Содержание
«Военная Литература»
Проза войны

9. Империя в опасности

Рато довел свой отряд до улицы Миниме, где размещались казармы гвардии и внутренней стражи Парижа.

— А вы еще дрыхнете? — изругал он дежурного адъютанта. — Так дело не пойдет: солдат должен вставать пораньше.

— Извините, — вскочил адъютант. — С кем имею честь?..

— Ты еще спрашиваешь? Где полковник Раабе?

Полковник Раабе, очевидно, тоже имел дурную привычку спать по ночам, но бывшего капрала это уже не устраивало.

— Колонель! — растолкал его Рато. — Пора вставать навстречу грядущему. Кто много спит, тот мало живет.

— У меня, — зевнул Раабе, — другое правило: лучше спать, чем жить. Тогда проживешь очень долго.

— Ладно. Прочтите-ка вот это.

Раабе едва нюхнул печати, сразу со всем согласился:

— Каковы будут распоряжения?

— Я забираю ваших солдат для нужд парижского коменданта, генерала Мале... А вы из казармы не отлучайтесь.

— Слушаюсь, — ответил полковник Раабе. Когда Рато удалился, он глянул на часы: было еще очень рано. — Что они там, с ума все посходили? — проворчал Раабе, и тут озорник Морфей снова повалил его на постель: это и спасло Раабе...

Дождь над Парижем уже стихал, когда отряды внутренней стражи строились на широком плацу. Рато тут же разбил когорту на части и, держа перед собой план действий, разработанный генералом Мале, быстро ориентировался:

— Лейтенант Пожо! Вы занимаете здание имперского банка... Капрал Вижу! Вам в парижское казначейство... Лейтенант Ренье! Вам состоять при ратуше на Гревской площади...

Батальоны выступили. Все заставы Парижа были закрыты, чтобы никто не смог убежать и никто бы не смог прийти на помощь бонапартистам в случае их сопротивления.

* * *

Бутри быстро разлакомился на власть. Нет, он — конечно же — не прогадал: к чертям всю гордую латынь, старикашку Цицерона и нудные лекции. Он дубасил в массивные двери:

— Откройте, или взломаем сами...

В сопровождении отряда полиции Бутри с ходу вломился в здание префектуры. Господин Паскье был отличным чиновником и потому всегда приступал к своей должности еще засветло. Сейчас он уже поучал секретаря, как правильнее чинить перья, чтобы они имели должное острие, не царапали бумагу:

— Тогда при нажиме перо скользит как по маслу, а спинки букв приобретают элегантную выпуклость... Тут же и ворвался к нему Бутри, словно бомба.

— А-а, ну, конечно! — заорал он с порога. — По всему видно, здесь еще блаженствуют при старом рухнувшем строе!

— Вы кто такой? Кто вас пустил сюда?

— Император убит! — выпалил Бутри, вскрывая пакет с указом. — Прочти, негодяй, и доверься благородству моих солдат, которые проводят тебя до казематов Ла-Форса...

Паскье всплеснул руками, как удивленная женщина:

— Но разве я виноват, что наш император скончался?

— Нечего было тебе торчать тут при живом императоре!

— Я вынужден протестовать. Это уже беззаконие.

— Эй, — повернулся Бутри к солдатам. — Ну-ка, тресните его по черепу, чтобы он не слишком заговаривался.

Один из солдат шагнул к префекту тайной полиции и буквально исполнил волю своего начальника. Паскье выпал из кресла.

— Тащите его, — велел Бутри; потом, распаляясь гневом, он обратился к солдатам с речью. — Граждане! — воззвал Бутри, указывая на хилого плачущего человека. — Вот он перед вами — душитель свободы, враг нации! Не верьте его слезам: сама история жестоко мстит ему сейчас за весь долгий перечень преступлений, свершенных им в угоду абсолютизма.

— Граждане, — вступился за себя Паскье. — Я не виноват... Клянусь своими детьми — это ошибка! Не виноват...

Но солдаты оказались решительны:

— Все так говорят, когда делать нечего! Пошли...

Паскье увели, и Бутри присел к столу, блестящая крышка которого еще хранила тепло рук арестованного. С поклонами вошел секретарь, выложив перед Бутри горстку очиненных перьев.

