гренельское поле.

* * *

За шпалерами солдат глухо волновались толпы народа. Всех осужденных поставили к глухой стене здания Военной школы.

— Где же священник? — выкрикнул Боккеямпе, но тут барабаны забили частую дробь.

Мале расстегнул мундир, смело шагнув вперед. Лагори и Гидаль старались не отставать от него. За ними двигались остальные — тоже геройски. Старик Сулье громко выкрикивал ругательства.

— К стене, назад... к стене! — командовали жандармы. Люди шли вперед, головы их были обнажены. Мале смотрел в небо, где кружились голуби. Боккеямпе продолжал просить о священнике. Очевидцы слышали гневный окрик Мале:

— Послушайте, у этого человека было так мало просьб в жизни — так не откажите ему в последней!.. Они остановились, когда барабаны смолкли.

— Прощайте, братья мои — Лагори и Гидаль.

— Прощай и ты, наш брат Мале...

С треуголкой, зажатой под локтем, появился секретарь военно-судебной комиссии. Снова зачитывался приговор. Боккеямпе встал на колени — горячо молился. Долго и нудно повторялись избитые слова:

— Высокий долг... священная обязанность... император...

Наконец секретарь свернул бумаги, надел треуголку. Качнулись ружья. И вдруг послышалось — резкое:

— Пли! — это скомандовал сам генерал Мале.

Все его сообщники, как один человек, растопырив руки, упали ничком вперед. Но Мале продолжал стоять...

— Пли! — крикнул он снова.

Со второго залпа он тоже упал. В своем генеральском мундире Мале лежал среди разметавшихся тел ярким золотым пятном.

— Казнь окончена. Пригласите врача.

Через весь плац к убитым шагал доктор. Он проходил вдоль ряда мертвецов, нагибаясь над каждым. Тронул запястье Мале, и генерал Мале вдруг снова поднялся на ноги.

— Отойдите, — прохрипел он, — еще не все кончено...

Боясь нежданного залпа, врач пугливо отбежал в сторону.

Толпа в ужасе присела, когда на фоне кирпичной стены снова во весь рост вытянулась стройная фигура генерала Мале... Он что-то еще кричал — под грохот барабанов. До парижан едва долетали его слова:

— Франция... народ... гений... республика...

Последнее, что он запомнил в этом безбожном, сверкающем мире, — это шеренгу солдат, идущих прямо к нему... Генерал-республиканец Клод Франсуа Мале был добит штыками!

Дальше
Место для рекламы