Содержание
«Военная Литература»
Проза войны

Пролог

Осенним утром 1907 года катился по Тавриде необычный железнодорожный состав: за паровозом — наглухо запечатанный товарный вагон, следом — открытая платформа, на которой громоздилось нечто внушительное, длинное, укрытое брезентом; и замыкал короткий состав желтый спальный вагон. На крупных станциях эшелон не останавливался да на малых тоже подолгу не задерживался и весь путь от Балтийского до Черного моря одолел за какие-то сорок с небольшим часов. Видно, были обстоятельства, которые заставляли маленький похожий на черного жука паровоз торопко крутить колесами.

Наш эшелон бодро катил по сложным и, увы, неславным страницам истории России. Болью поражения в Японской войне, разочарованием в недавней революции, повальным отречением от опасных, как показала жизнь, идеалов свободы веяло с этих страниц. Но даже когда умирают идеалы, остаются законы механики, по которым крутятся паровозные колеса. Они-то и влекли сейчас за собой платформу с запеленутой в брезент подводной лодкой «Лосось».

Куда? Зачем?

После Цусимы россияне с горечью постигли: флота больше нет. «От флота остались одни адмиралы», — грустно обронил изрядный русский корабел и острослов Кази. Флот нужно было создавать заново.

Но какой? И нужно ли вообще? Мнения троились.

«Россия страна сухопутная, ей нужна крепкая армия, флот вообще не нужен», — гудел горластый дядька царя, великий князь Николай Николаевич. Царь от него отмахивался: нужен флот, нужен.

Другой великий князь, шеф флота Алексей Александрович, мужчина корпулентный, ориентируясь, надо полагать, в основном на свой семипудовый вес, ярился и стоял на строительстве флота мощного, броненосного. Николай II слушал тоскливо: где взять денег? Поди, на эти самые броненосцы Морское ведомство запросит пару сотен миллионов. А после Японской войны казна пуста, как голова этого Алексея Александровича.

Кази — царь к его мнению прислушивался — настаивал на флоте минном, малотоннажном, зато многочисленном. Алексей Александрович — «семь пудов августейшего мяса», как однажды прилепил ему кличку тот же Кази, — сопел и стоял на своем.

— Ваше высочество, — выпалил в сердцах корабел, исчерпав все логические аргументы, — вообразите, что вместо рекрутского набора вы раскормили Голиафа ростом с гору, одели в панцирь — ничто его не берет, — и вдруг накануне сражения он, подлец, обожрался и у него понос — что вы будете делать?

Августейший шеф флота задумался и, честно припомнив, что сам порой оказывался в пикантном положении объевшегося Голиафа, сдался.

Царь облегченно вздохнул и волеизъявил: быть флоту минному и подводному!

Интерес к боевому подводному флоту возник во многих странах как-то сразу, в начале 20 века, века гонки вооружения. Восемь пудов пироксилина, которые одной только самодвижущейся миной Уайтхеда (так тогда назывались торпеды) можно скрытно вмазать в борт противника, — не шутка. А если этих мин несколько? Не все державы делали одинаковую ставку на подводное оружие. Немцы и британцы пока ориентировались на крупные линейные силы. Зато во Франции и Италии фантазия конструкторов Лабефа и Лауренти была неистощима, там вовсю клепались подводные лодки — ныряющие, полупогружные и других оригинальных проектов. «Подводные лодки годятся только для защиты гаваней, — недальновидно заявил тогда обычно дальновидный немецкий адмирал Тирпиц, — пусть иностранцы рискуют людьми и деньгами для этих опытов».