— Заточил, как было велено, — сказал он с подобострастием. — Какие у вас будут еще распоряжения?..

Одновременно был поднят из постели и Демаре, занимавший должность начальника Особого отдела при министерстве полиции. Обязанный вскрывать тайны заговоров, уж он-то, казалось бы, предвидел события заранее. Но Демаре не смог предвидеть, что его схватят за ноги и потащат из постели, как лягушку...

— Что ты делаешь? — заорал он на офицера Десятой когорты. — Какое ты имеешь право арестовывать меня, самого Демаре! Я тебя, сукина сына, завтра же отправлю в Кайенну!

У офицера отец умер в Кайенне, и это решило судьбу Демаре. Офицер схватил его за глотку:

— Придушу сразу! Довольно ты издевался над честными французами. Дайте ему штаны... и тащите прямо в Ла-Форс!

— Что случилось? — попятился Демаре.

— Республика! — гордо отвечал офицер когорты. — Ты арестован не мною, а — народом... Посидишь — станешь умнее...

Демаре и Паскъе встретились у ворот Ла-Форса.

— Паскъе, ты что-нибудь понял в этой истории?

— Понял только одно — императора не стало.

— Для нас, Паскъе, добром это не кончится.

— Да! Судьба империи была и нашей судьбой...

Мишо де Бюгонь приветствовал их дружеским поклоном.

— Обещаю вам самые удобные камеры, — посулил он от чистого сердца. — До этого в них сидели два генерала — Гидаль и Лагери. Будьте любезны проследовать за мною...

Демаре отвечал майору бранью:

— Не издевайся. Неужели ты нас посадишь?

— Сажаю не я, — ответил комендант, — я лишь охраняю посаженных. Ничего, — утешил он, — и здесь люди живут.

Перед взором Паскье, словно пасть чудовища, открылась скважина секретной камеры, и он в ужасе разрыдался:

— Боже милосердный, за что?.. За что мне это?

— Ну, сударь, — сказал де Бюгонь, — с таким настроением вступать в тюрьму не советую. Тут и без вас горя хватает...

Затем, оставив всякую сентиментальность, майор де Бюгонь достал ключи, и за верными псами империи сухо щелкнули замки. Дома коменданта ожидала жена.

— Бедный Мишо, ты сегодня еще не выпил кофе.

— Все некогда. Наливай поскорее... Чувствую, день будет горячий. Интересно, кого привезут следующим?

* * *

Итак, Париж понемногу уже переходил в его руки.

Мале выслушал о занятии банка, казначейства и городской ратуши, велел Бутри оставаться на посту префекта, а сам верхом поскакал к Вандомской площади, где его ожидал Боккеямпе. На этой же площади размещался штаб парижского гарнизона, а неподалеку жил командующий войсками генерал Пьер Гюллен...

Скромный часовщик из Женевы, работавший потом в прачечных Парижа, этот Гюллен был когда-то приятелем Мале. Вместе ходили на штурм Бастилии, плечо к плечу шагали в боевых походах. Но теперь рубаха-парень стал графом империи Наполеона, женился на гордой аристократке, верой и правдой служил престолу, и Наполеон высоко ценил службу Гюллена; там, где требовались особая твердость и жесткие меры, там всегда появлялся граф Гюллен, рука которого карала беспощадно. Взята Вена — Гюллен губернатор Вены, пал Берлин — Гюллен комендант Берлина. «Я иду на Москву, — говорил Наполеон на прощание, — и ты оставайся комендантом Парижа... Если понадобится, я вызову тебя в Россию и отдам тебе азиатскую столицу». Но сейчас Гюллен охранял для Наполеона столицу Франции, и клыков этого зверя следовало бояться...

— Что будем делать с Гюлленом? — спросил Боккеямпе.

— Я решу с ним по совести, — ответил Мале...

Первая торговка появилась на площади. Генерал купил у нее лепешку с тмином, жевал ее на ходу.

— Солдат выстроить перед штабом, — приказал он. — Ни единого человека не должно выйти оттуда. В каждого, кто осмелится выбежать на площадь, стрелять боевым патроном.

Солдаты повиновались беспрекословно, оцепив здание штаба парижского гарнизона. Мале откусывал от лепешки, издали наблюдая, как маршируют люди. Потом оглянулся, с тревогой посмотрев на восток, определяя время. Солнце наплывало на Европу — в России уже начался горячий боевой поддень. И генерал Мале вдруг ощутил себя ее союзником в этой великой битве. Союзником тех безымянных мужиков-партизан, выходивших против Наполеона с вилами и рогатиной, как на волка, забравшегося в мирную овчарню. Что-то неуловимое, но вполне реальное как бы протягивалось отсюда, от Вандомской площади в центре Парижа, в заснеженные просторы возмущенной России...

— Придвиньте барабан, — велел генерал.

Тут же, под открытым небом, Мале писал на барабане помощнику коменданта столицы — генералу Дузе. Он выражал в письме полное почтение к старому солдату, говорил, что ему приятно служить с таким славным воином...

— Беги и отдай Дузе, — наказал Мале корсиканцу. — Старик произведен в следующий чин. Я слышал, он разорен процессом: ордер на сто тысяч франков обрадует его.

— Что еще? — спросил Боккеямпе.

— Тут все сказано. Дузе сразу же оповестит войска в Версале, Сен-Дени и Сен-Жермене... Смена правления и республика должны обрадовать всех честных французов.

— А ты — к Гюллену?

Мале дожевал лепешку и поднялся с барабана.

— Да, — ответил он сумрачно. — Я решу с ним по совести, как этот ренегат и заслуживает от судьбы...

В это же время Мале вручил письмо с приказом об аресте капитана Лаборда: «Он слишком непопулярен, чтобы можно было оставлять его на свободе... Лаборда немедленно арестовать!»

— Этот вреднейший Лаборд, — добавил Мале на словах, — способен испортить любую музыку. Пусть Дузе не медлит...

* * *

Пышный золоченый альков в стиле ампир укрывал фа-фа и графиню Гюллен. Нет, что ни говори, а бывший водонос из прачечной неплохо устроил свою жизнь. Горничная внесла на подносе свежий номер газеты «Монитор», графиня сразу же развернула ее листы, отыскивая сведения из России.

— Фи! — сказала она прислуге. — Опять неровно прогрели газету: с этой стороны холодная, а здесь обжигает, как утюг.

— Ты всегда к ней придираешься, — вступился Гюллен за горничную, как и подобает демократу (хотя бы в прошлом).

— А ты всегда ее защищаешь. Тебе кажется, что я не знаю всех твоих шашней?.. Отвернись от меня, не могу слышать запах паршивой мастики. Что за гадость ты пьешь?

— Прости, моя сладость. Буду дышать в сторонку...

Он покорно отвернулся к стене и теперь едва-едва ощущал своим плоским задом нежный и горячий бок графини Гюллен.

— Опять победа! — сообщила супруга, пробегая газету. — Варвары бегут, а наш император, как всегда, торжествует! В передней послышался странный шум, чьи-то голоса.

— Кто бы это мог быть? — насторожилась графиня. — Запрети своим подчиненным врываться в наш дом, когда они хотят.

— Это, наверное, Дузе, — вслух подумал Гюллен. — Старики, они очень любят начинать день пораньше.

— Но пускай не входит сюда, — заволновалась графиня. — Я не хочу, чтобы даже кастраты видели меня без парика...

Дверь с грохотом разлетелась. Раздались тяжелые шаги, и чьи-то руки бесцеремонно распахнули занавес алькова.

— Ты узнаешь меня, Пьеро? — раздался голос.

— Ай! — пискнула графиня, натянув на голову одеяло. Два коменданта Парижа смотрели один на другого: один должен уйти, а Мале должен заступить на его место. В окнах спальни уже забрезжил рассвет.

— Нет, — сказал Гюллен, — я тебя не знаю.

— Неужели не помнишь меня, «черного мушкетера»?

— Мале! — выкрикнул Гюллен. — Неужели ты, Мале?

— Да, это я.

— Но что привело тебя сюда... в такую рань?

— Вставай. Сейчас все узнаешь.

— Что такое? — побледнел Гюллен.