Россия решила рискнуть. И не было в этом ничего странного: так же естественно, как текут со Среднерусской возвышенности к разным морям могучие русские реки, так и нация, разрастаясь по их течению и мужая, исторически закономерно должна была в конце концов к этим морям выйти. Но, овладев морскими берегами, их надо было защищать. И не только с суши, не только с морской поверхности, но и из-под воды. И потому, едва успев выйти в начале 18 века к Балтийским водам, русский человек сразу же стал думать, как овладеть морскими глубинами. В 1724 году крестьянский сын Ефим Никонов исхитряет «потаенное судно», сиречь первую русскую подводную лодку, на палубе которой устанавливает связку медных труб, начиненных селитрой! (Нераскрытая тайна: уж не первая ли это в мире ракетная подводная лодка?). В 1866 году по проекту И. Ф. Александровского строится подлодка с механическим двигателем, работающим на сжатом воздухе, вслед за ним, в 1884 году, С. К. Джевецкий создает лодку с электрическим двигателем, питающимся от аккумуляторной батареи. И все это — в нищей России, в других странах пока ничего подобного нет! Наконец, Иван Григорьевич Бубнов совместно с инженером Беклемишевым конструируют и в 1903 году спускают на воду первоклассную по тем временам боевую подводную лодку «Дельфин», по своим качествам ничуть не уступающую заморским образцам. Русские рвутся под воду. Но Россия была бы не Россией, если бы делала ставку лишь на своих умельцев. Одновременно с выдачей серийного заказа Бубнову были заключены контракты на строительство трех лодок в Германии, у Круппа, а также на дюжину американских субмарин солидной фирмы «Голланд» и не ахти какой солидной лесосплавной (!) конторы Симона Лэка. Странно, не правда ли? Россия покупает оружие за границей. Во все времена ни одна страна мира не желала усиления России. Какого же качества оружие могла ожидать она в подарок от Запада?

Сверхдорогие германские унтервассерботы оказались с сюрпризом: мина Уайтхеда нового образца, 1903 года, не засовывалась в минные аппараты. Аппараты оказались ровно на три вершка короче мин! «О, майн гот, — разводили руками аккуратные немецкие инженеры, — ми сделал, как ви хотел». Действительно, на проектных чертежах стояли согласующие подписи русских специалистов из Морского ведомства. Специалистов, командированных за границу, увы, не по признакам компетентности — по родственным связям. Зато немцы, не имевшие до того опыта подводного судостроения, понаторев на щедром славянском заказе, вовсю пошли строить уже для себя лодки знамени той серии «U».

Американцы же, — о, Веспасианово «деньги не пахнут» янки могли бы смело начертать на своем звездно-полосатом флаге, — урвав за свои субмарины хороший куш из русского несытого морского бюджета, бессовестно выторговали у японцев взятку в три миллиона долларов за обязательство затянуть постройку лодок до окончания русско-японской войны. Обязательство это они «честно» выполнили, а под занавес сняли топографический план Либавского военного порта, где Лэк достраивал свои субмарины, и выгодно загнали этот план германской военной разведке — заодно с секретными чертежами своих субмарин.

Вот так, увы, заканчиваются мезальянсы сопящей кондовой тупости с утонченной подлостью.

Тем временем Бубнов успел спустить на воду пятнадцать своих подводных лодок.

В итоге Россия, уступая лишь Франции, вышла на второе место в мире по численности подводного флота: к концу 1906 года она имела 29 подводных лодок, дюжину из которых, впрочем, через несколько лет пришлось списать в металлолом.

Подводные лодки базировались в Либаве и Владивостоке. Вообще говоря, в те годы их столько раз перебрасывали по чугунке с Запада на Восток и обратно, что у подводников количество наезженных железнодорожных верст во много раз превышало протяженность миль наплаванных. Зато японская и германская разведки приходили в отчаяние от безуспешных попыток постичь смысл этих перебросок. Загадка славянской души, — разводили они руками.

Ах, как были хрупки и ненадежны эти первые ныряющие стальные скорлупки водоизмещением всего-то в 100– 200 тонн. Но на них плавали особенные люди. Прежде всего потому, что они добровольно избрали себе рисковый подводный жребий. И матросы и офицеры. Под таинственный свод моря шли энтузиасты, романтики. Поначалу романтиков были сотни. После гибели экипажа «Дельфина», в 1904 году, половина из них покинула подводный флот. Тоже добровольно. Зато остались романтики мужественные, высшей пробы. Но даже не это, пожалуй, было сутью подводников. Демократизм. Демократизм во взаимоотношениях офицеров и матросов. Немыслимый в условиях флота надводного. Ничто так не сближало людей, как подводная лодка. Одна общая судьба, впрессованная в тесную стальную оболочку, один в скромном кипарисовом окладе образ Николы Морского над глубиномером, один общий! камбуз, один (да извинят меня дамы) красной медью сияющий подводный унитаз и тридцать кубометров отравленного воздуха — поровну, честно, на всех членов экипажа. Фанаберия надводного золотопогонства была бы тут просто смешна и неуместна. Все были на виду друг у друга, все друг друга прекрасно знали и не то чтобы уважали в современном смысле слова, но были крепко привязаны один к другому, ибо «член экипажа подводной лодки, не пользующийся признанием и авторитетом среди офицеров и нижних чинов, — как говорилось в «Положении о прохождении службы в Подводном плавании» от 1906 года, — подлежит списанию с нее». За 13 лет существования царского подводного флота никогда никто из офицеров-подводников не опозорил себя рукоприкладством.

Но покуда я испытывал терпение читателя экскурсом в прошлое, наш эшелон проскочил первый туннель перед Севастополем. Подводники приникли к окнам. В глаза плеснулась изумрудная зелень Севастопольской бухты.

Утром

Алексей Несвитаев, инженер-подпоручик, помощник командира «Лосося», проснулся от привычного корабельного шума; даже не проснулся, только начал всплывать из глубин предутреннего крепкого молодого сна. Над головой, по верхней палубе плавучей базы «Днестр», где жили подводники, ломовыми битюгами громыхали матросы в безразмерных башмачищах, «гадах». Сипло гудели боцманские дудки. Бр-р, отвратительный звук, а, поди, открой Морской устав: исхитрил же некий вдохновенный композитор из этих неэстетичных звуков целую серию командных рулад...

Несвитаев открыл глаза. Боже, ну что они так гремят! У нашего подпоручика побаливает голова. После банкета. Почти непьющий, вчера выпил — по поводу спуска на воду «Лосося». Он снова прикрыл веки. Сегодня воскресенье, можно не торопиться с подъемом.

Ну и спуск был давеча — и смех и грех. Пухлые губы молодого офицера скривились в усмешке: при всем своем добродушии он не лишен язвительности...

Так как операцию по спуску «Лосося» предполагалось провести в режиме строжайшей секретности, то, естественно, к концу недели ажитация вокруг подготовки к спуску, подогреваемая разнотолками вредного, настырного городского обывателя, достигла такого накала, что в конечном итоге о точном времени и месте спуска знал хоть и не весь город, но три четверти его населения; лишь глухие, младенцы и старые маразматики не ведали об этом. Неудивительно, что к началу потаенной операции к запретному месту потянулись не только мастеровые Лазаревского адмиралтейства, — противоположный берег бухты Южной был усеян любопытствующими горожанами.

Новый, за русские хлеб и сало приобретенный недавно у Британии плавучий кран фирмы «Сван-Хунтер и Ричардсон», натужно заскрипев стальной мускулатурой, выдохнул клуб дыма с паром и тяжело оторвал от платформы стотонную лодку. Несвитаев с тремя матросами сидел уже в ялике, готовый, как только «Лосось» приводнится, забраться внутрь, проверить, нет ли где течи. Опутанный сетью тросов, «Лосось» казался снизу жалким, беспомощным. Все шло отлично, но вдруг невесть откуда подкатил сиявший медной трубой флагманский катер «Ростислав» с Главным Командиром флота Виреном, которого никто не ждал. Начальство, руководившее спуском, при появлении ядовитого адмирала пришло было поначалу в легкое замешательство, но тут же, шалея от рвения выказаться перед «Главным черномором», явило великую распорядительность. Десятки ртов одновременно стали выкрикивать совершенно противоположные команды, в воздухе заплескались рукава кожаных и каучуковых форменных пальто, и минуту до того четкая организация превратилась в балаган. Длинный хобот плавкрана дергался то влево, то в право, «Лосось» начал угрожающе раскачиваться. Неизвестно, чем бы это кончилось, если б вдруг не заглохла машина, дававшая крану жизнь. Из окошка крановой будки показалась свекольная от гнева физиономия английского мастера, и сверху посыпались замысловатые ругательства, свидетельствующие об успешном освоении англичанином богатств народного языка россиян.