— Ты больше не комендант Парижа. Правительство назначило на этот пост меня... Поднимайся! И будь любезен отдать мне шпагу, а заодно выложи и печать штаба Первой дивизии.

Гюллен сел на роскошной постели.

— Я, кажется, служил исправно, — начал бормотать он. — Но если... Впрочем, я привык повиноваться... И если ты говоришь, что надо... Я ни в чем не виноват. Ты сам знаешь, моя верность императору никогда не вызывала подозрений. Нет ли ошибки?

Мале резким громовым голосом оборвал его:

— Хватит блудить словами о верности! Твой император убит в России... Вот тебе и указ сената, подтверждающий мои слова. Если хочешь, я прочту его вслух, а ты пока одевайся...

Мале прочел указ, Гюллен накинул халат. Руки его тряслись, и тут на помощь своему мужу пришла графиня Гюллен.

— А где же приказ? — выглянула она из-под одеяла. — Мой друг, у этого генерала, если он принимает у тебя пост, обязательно должен быть на руках и приказ военного министра графа Дежана... Скажи, чтобы он показал его тебе!

— Да, да, да! — ухватился за эту мысль Гюллен. — Как это я не подумал сразу? Потрудись, Мале, прежде показать мне бумагу от самого Дежана... почему я должен верить словам?

Мале почти с отвращением ответил ему:

— Напрасно не веришь мне, Гюллен. Ну, давай, пройдем в кабинет, и я покажу тебе приказ... от самого Дежана Гюллен провел своего преемника в кабинет

— Посмотрим... посмотрим, — жалко бубнил он Когда же обернулся, прямо в лицо ему смотрело дуло громадного пистолета, направленного точно — в рот!

— Опомнись, — прошептал Гюллен, и, опрокидывая мебель, он начал отступать в глубину комнаты. — Пожалей меня, Мале...

— А ведь ты, Пьеро, был якобинцем, — сказал Мале и выстрелил. — Так вот тебе... как и хотел ты... от Дежана!

Жестоко раненный в челюсть, Гюллен свалился на ковер. Полуголая графиня, забыв о приличии, рванулась в кабинет. Мале пропустил ее и, подумав, дважды повернул ключ в замке дверей.

Теперь генерал Гюллен был не опасен.

* * *

Гораздо позднее Савари вспоминал, что «планы Мале осуществлялись безукоризненно, ни один из батальонов Парижа не оказал сопротивления». Французам, особенно солдатам, была уже безразлична судьба Наполеона — великого из великих.

— Ну и черт с ним! — здраво рассуждали они. — Хоть развяжемся с этой войной да разойдемся все по своим домам...

На улицах слышались возбужденные голоса:

— Наша армия в России погибла полностью! Конечно, в «Мониторе» об этом писать не станут. Это надо соображать самому. Разве не знаете, что Кутузов уже вошел в Варшаву?..

Между тем генерал Дузе, недоумевающий, все еще изучал врученные ему приказы. Советовался с подчиненными:

— Я вижу ряды когорты из окон своего штаба. Да, вот они. Вот и приказы. Но кто мне объяснит, что все это значит?

По словам герцога Ровиго, «Дузе совсем потерял голову и, боясь ответственности, решил покориться» обстоятельствам. Но ему не хотелось подвергать аресту капитана Лаборда:

— Давно причислен к моему штабу! Такой милый, такой услужливый офицер... он ведь может обидеться.

Милый и услужливый офицер (об этом Дузе не ведал) был главным шпионом архитайной полиции Наполеона, которая возвышалась даже над министерством полиции, следила даже за Демаре, даже за Паскье и даже за этим старым дураком — Дузе...

Мале был прав в своих подозрениях: именно капитан Лаборд составлял секретные досье на врагов бонапартистского режима, и сам Мале был хорошо известен Лаборду как «предмет специального наблюдения за его опасным для государства умом...».

Сейчас капитан Лаборд стоял над душою генерала Дузе и несколько свысока внушал ему с приятной улыбочкой:

— Читайте, читайте. Интересно, что там пишут. Кажется, тут что-то и обо мне. Любопытно знать — что?

Дальше
Место для рекламы