Свирепый Вирен одобрительно кивнул заморскому спецу и резюмировал его английские годдемы и русский мат парой своих сочных оскорблений в адрес оплошавших распорядителей. После этого все руководство спуском было поручено старому заводскому такелажнику Филиппычу. Тот за шесть с половиной минут завершил операцию, а через час, приняв от Несвитаева в презент варварски полную кружку спирта, который подводники почему-то называли шилом, пренахально хвастал, что, мол, кабы не ихние высокородия, он-де эту муру закруглил бы в пять минут...

Тихонько постучавшись, в каюту бочком вошел крупный Павел Бордюгов, вестовой Несвитаева, моторист с «Лосося». Покосился на своего начальника, лежащего с полузакрытыми глазами, понял, не спит, наблюдает; аккуратно повесил на спинку кресла выутюженный сюртук с узкими серебряными погонами инженера, смахнул ветошкой невидимую пыль со стола. Переминаясь, вежливо кашлянул: какие, мол, указания на сегодня?

— Что, Павел, как вчера гульнулось? — улыбнулся Несвитаев.

— Дома у мамаши был, — хмуро ответил тот.

— Ах да... — офицер чуть смутился, забыл, его вестовой — единственный среди экипажа местный, севастопольский. — Ну, а мамаша как поживает?

— Поживает как поживает, — неохотно ответил матрос, но тут же махнул рукой и сказал: — Да что уж там, все равно вы узнаете. Плохо мамаша поживает. Горе у нас. Братуху моего старшого, Степана, повесили намедни.

— Ка-ак повесили?

— А вот так вот, за шею! В общем, ваше благородие, эсер был брат. Два месяца тому участвовал в покушении на какого-то военного прокурора, и вот. — В голубых глазах Павла тоска и растерянность, — вы бы, ваше благородие, лучше себе какого другого вестового подыскали.

— Вот что, Павел, — Несвитаев сел в постели, — да сядь ты, сядь, не топчись. Глупости насчет другого вестового оставь. А сейчас иди к боцману, скажи, я отпустил тебя до затрашнего утра. Побудь с матерью. Постой. Отдай вот это матушке.

Он вытащил из мундира, вложил в нагрудный карман робы вестового несколько синеньких пятирублевок.

— Да бери, бери, Паша, не на выпивку даю — для матери твоей. Ведь мы с тобой побратимы в некотором роде, так ведь?

— За заботу да ласку спасибо, Алексей Николаевич, а это — пустое это.

Павел упрямо мотнул головой и, выложив на столешницу деньги, вышел.

Они действительно были побратимы: три года назад Бордюгов спас Несвитаеву жизнь — во время катастрофы «Дельфина» вытащил захлебнувшегося подпоручика на поверхность.

Первый визит к Нептуну

Через десять дней у плавпричала в бухте Южной рядом с «Лососем» стояла уже вторая американская субмаринка — «Судак».

Присыпанный снежком «Судак» стоит, не шелохнется, а «Лосось» с утра будто ожил: внутри что-то утробно урчит, корпус вздрагивает, из зарешеченной круглой дыры позади рубки — голубой шлейф бензиновой гари. Нынче «Лососю» предстоит впервые окунуться в черноморские волны. С высокого борта «Днестра» дивятся матросы-надводники: такое махонькое суденышко «Лосось» — мальчишка соплей перекинет — а поди же, с утра в эту прорву пятый воз разной утвари вваливают. Невдомек флотским: у подводной лодки лишь одна пятая корпуса над водой, оттого и кажется игрушечной. Отрядный коняга Кингстон, доставив очередной воз на пирс, прядет ушами, фыркает раздраженно: к духовитому перегару от флотских привык, но бензиновая гарь явно не по лошажьему нутру.

Внутри лодки душно, жарко, пахнет горячим машинным маслом, красками, парами аккумуляторной кислоты. Тусклые электрические лампочки высвечивают фантастическое нагромождение механизмов, приборов, сплетенных в змеиные клубки трубопроводов, кабелей. Попавшего впервые в эту железную утробу берет оторопь: матерь божья, да тут ступить негде, не то чтобы работать и жить. Но при всем кажущемся хаосе здесь нет ничего лишнего, рационализм в компановке инженерных хитросплетений достиг тут совершенства.

Несвитаев с трюмным квартирмейстером Сорокиным возятся с главным осушительным насосом: неисправен насос. Инженер все эти дни докладывал — нельзя с такой неисправностью в море выходить — куда там! Завотрядом Белкин — опытный, казалось бы, подводник — балагурит: на носу, мол, б декабря, Николин день, тезоименитство царя, Вирену-де неймется телеграфировать государю о досрочном вводе в строй Черноморской эскадры первой подлодочки — окунемся уж как-нибудь, порадуем державного вождя флота.

В машинном отделении кондуктор Горшков взъелся на моторного квартирмейстера 1 статьи Павла Бордюгова, вестового Несвитаева:

— Почто давеча масло в циркуляшке не проверил? Внушал я тебе? Видно, креста на тебе нет.

— Крест не обязательно, — возражает тот, — лишь бы бог в душе был.

— В душе, говоришь? Ну погоди, возвернемся с морей, ужо я тебе организую в бога душу!

Кондуктор последнюю фразу шепчет яростно, но воровато озирается и осеняет рот крестным знамением: ругань, божба на военном судне, тем более на лодке — ни-ни!

Сверху, в круглом проеме входного люка черным лаком сверкнули модные узконосые, на низком каблуке, штиблеты, и сам капитан-лейтенант Белкин явился в лодке — щеголеватый, с лихо закрученными вверх усами. Глянул из-под короткого нахимовского козырька фуражки искристо и шало, бодро спросил:

— Ну что, водяные черти, нырнем?

Встретился с нехорошим взглядом инженера Несвитаева, нимало не смущаясь, добавил:

— Представляешь, Алеша, нас в городе, оказывается, вот уже неделю, как зовут водяными чертями. И почему? Недавно у вокзала, за ночлежкой некоего Кассиди, нашли убитую девицу. Так одна бабка на базаре заявила: дело рук водяных чертей с самотопа-нырялки. И весьма убедительно аргументировала обвинение: какой, мол, порядочный человек полезет под воду — только головорез отчается на такое! И весь город подхватил: «водяные черти».

Завотрядом говорил пустяки, а сам выжидающе глядел на инженера.

— Николай Михайлович, нельзя с такой неисправностью погружаться, — честно сказал Несвитаев.

— Все то, что гибель нам сулит, для сердца смертного таит неизъяснимы наслажденья, — небрежно обронил Белкин. — По местам стоять, со швартовых сниматься!

Отдав команду на выход в море, Завотрядом направился в корму к матросам, — невозмутимый, самоуверенный. Но кто-кто, а Несвитаев знал: на душе у Николая Михайловича сейчас скверно.

«Лосось» никак не хотел уходить под воду. Весь водяной балласт принят, но лодка словно зацепилась горбом рубки за свод моря. А море сегодня красивое на редкость, будто не декабрь стоит, а ранняя осень — не шелохнется густо-синяя пелена его. С катера-отметчика и неуклюжего киллектора-спасателя (черти его по воле Вирена принесли!) десятки пар глаз с любопытством и тайным, может быть, злорадством следят за тщетными попытками водяных чертей нырнуть. Смехота! Выпуклый глаз перископа затравленно озирается по сторонам, порою в его зрачке яростно вспыхивает пойманный солнечный зайчик.

— Ну что, лавровенчанные, погрузимся мы нынче, или нет?

В голосе самолюбивого Белкина — вибрация туго натянутой струны.

Андреев, командир лодки, молчит. Несвитаев зло шлепнул перчаткой по гильзе «минимакса», огнетушителя.

— Я же предлагал, Николай Михайлович, бросить дополнительно в трюм тонну чугунок: черноморская вода гораздо плотнее балтийской.

— Тэ-экс, — Белкин задвигал желваками скул, — принимать воду в трюм!

— Николай Михайлович! — взмолился Андреев. — Принимать воду в трюм!

И черноморская вода, объявшая тело «Лосося», утробно урча, ворвалась в него через открывшийся кингстон. Стрелка глубиномера дрогнула и медленно поползла вверх: полсажени... сажень... Море сомкнулось над субмариной.

— Стоп принимать, — скомандовал Несвитаев. Из трюма слышалось пыхтение матроса, закрывающего кингстон, но урчание воды не прекращалось, усиливалось.

— Стоп принимать! Закрыть кингстон! — почти в унисон крикнули три офицера.

— Не закры-ыва-ется! — донесся снизу натужный голос трюмного машиниста.

Лодка быстро погружалась. Врывающаяся в нее вода уже не урчала, она шипела, грозно гудела, будто захлебывалась в злобном торжестве.

Белкин прыгнул в трюм, Несвитаев, не думая, автоматически, запустил осушительный насос, хотя и знал о его неисправности, одновременно рванул клапан на продувание балластных цистерн. Но было уже поздно: резкий треск — это пошли рваться балластные цистерны, которые в те времена размещались на лодках внутри прочного корпуса.

— Глубина пять сажень... шесть... семь, — срывающимся голосом все быстрее и быстрее докладывал квартирмейстер Сорокин.

Андреев и Несвитаев, не сговариваясь, лихорадочно отворачивали по обоим бортам стопора сброса аварийного балласта в пять тонн. Поможет ли? Поди, «Лосось» засосал в себя уже с десяток тонн воды. Аварийный стопор заклинило где-то посредине. «Сегодня все против нас», — тоскливо мелькнуло у Несвитаева.

Весь экипаж сознавал, что обречен, но паники не было. Дрожащие губы шептали молитву заступнику моряков, Николе, но руки не мельтешили в крестном знамении — каждая пара судорожно вцепилась в то, за что ей надлежало держаться по погружному расписанию.

А море с ревом врывалось внутрь аварийной субмарины, и «Лосось» в полном соответствии с законом Архимеда шел ко дну. Дифферент{1} резко увеличивался на корму. Толчок — и лодка пошла валиться на ровный киль: грохнулись на дно. Вода из кормового отделения хлынула теперь в нос, яростными кобрами зашипели залитые оксилитовые шашки{2}. «Если морская вода попадет в аккумуляторы — нам крышка, задохнемся от хлора, даже при условии, что у подволока останется приличная воздушная подушка», — отметил про себя инженер.

Мысль Несвитаева лихорадочно работала: он не главный на лодке, но он инженер, он должен, обязан что-то придумать, обязан! — порывисто перевел дыхание... он дышит?., дышит... воздух! А если дать воздух внутрь лодки?!

Несвитаев рванулся к воздушному клапану. «Если и этот заклинит, вырву зубами!».

Клапан открылся легко. И в полузатопленную братскую могилу резко ударила тугая струя, воздуха под давлением двести атмосфер. В его яростном звоне потонули все остальные звуки, уши сразу заложило колючей ватой, в голове что-то хрустело, глаза лезли из орбит.

Схлестнулись две стихии, вода и воздух, сила давила грудью на силу и побеждала большая. Вода еще продолжала поступать, но уже медленнее, вот она остановилась и — не верилось глазам — пошла вниз! Воздух упругими своими ладошками выталкивал из захлебнувшегося «Лосося» разбойно вторгшееся море.

А Несвитаев, вместо того чтобы смеяться, туповато уставился на Белкина, стоящего по грудь в воде: только что тот нырял с головой, а усы у него по-прежнему торчат вверх пренахально — как это он, чертяка, достигает?

Облегченный «Лосось» стремительно рвался из подводных хлябей наверх, к солнцу. Вот он подскочил над морем чуть не до киля, ухнул на сажень вниз, снова подскочил — и закачался, успокаиваясь, — черный, гладкий, блестящий, как вынырнувший кит. Под брюхом у него что-то лязгнуло: то соскочившая со штока тарелка сама села в гнездо, и зловредный кингстон закрылся. А внутри лодки, куда никогда не заглядывало солнце, будто солнечный луч высветил на гипсовых масках вынырнувших из преисподней водяных чертей жалкие, вымученные улыбки.

Современный подводник улыбнется: эка невидаль, воду воздухом вытолкнули — хрестоматия! Но в те времена нужно было в разных морях утопнуть полдюжине субмарин, прежде чем на русском «Лососе» впервые догадались применить сжатый воздух для борьбы с водой.

Белкин, хлюпая разбухшими штиблетами, метнулся по трапу вверх. Не дожидаясь, покуда отравится избыточное давление, отдраил люк. Хлоп! — пробкой из бутылки шампанского выбросило его воздухом из шахты люка — чудом шею не свернул. Ошалело глянул в синее небо, жадно глотнул терпкую свежесть зимнего морского воздуха, блаженно закатил глаза и, выдробив каблуками по железу бешеную чечетку, замысловато выругался (надо отдать ему должное — выругался в свой адрес). Провентилировав таким способом свою душу, глянул вниз, увидел в люке кудлатую голову Андреева.

— Боренька, нечего тебе здесь делать, падай вниз, внуши всем православным: все что сейчас было — не было этого, провели практическое учение. Усек? И — по стакану шила каждому, дабы не простудились. Да, спроси у Алексея, можем ли топать самоходом?

К «Лососю» подскочил на катере-отметчике Новицкий, Начальник отряда минных судов, которому подводники подчинялись.

— Поздравляю, Николай Михайлович, с первым погружением в волны таврические! Все в порядке, надеюсь?

— Спасибо, Аполлон Григорьевич, все преотлично! Погрузился на одиннадцать сажен, дальше дно не пустило.

— Тэ-экс, — протянул Новицкий, видимо, соображая, много или мало одиннадцать сажен для «Лосося», — а почему у вас, Николай Михайлович, вода из-под фуражки бежит?

— Это... а это, когда у меня мысли бурлят в голове, предпочитаю остужать голову морской водой, отнюдь не кельнской!

Капитан 1 ранга, питавший, как знали все в отряде, слабость к духам и о-де-колонам, махнул рукой на дерзость, знал уже: связываться с Белкиным бесполезно. Катер отвалил.

А еще говорят, нет чудес на свете: бензомотор завелся! Русский проект инженера Луцкого, овеществленный германской фирмой Даймлера, работал безотказно. Оплошавший давеча Павел Бордюгов во время аварии отличился: когда вода хлынула в машинное отделение, с ловкостью непостижимой успел перекрыть все пять клапанов на бензосистеме. А уж как цистерну не раздавило при таком давлении — об этом ведали разве что господь бог да русский корабел-работяга, который, полагаясь не столько на заморские чертежи, но больше на ремесловое чутье свое, скроил бензоцистерну из стального проката толщиной вдвое большей супротив хлипкой американской задумки. Теперь Бордюгов гордо восседал в машинном отделении на закрытом унитазе (у мотористов-подводников, из-за отсутствия сидячих мест вообще, самым почетным местом всегда был унитаз) и блаженно ухмылялся: похоже, Несвитаев явно переплеснул в кружку своему вестовому. А кондуктор Горшков почтительно держал грязной щепотью ножку консервированной курицы перед героем — на заедку.

«Лосось» уже скользил по Южной бухте, а Николай Михайлович, стоя на мостике, все терзался вопросом: почему не его, Белкина, не Андреева — не их, морских специалистов, — а именно инженера Несвитаева в критическую минуту осенила мысль, которая спасла всех? Подводник с немалым опытом — лихой, горячий, скорый на решения, гордый и независимый до дерзости — Белкин был человек честный, справедливый и думающий. И снова, и снова всплывала начисто отвергаемая им прежде, до Цусимы, мысль: а ведь инженеры, «березовая братия», лучше нас, золотопогонников, соображают в таком деле, как борьба за живучесть корабля, тем более подводной лодки.

Дальше
Место для рекламы